Она написала революцию

Сезон вступительных экзаменов по традиции оставляет с парой седых волос и желанием бурчать о современной молодежи. Делиться конкретными цитатами, от которых мы все кафедрой задыхались и плакали, я не буду (приватность, все дела), но три тренда отмечу. Во-первых, незабвенное "подкаст Юрия Лотмана". Одно из заданий к интервью — прочитать или посмотреть что-то из списка, в котором есть Лотмановские "Беседы о русской культуре". И вот приходят к нам абитуриентки, которые радостно сообщают, что "посмотрели подкаст Юрия Лотмана". Отставим даже в стороне удручающий меня лично факт, что видео-версии подкастов сделали нормальным само выражение "посмотреть подкаст"; здесь происходит следующий шаг — любой видео-материал лекционного формата превращается в подкаст. Ю. М. был бы, наверное, удивлен, если бы узнал, что он подкасты записывал... Во-вторых, повсеместное и неуместное использование слова "информация". Вместо "узнавать", "учиться" и прочих глаголов они говорят и пишут "получить информацию", выдавая предложения в духе "я люблю читать книги, потому что таким образом можно получать новую информацию". Это меня раздражает не только языковой корявостью, но и (возможно в большей степени) подходом к обучению, который такая формулировка как бы подразумевает: вместо знаний у нас информация. В-третьих, множественное число от слова "текст" — "текста". Писать текста, читать текста... У меня, к счастью, в этом году текста выскочили только один раз; у коллег — раза четыре. А вы знаете, как тяжело лицо держать, когда вам четвертая абитуриентка подряд про прочитанные ей текста рассказывает?..

История женщин в Советском Союзе: попытка библиографии Вопрос «что почитать по теме X» чаще всех задают в комментариях и в личке этого канала. Особенно часто меня спрашивают об истории советских женщин, что ожидаемо, ведь это один из моих главных научных интересов: на эту тему я написала докторскую диссертацию и сейчас пишу книгу. Списками литературы я в канале делюсь охотно (коллекцию подобных подборок ищите вот здесь и вот тут). Но в этот раз захотелось сделать сделать чуть более амбициозную вещь, о которой я думаю уже довольно давно: собрать an ultimate bibliography для тех, кто хочет всесторонне понять опыт женщин в СССР — политический, социальный, культурный, телесный. Получилось, как всегда, совсем не ultimate, а с миллионом зазоров, умолчаний и всевозможных недостатков, но как попытка, наверное, засчитывается. Ловите библиографию, в которой вы найдёте литературу по разным периодам, частям Советского Союза, а также по тематическим блокам. Из неё вы узнаете о ряде центральных дискуссий, которые ведутся в нашем поле — о статусе и реальном положении женщин при социализме, агентности, различии женского опыта и других темах. Сохраняйте к себе, применяйте в своей научной и преподавательской практике, проклинайте, шепчите на ухо возлюбленным, — общем, используйте её как в голову придёт. И не стесняйтесь дополнять подборку в комментариях: я конечно же забыла упомянуть ту самую самую главную статью, о которой всем тоже нужно узнать (и мне в первую очередь!). Полностью библиография доступна тут: https://syg.ma/@antiuniviersitet/istoriya-zhenshchin-v-sovetskom-soyuze-bibliografiya Пара комментариев: 📥 В библиографии фокус сделан на СССР, но я старалась также добавлять литературу по другим социализмам — для контекста, сравнительной перспективы, понимания закономерностей, свойственных разным государственным социализмам XX века — и сходствам и отличию советской ситуации. 📥 Хотя заявлен фокус на женщинах, эта библиография включает специальный раздел о мужчинах и маскулинностях. Зачем? Потому что невозможно понять жизнь женщин и специфику советских фемининностей без хотя бы поверхностного знакомства с «мужским вопросом». Тут, на самом деле, у исследователей есть разные позиции; я настаиваю, что гендерные отношения важно рассматривать холистически, учитывая взаимное влияние разных элементов этой системы, и разговор о маскулинностях, а также о квир-опыте, тоже выделенном в отдельную секцию, позволяет нам к этой холистике приближаться. 📥 Как можно увидеть, литература в подборке на двух языках — русском и английском. Надеюсь, в обозримом будущем я смогу добавить ещё и немецкий. На английском литературы больше по той простой причине, что это поле лучше развито в англоязычной академии, чем в русскоязычной — просто больше внимания к теме, больше авторов (хотя, конечно, в России есть и свои прекрасные исследователи по теме, уже несколько поколений). 📥 Какие-то темы в библиографии даны более подробно, какие-то набросочно. Тут я руководствовалась в том числе своей специализацией (темы, которые я разрабатывала в деталях), а также весьма субъективными интересами: связка между гендером и детской/юношеской культурой, советский государственный феминизм в контексте транснационального женского движения, советский квир — это на сегодня наиболее интересные мне области. 📥 В библиографии нет ссылок на сами статьи и книги, не подвешены документы с ними, но могу сказать, что абсолютное большинство перечисленных источников можно легко найти на таких ресурсах, как sci-hub, Anna’s Archive и т.д. А иногда и просто в отрытом доступе. 📥 В подборке можно найти только исследования, тут нет первоисточников. У меня есть идея создать отдельную подборку первоисточников по истории женщин в СССР, но это скорее план на будущее. А пока рекомендую заглянуть в прикреплённый пост и прочитать удивительное женское свидетельство — рассказ об опыте аборта в позднем СССР, найденный мной в процессе работы с архивом ленинградского самиздатского журнала «Женское чтение» и впервые с конца 1980-х перепечатанное изданием Vmesto Media. #книгимедузы

Зачем отдыхать летом, если можно вместо этого идти по библиографическому списку про женщин в СССР от Эллы Россман 😍 (Очень в тему к моим метаниям — переписывать ли статью про Ольгу Форш и женский вопрос в ее творчестве так, чтобы она была более историческая и вписывалась в журнал X [куда я ее изначально и посылала и который терпеливо год ждал мои правки] или признать, что быть ей историко-литературной [хотя я конечно продолжу настаивать, что на самом деле это интеллектуальная история на частично литературных источниках] и перенаправить в журнал Y.)

Общеизвестный факт: эссе Вирджинии Вулф A Room of One's Own родилось из лекций, прочитанных ей в Кембридже в октябре 1928 года. Менее известный факт: в том же самом октябре 1928 года Ирена Кшивицкая опубликовала статью "Женская тарабарщина, или переизбыток стиля" (Jazgot niewieści czyli przerost stylu) в варшавском еженедельнике Wiadomości Literackie, запустив тем самым спор про чрезмерно метафорическую прозу, которая вроде бы как и не специфически-женская проблема, но вроде как и да. Совершенно бесполезный факт (но совпадение красивое): Кембридж и Варшава лежат (более-менее) на одной параллели. Всё это и многое другое можно найти в моей свежеопубликованной (в open access!) статье Feminisation of (thought) style? Gendered epistemologies of literary criticism in interwar Poland. В фокусе критические тексты собственно Кшивицкой, Марии Кунцевичовой (которая защищала метафоры) и Станиславы Пшибышевской (ну куда без нее) — под соусом феминистских теорий знания и Людвика Флека (которым я не на шутку увлеклась, работая над статьей). Отдельный повод для гордости — публикация в журнале по "общей" интеллектуальной истории, а не в загончике для женщин и/или для славистов. Ничего не имею против тех и других (а вместе вообще замечательно), но для меня принципиально важно именно выносить такие "местечковые" сюжеты на уровень условного перечитывания Локка или переосмысления Декарта.

Hot take by Ewa Domańska (аплодировал весь зал уставших академиков).

Очень рада сообщить, что наш сборник “Женщины-философы и Россия” вышел - сначала в онлайн версии! Основной вопрос, который был драйвером конференции, которую мы начали планировать с Алисой ДеБласио и Оксаной Гончарко в 2021 году, был: почему в русскоязычном философском каноне женщины практически отсутствуют? Да, женщин-преподавательниц философии очень много, и ощущения непредставленнности, вроде бы, не возникает. Однако книги, учебники, методические пособия — все то, что можно назвать практиками памяти, каноном, передачей опыта — где были женщины в них? Во введении к сборнику мы попытались очертить это пока еще складывающееся поле философии женщин и увидеть, каким образом многие из этих фигур оказались вытеснены из философской памяти. За этим исчезновением стоят разные истории: репрессии, ГУЛАГ, эмиграция, изгнание, институциональное молчание. Ссылка на сборник на сайте Брилль: https://brill.com/display/title/73273?language=de&srsltid=AfmBOorrRbm3c1z9lnWqg65fovdZuqZgS0gpg2ZelZCZ0_ArbbCHuq13

Выход этого сборника — отличная новость и долгожданный ответ "an overwhelmingly male roster", каким является The Palgrave Handbook of Russian Thought.

Пока я бегала кругами от одного дедлайна к другому, на сайте Bloomsbury появилась моя книжка. Все еще немножко грущу от того, что обложка не КРАСНАЯ, but we can't always win.

Нашла себя в acknowledgements к второму изданию The Historical Novel Джерома де Грута — вот он мой великий вклад в науку, теперь можно и на пенсию (уже сутки не могу перестать улыбаться).

Я обычно избегаю в интернете высказываться по острым вопросам и если вижу, что кто-то ужасно, невыносимо, mind-bogglingly неправ, то делаю три медленных вдоха-выдоха и иду к морю орать на волны. Но тут у меня накопилось и вообще я на этой неделе сдала статью, которую больше года переписывала, так что в каком-то смысле заслужила моральное право орать текстом на экране. А орать мне хочется про позицию, которую я наблюдаю в высказываниях, скажем аккуратно, "русскоязычной либеральной интеллигенции" (мысленно добавьте сюда еще больше кавычек — я говорю скорее о типаже, чем о строго социологически очерченной группе), что наука и те, кто ей служат, живут и должны жить сами по себе, в пресловутой башне из слоновой кости. Из этой позиции выводятся два типа высказываний, разного уровня отбитости. Первый тип — про то, что ученый обществу ничего не должен и единственным его этическим принципом должна быть честность в исследовании. Не поймите меня неправильно, у меня тоже скулы сводит от той части грантовых заявок, где нужно объяснить, как именно ваше исследование античных рукописей создаст пятьдесят рабочих мест и снизит заболеваемость раком (и вообще см. этот твит про Покока и Гиббонса). Но вместе с тем, уж простите, we live in a society, и пока это самое society своими налогами так или иначе спонсирует наши личные интересики (давайте уж будем честными), какой-то возврат быть должен. (Если у вас есть личный патрон или generational wealth, которые вас кормят, пока вы анализируете три десятка версий одного текста, к вам вопросов нет, ну кроме общеполитических вроде источника происхождения этих самых средств.) Кроме того, такие высказывания (как и вся позиция, о которой идет речь) подразумевают, что приращение абстрактного общечеловеческого знания — это (1) безусловное благо и (2) безусловное право. Мы как человечество, якобы, имеем право узнавать, и это право перекрывает все этические вопросы. Я даже не буду опускаться до уровня рассуждений о Менгеле et al., останусь в гуманитарном болоте: исходя из этой предпосылки, наследник писателя N, который, вопреки воле писателя, не уничтожает его документы/черновики/etc, а сохраняет их и делает доступным ученым — однозначно молодец, потому что мы живые имеем больше прав, чем он мертвый, и наше желание изучать писателя перекрывает его желание не быть узнанным с этой, черновиковой, стороны. Я понимаю желание знать, прекрасно понимаю; я фанат переписок, которые не для моих глаз были созданы. Но мне хватает совести признать, что это желание — даже в сочетании с абстрактным множеством человеческого знания, которое таким образом расширяется — никоим образом не является неоспоримой этической высотой, которую никто не смеет трогать. Второй тип высказываний имеет несколько меньший body count, но бесит ничуть не меньше. Его я наблюдала в ряде недавних некрологов, и сводится он к идее, что так велик был ученый M, так поглощен наукой, что всякую административную работу он презирал и никогда ей не занимался. Конечно, вычитывать авторскую интонацию через буквы на странице — дело рисковое, но мне во всем этом слышится некое восхищенное придыхание (такова уж специфика жанра некролога), особенно в сочетании с внушительным списком научных работ ученого М. А когда мне слышится придыхание, то я сразу хочу спросить: а кто готовил ужин Адаму Смиту занимался административной работой за великого ученого М? Поскольку ассистентов sensu stricto у гуманитарных специалистов ну очень мало, то это скорее всего была — да, именно была, потому что чисто статистически это скорее всего была женщина — коллега, которая не написала три тысячи великих научных трудов в частности потому, что занималась административным обслуживанием гения, у которого выборочная аллергия на бумагу. (В такие минуты я с восхищением вспоминаю коллегу, которая мне честно сказала, что в свои исследовательские проекты мужчин не приглашает. Риски перевешивают возможные выгоды.) Всё, прооралась, пойду смотреть на море.

Поэзия сносок.

Лекция Women as Writers, прочитанная Сильвией Таунсенд Уорнер в 1959 году (PDF в комментариях), содержит множество хлестких замечаний о гендерной стороне не только письма, но и мироустройства в целом, но два наблюдения я вспоминаю особенно часто. Первое — про способность к "би-локации", т.е. быть одновременно в двух местах. Хотя сегодня пишущая женщина и не нагружена приписываемым ей врожденным моральным превосходством, ей приходится иметь дело с приписываемым физическим превосходством, что тоже может быть обременительно. Есть, к примеру, би-локация. Всем хорошо известно, что женщина может находиться в двух местах одновременно: за рабочим столом и у стиральной машины. Она может практиковать и ментальную би-локацию, ловя ускользающее от нее причастие и одновременно диктуя: «Нет, не Хоббс, а Нокс. А адрес — Далмени Кресент, 17». Ее ум столь обширен, что он может одновременно следить за сложной цепочкой мыслей, помнить, что там нужно было сказать электрику, отвечать на телефонные звонки, следить за временем и не забывать про картошку. (Моя научная руководительница редко комментировала какие-то цитаты из моей диссертации, не относящиеся к истории идей, но здесь она не могла не сказать, насколько это все relatable.) И второе — про то, что требуется, а что не требуется от женщин. Но я иногда задавалась вопросом, склонны ли женщины вовсе к литературности. Этого от них не требуют в обязательном порядке, и возможно, обнаружив что-то, что от них не требуют, они благодарят Господа и проходят мимо. В этот праздничный день, желаю всем, идентифицирующим себя с женским гендером, чтобы, во-первых, нам поменьше приходилось прибегать к би-локации, а во-вторых, чтобы мы находили время и силы на те хорошие вещи (например, литературность), которые от нас не требуют.

На Goodreads два отзыва на Ostatnie noce ventôse'a и они вот такие. Половина меня трясется от гнева за Пшибышевскую, закатывает глаза и бормочет, что культура отзывов мертва. Вторая половина радостно хихикает, представляя, как красиво это будет смотреться в презентации на конференции.

Главным перечитыванием для статьи стала, вполне предсказуемо, The Gender of History Бонни Смит. Мне не особо близка её призма trauma history в отношении женщин-историков, но главы про формирование исторической профессии (как штуки глубоко гомосоциальной) в семинарах 19 века – и как из них вырастает специфическое понимание "объективности" – просто великолепны. Отдельно меня зачаровывает часть про Атенаис Мишле, второй жены Жюля Мишле, которую французская историография превратила в "абъюзивную вдову" (Смит про это публиковала отдельную статью). Сразу предупреждаю, что после прочтения все первое поколение школы Анналов становится таким... неприятненьким (justice for Lucie Varga). В связи с этим мне подумалось, что в западной русистике, наоборот, существует некий культ вдовы, в первую очередь вдовы писателя (Надежда Мандельштам, Елена Булгакова – см. The Widows of Russia and Other Writings Проффера), которая сохраняла его архив вопреки всему. Хотя, возможно, это распространяется только на 20 век и тех женщин, с которыми те самые западные русисты общались лично, потому что рассуждения о Наталье Гончаровой, Анне Достоевской, Софии Толстой частенько вписываются в схему abusive widow.

11 февраля празднуется International Day of Women and Girls in Science, и он, как следует из названия, про женщин в STEM, где им сложно и дискриминационно (не то что этим вот барышням в humanities). Ноль осуждения, миллион воль поддержки. Но в национально-языковых контекстах, где для всяких наук, независимо от их "твердости" словно одно, случается путаница. Еще в прошлом году я заметила, что все мои гуманитарные коллеги на фейсбуке что-то писали о своих достижениях в честь Naised teaduses tähtpäev. В этом же году мне написала университетская outreach-специалистка и спросила, не хочу ли я к празднику сочинить какую-нибудь небольшую статью. Я, умирая под горой подготовки к новому семестру и нервно высчитывающая, какие дедлайны можно сдвинуть, а какие совсем нельзя, ответила что-то в духе, что статью я не потяну, но если они какое-нибудь околоинтервью хотят, то можно попробовать. Специалистка прислала мне вопросы: про женщин-историков, конструирование знания, гендер в академическом дискурсе... Следующие два дня – как в тумане. Очнулась только сейчас, настучав без малого две тысячи слов (для меня этого много – в отсутствие предварительного плана и с необходимостью параллельно начитывать-перечитывать десяток статей по теме, отвечая еще на все рабочие имейлы). Не самый блестящий мой текст, но учитывая спонтанность этого припадка, я все равно довольная. Беспокоят меня два момента. Во-первых, как специалистка будет это на эстонский переводить. Не хочу тут растопыривать пальцы и рассуждать про свой неповторимый стиль, но стиль там все-таки есть, и чтобы его в эстонский уложить, синтаксис надо ломать бульдозером. Будет обидно, если текст просто через AI прогонят. Во-вторых, в статье я цитирую данные, согласно которым в Эстонии до 1944 года вообще не было женщин-историков в академических институциях, а в 1955 их число составляло 40%. И я, конечно, постаралась окружить это замечание всеми необходимыми реверансами и прочими критическими оценками, но страх, что меня покусают, если я не добавлю капслоком "ОККУПАЦИЯ ЭТО ПЛОХО" все же велик.

Мои исследовательские планы на 2026.

В этом году я очень мало писала (в канал), потому что много писала (по работе). Правда в итоге публикаций за 2025 год у меня все равно нет, потому что это дело небыстрое. (В фильме After The Hunt меня больше всего возмутила сцена, где героиня Джулии Робертс говорит мужу, что вот надо срочно дописывать статью, чтобы в этом месяце опубликоваться. Сразу видно, что никто причастный к сценарию не понимает, как это работает, а только выучили присказку про publish or perish.) Следующий год, надеюсь, будет для моего CV (и самооценки) пощедрее: книга сдана; одна статья для сборника сдана, а другая – мой любимый и многострадальный долгострой – в очередной раз submitted; не говоря уже обо всем остальном в процессе (но это уже на 2027, потому что см. выше). У меня в этом году спросили, если бы я могла заниматься только одним из двух – исследовательской работой или преподаванием, – что бы я выбрала, и я даже себя удивила, как быстро я ответила, что первое, конечно первое, совершенно точно. Я (все еще) очень люблю преподавать и считаю, что ученым надо заниматься и тем, и другим, но усталость от полноценной лекторской позиции (да к тому же главы учебной программы) за этот год, конечно, накопилась, а новое исследовательское поле (загаданное год назад) так и осталось непаханым (а точнее – даже не найденным). Из больших достижений года (помимо книги) – сданный экзамен по эстонскому языку на уровень B2, причем с подготовкой в ускоренном темпе, потому что вбила себе в голову, что надо вот прямо сейчас. (Правда вчера эстонская миграционная служба прислала под елочку письмо, которые мои планы, связанные с этим B2, хорошо так подпортило, но результаты, к счастью, бессрочные, так что пусть лежит до лучших времен.) А еще я решила, что мне нужно социальное хобби, и начала заниматься балетом, но все равно ни с кем в группе не разговариваю, потому что когда пытаешься балансировать в ретире, тут не до разговоров... В 2026 году хочу пожелать себе больше фокуса и меньше отвлечений – и времени книжки читать.

В конце семестра хочется только ложиться и умирать, но студенты все-таки (иногда) возвращают желание жить. Вчера провела последний семинар в рамках "Введения" для первокурсников Liberal Arts. Они делали презентации на "общегуманитарные" темы, и разумеется речь зашла и об AI (до Гитлера в дискуссии тоже дошли — ставим галочку), и я была приятно ошарашена, что большинство группы (из 12 человек) не просто скептичны в отношении AI, но радикально против его использования в творчестве (чуть не до слез) и повседневной жизни. Тех полтора человек, которые высказывались в защиту, чуть не заклевали, так что мне аж пришлось модерировать дискуссию, хотя душа, конечно, пела. Люблю эту группу ужасно, они замечательные.

В букинистическом магазинчике в Вашингтоне нашла полное собрание – два тома под одной мягкой обложкой – Notebooks Кэтрин Мэнсфилд за смешные пятнадцать долларов. Внутри – фактически все сохранившиеся рукописные и машинкопечатные тексты КМ, кроме писем и манускриптов опубликованных работ; т.е. записные книжки и отдельные листы бумаги, life-writing и собственно writing (черновики) вперемешку. В начале в качестве иллюстрации показаны две фотокопии из ранних тетрадей, и сразу становится очевидным подвиг редакторки Маргарет Скотт, которая все это год расшифровывала и транскрибировала: почерк у КМ ужасный. (В Вашингтоне я оказалась по очевидным рабочим причинам, так что если вы на ASEEES, вы знаете, где меня найти.)

Карен Хеллексон в The Alternate History: Refiguring Historical Time утверждает, что первый пример "альтернативной истории" в западной литературе датируется 1836 годом, когда Луи Жоффруа (полное имя — и это показательно — Louis-Napoléon Geoffroy-Chateau) опубликовал пятисотстраничный апокриф Napoléon et la conquéte du monde 1812-1832. Histoire de la monarchie universelle. Как можно догадаться по названию, Наполеон в этой версии побеждает в войне 1812 года после чего успешно захватывает весь мир и мудро-замечательно правит до своей смерти в 1832 году. Жоффруа был сыном наполеоновского офицера и находился на государственном — т.е. императорском — попечении после смерти отца в 1806 году. А был ли в итоге его magnum opus искренним выражением восхищения или сатирой — спорят до сих пор (см. Alternate Histories and Nineteenth-Century Literature: Untimely Meditations in Britain, France, and America Бена Карвера). (Предлагаю ввести новую жанрово-аналитическую категорию: bio/fan/fiction.)