Stalag Null

(в сторону: про "Одиссею" Нолана – Нолан-то внезапно на нашу территорию зашел; постараюсь без, кхм, спойлеров) Удивительно: насколько далеки оказались все споры и претензии в интернете от, собственно, содержания фильма; что-то это да говорит об уровне дискуссий в наше время. Нолан, вопреки ожиданиям, вообще не стал снимать историческое кино. Подход так-то абсолютно оправданный – материал "Одиссеи" не предполагает прямого исторического решения. С "Дюнкерком", например, все было понятно: есть конкретный эпизод из недавного прошлого – эвакуация войск весной 1940 года из-под Дюнкерка. С "Одиссеей" же никакого конкретного эпизода нет, а есть мифологический эпос, где смешаны разные исторические пласты (вдобавок отстоящие друг от друга на несколько веков). Что же Нолан снял? А он снял собственную интерпретацию эпоса. Как по мне, интерпретация эта целиком попала на территорию "военного кино" – т.е. на нашу с вами. (War studies вообще невозможны без разговора, как война представлена в культуре, и как культура осмысляет войну). На территории "военного кино" можно работать с самыми разными темами. Нолан работает с результатами: в том смысле, в котором у Гойи в серии "Бедствия войны" есть офорт "Результаты" ["Las reasultas"]. "Одиссея" – кино о последствиях войны: о травме, о вине, и, в конечном счете, о том, как насилие чудовищных масштабов и связанное с ним попрание моральных норм разрушает саму ткань цивилизации. Переосмысление "Одиссеи" как пост-травматической истории не Нолан, конечно, придумал. Есть известная книга у психиатра Джонатана Шея – "Одиссей в Америке" [ Odysseys in America: Combat Trauma and the Trials of Homecoming ]. Если вкратце, она о том, как тяжело по-настоящему вернуться с войны; свой опыт клинической психиатрической работы Шей сопоставляет, собственно, с "Одиссеей" Гомера. Есть расхожее выражение, что невозможно снять по-настоящему антивоенное кино. Я бы сказала иначе: не невозможно, но крайне трудно. "Одиссею" Нолана я отношу к таким успешно антивоенным фильмам. Нолан любит строить повествование так, чтобы нагнетать: иногда саспенс, как в "Дюнкерке", иногда что-то еще, а вот тут, в "Одиссее", он нагнетает смысл, или, если угодно, месседж. Поэтому мы видим не только Одиссея и его товарищей – мы с самого начала видим и другую сторону. Очень многие произведения о войне другой стороной пренебрегают, либо попросту не вытягивают ее. В "Оппенгеймере", например, нам не показали ядерной бомбардировки – и, как мне кажется, на уровне структуры и посыла фильма это большое упущение. Да, все знают, что бомбардировка Хиросимы и Нагасаки – жуть и ужас. Но знание из головы не склеивается с нарративом фильма; Оппенгеймер и его рефлексии существуют в раздражающем отрыве от реальности. Не так совсем в "Одиссее". Тут Нолан на другой стороне сосредоточился: вот переосмысленный эпизод с Цирцеей, и в ее лице другая сторона говорит "а что я должна делать, когда ко мне вваливается отряд вооруженных мужчин", и "возвращайтесь обратно в свои личины" ("личиной" она называет их человеческий облик); вот эпизод с Циклопом, с которым, оказывается, можно было попробовать поговорить, но "теперь-то уже поздно"; вот, в самом конце фильма, взятие Трои – невыносимо долгий, страшный эпизод, после которого не остается уже никаких вопросов. Нолан верит в цивилизацию и видит в ней ценность – хоть и отмечает недостатки и злоупотребления. И посыл у него ясный: цивилизацию можно уничтожить лишь изнутри. Лишь руками ее носителей, — потому что, как считает Нолан, главное в цивилизации это ее моральное ядро: ее законы, ее нормы, ее представления о правильном и неправильном. Отказ от морального ядра приводит к тому, что весь мир вокруг начинает ломаться. И вот уже герои раз за разом оказываются у чудовищ, которые почему-то не соблюдают зевсовы законы гостеприимства и жрут этих самых героев только так. (В фильме, как и у Гомера, повествование нелинейное, поэтому глобальный смысл всего происходящего в начале зритель поймет лишь во второй половине). Результаты войны – и пост-военное состояние в целом – позволяют Нолану поговорить о судьбе цивилизации вообще: тут уже, без всяких экивоков, привязав свое переосмысление "Одиссеи" к нашим временам. В общем, как хорошо сформулировал один западный историк-античник в рецензии: фильм, в конечном счете, о том, что "варвары у ворот – это мы сами". *** В общем, я фильмом довольна чрезвычайно – и белградский наш зал, битком набитый, сидел три часа безмолвно, даже чипсами никто не хрустел – т.е. это еще и страшно все увлекательно сделано.

3/3 Вмешательство Гитлера в военное планирование было, как всегда, решающим. Генштаб сухопутных войск в лице своего начальника, Франца Гальдера, считал, что надо всеми силами стремиться к Москве и состредоточиться на ее захвате. Гитлера это не впечатлило. Он решил, что Москва не так важна: а надо сперва занять важные промышленные центры, Украину (Украина была идеей фикс), ну и другие богатые ресурсами территории. Так оказалось, что Гальдер и Гитлер по-разному видят цели в войне. Надо было выбрать, что приоритетнее – ни одна армия неспособна распылиться. Но Гальдер предпочел избежать открытого конфликта. Гитлеру, впрочем, он тоже не подчинился, решив протащить свое видение исподтишка. Таким образом, на этапе планирования под кампанию была заложена бомба. Которая и разорвалась летом-осенью 1941. * * * Ахиллесовой пятой вермахта была логистика. На этапе подготовки "Барбароссы" это стало понятно быстро. Вот, допустим, топливо: первостепенный вопрос. С топливом дела обстояли традиционно туго. За девять дней до вторжения выяснилось, что топлива хватит до осени. Как решать проблему, в вермахте предполагали смутно. Считалось, что в случае чего удастся пересесть на советские железные дороги и провести что-то вроде "железнодорожного марша", Eisenbahnvormarsch, как у Макса Хоффмана в 1918. (Генерал Хоффман за такое планирование все уши бы оборвал, конечно). Или, скажем, грузовики. В стремительной высокотехнологичной кампании – ну, вы поняли – нужно очень много грузовиков, ведь именно они основа снабжения. У вермахта имелось около 120 тысяч грузовиков; этого было недостаточно. Кроме того, каждый месяц в Рейхе производили около тысячи грузовиков, а около двух тысяч теряли по тем или иным причинам. Увеличить производство грузовиков не получалось: на это не хватало резины. Проблему попытались решить двумя способами. Во-первых, натащили грузовиков отовсюду (из Франции, например) получив ожидаемый результат в виде технологического бардака, где постоянно нет запчастей, разные машины требуют разного топлива и плохо уживаются друг с другом. Во-вторых, снабжение пехотных подразделений сбросили на лошадей. Поэтому во вторжении 22 июня участвовало больше 600 тысяч лошадей. Как нетрудно заметить, логика в решении логистических проблем работала одна. Ресурсов должно хватить для быстрой, стремительной победы. Что будет, если война затянется? А она не затянется: такую опцию попросту отметали с порога. * * * Это лишь пара примеров. Ровно так же дела обстояли и с продовольствием, и с теплой одеждой, и со множеством других вещей, иногда совсем неожиданных. Как все тащить на тысячи километров вглубь советской территории, никто не подумал вообще; как справляться, когда у вас одна часть армии быстрая и высокотехнологичная, а другая пешком и на лошадках, немного подумал Паулюс, но им дело и ограничилось. На крайний случай считалось, что вермахт сможет жить "с земли". Когда генералы скромно заикнулись, что раз так, то нужны какие-никакие планы устройства оккупированных территорий, надо обеспечить лояльность местного населения – Гитлер выдал отповедь, пусть-де армия в политические вопросы не лезет, партия разберется. Как разобралась партия, мы хорошо знаем. * * * В российских источниках неизменно существует то, что историк Марк Эдели назвал "мифом о военном превосходстве вермахта". Честности ради, иногда не только в российских. Несомненно, вермахт во многом был хорош, а в чем-то даже, пожалуй, и превосходен. Однако точно так же несомненно, что "Барбаросса" была плохо подготовлена, отвратительно спланирована, полагалась на один-единственный трюк; что она чудовищно недооценивала противника, и в целом была составлена в отрыве от реальности. В определенном смысле "Барбаросса" была обречена на провал. И с этой перспективы к советской стороне, к советскому правительству с командованием возникают совсем другие вопросы; пожалуй, те самые, которые и стоило бы задать. (начать тут)

2/3 После Маркса аналогичное задание получил генерал Бернхард фон Лоссберг. Он работал подольше, и использовал как наработки своего предшественника, так и указания начальства. Общая концепция у Лоссберга, впрочем, вышла похожая: только теперь вместо двух групп армий действовали три. Две к северу от Припятских болот, одна – к югу. Кроме того, в отличие от Маркса, Лоссберг меньше значения уделял Москве, а больше думал о захвате конкретных промышленных центров и регионов, богатых ресурсами. Поэтому, например, одна из его групп армий, северная, с самого начала целилась на Ленинград. Никаких особенных препятствиял Лоссберг тоже в своей план не вписал. Результаты наработок отдали генералу Фридриху Паулюсу (of all people, как говорится), чтобы он провел военные игры. В военных играх кое-что прошло как по маслу, а вот логистика сразу дала сбой. Паулюс, впрочем был знаменит полной неспособностью выражать независимые суждения. Поэтому он ничего и тут не сказал, ограничившись небольшими правками. Дальше все это дело — с комментариями Гитлера и прочих — вернули обратно бедняге Лоссбергу, чтобы он составил что-то вроде черновика финального плана. (На этом этапе появляется, конечно, неизбежный вайб "коллеги, дал доступ к гугл-доку, жду ваших правок") * * * Как писал историк Дэвид Стаэль, с самого начала никто не задался главным вопросом: а возможна ли победа вообще? Работая над "Барбароссой", германское командование исходили из того, будто победа вермахта – дело решенное. Все споры шли лишь о том, как именно этой победы достичь. То же самое касательно "быстрой, стремительной кампании" – никто не сомневался, что она сработает. Спорили лишь, какие цели выбрать, куда конкретно ударить, и т.п. Более того: вся информация, поступавшая от разведки и из других источников, фильтровалась по тому же принципу. Та, которая подкрепляла изначальную установку, шла в дело. Та, которая противоречила – игнорировалась. Так, для анализа советской промышленности использовали атлас 1934 г. (составленный до финальных успехов индустриализации). А доклады военного атташе в Москве – где совсем другая картина по промышленности была – просто проигнорировали. * * * Это составляло резкий контраст с тем, как планировалось нападение на Францию. Вот там спорили, и яростно. Вот там вовсю сомневались в успехе. Вот там были и мнения, что лучше вообще не нападать, и что новый 1914 нам не нужен. "Барбаросса" не вызвала и тени подобных дискуссий. С самого начала подготовка к ней шла в атмосфере согласия и всеобщей уверенности в успехе. Это совсем не то, чего ждешь от подготовки самого масштабного вторжения в истории – да еще и вторжения в огромную страну со значительным населением. Звучали ли предостерегающие голоса? Конечно, они всегда есть. В нашем случае то был военный атташе в Москве, Эрнст Кёстринг. Он неоднократно выступал против войны с СССР, одновременно упирая и на то, что СССР не враг, и на то, что торговать выгоднее, чем сражаться, и на то, что легкой победы не будет. Кёстринга, конечно, не послушали: подумаешь, человек пол-жизни сидит в России, прекрасно говорит по-русски, какова тут его экспертность! Второй голос – что неожиданно – принадлежал нашему знакомому, генералу Марксу. Сдав свой проект, он составил странный документ под названием "Вариант "Красный". В нем Маркс прикинул, а что будет, если СССР устоит в изначальном натиске. Маркс предположил, что дальше с СССР непременно объединятся Британия и США; и что западные союзники высадят войска на континет, чтобы ударить по Рейху с Запада. А дальше Рейх задушат блокадой и одолеют натиском с двух сторон. Как же хорошо, что это абсолютно нереалистичный сценарий, по-видимому сказал Маркс сам себе и положил "Вариант "Красный" под сукно – никто из армейского начальства этого документа так и не увидел.

1/3 На германское вторжение 22 июня 1941 мы привыкли смотреть с советской стороны. Потому и обсуждаем исключительно ее, эту самую советскую сторону. Готов ли был СССР к войне? Если нет, то как так? Если да, то чем объяснить отступление до самой Москвы и чудовищные потери? Однако картина выглядит совсем иначе, если перевернуть ее — и поглядеть на вторжение с германской стороны. Главная мысль, которая после такого упражнения возникает: а как вообще можно было вот этому вот едва не проиграть? * * * Первые мысли о "развороте на восток" возникли у германских генералов рано: еще летом 1940. До какого-то момента эти идеи варились на уровне ОКХ и командования отдельными армиями и никуда дальше не шли. Потом в дело вступил Гитлер — 29 июля он объявил, что настала пора покончить с СССР. Дату нападения определил предварительно на май 1941. Почему Гитлер вообще решил напасть на СССР – тема большая и отдельная. Нас тут интересует исключительно стратегический аспект. В момент разработки плана ("Барбароссой" его назвали сильно позже) Рейх только что победил Францию, и воевал с Британией; шла подготовка возможной высадки на британские острова. В такой ситуации начинать новую войну означало открыть для самих себя второй фронт. Казалось бы: уж чего-чего, а двух фронтов немцам хватило еще в ПМВ. В прошлый раз такое положение привело к поражению Германии. Так зачем усложнять себе жизнь? Но — и это ключевое — в 1940 никто не рассматривал вторжение в СССР как открытие второго фронта. Его видели как вспомогательную кампанию, которая поможет, во-первых, победить Британию, а во-вторых, предоставит колоссальные ресурсы для продолжения войны ("с континентами", как сформулировал сам Гитлер). "Два полноценных фронта" и "вспомогательная кампания" – радикально разные вещи. И уже по этому одному можно представить, как именно в Рейхе видели для себя грядущее столкновение с СССР: как дело легкое и неизбежно победоносное. * * * Разработку первоначального плана поручили генералу Эриху Марксу. Кое-какую предварительную подготовку он провел заранее, но в целом с планом справился быстро, чуть больше, чем за неделю. План в общих чертах выглядел так. Рейх вторгался двумя группами армий. Одна – к северу от Припятских болот, другая – к югу. (Район Полесья считался непроходимым для танков и техники, а потому при любом раскладе его требовалось огибать). Дальше эти две группы армий должны были уничтожить Красную армию в западных регионах СССР в серии больших окружений. Важной задачей для северной группы был захват Москвы. Финальной линией, куда вермахт должен был добраться, была линия Архангельск-Волга (в литературе часто "Архангельск-Астрахань"). Маркс посчитал, что захват западных территорий вызовет неизбежный экономический, политический и военных коллапс Советского союза. Иными словами, он считал, что этого будет достаточно, чтобы победить. На всю кампанию генерал Маркс закладывал от 9 до 17 недель. Никаких особенных препятствий он не ждал: кроме разве что попыток бомбить ценные румынские месторождения нефти. * * * Тут важно заметить вот что: весь успех "Барбароссы" строился на трех предположениях. Во-первых, что Красная армия по какой-то причине даст себя уничтожить в западных областях страны и не отступит (о сценарии 1812 года немцы помнили). Во-вторых, что потеря этих самых западных регионов приведет к полному коллапсу советского сопротивления. В-третьих, что Рейх потянет и технически, и логистически быстрое продвижение огромной армии по колоссальным пространствам, сильно превосходящим все предыдущие завоевания. Принято почему-то делать вид, будто каждое из этих предположений звучало правдоподобно. Но это не так. Все они не просто выглядели сомнительно: они противоречили базовым положениям военного дела, а в целом заставляли задуматься, не потеряло ли германское командование связь с реальностью.

(обсуждение бед военного планирования с редрумом @redroomtext поселило во мне неудержимое желание написать о германском планировании "Барбароссы", за что и извиняюсь — уж слишком я люблю тему "планирования неудачных кампаний". Список литературы выложу попозже, в смысле, откуда данные и огрызки цитат)

Всем остальным – бесконечный профиль Муссолини 1933 года из Imperial War Museum. Справа фотка моя!

Вычитала тут, что генерал Эрих Маркс – автор первого плана кампании против СССР, легшего в основу "Барбароссы" – в работе над планом опирался на "Поход за Вислу" Михаила Тухачевского. В целом, идея понятна: на что-то опираться надо. Плюс театр боевых действий изучить, все дела. Но у нас книжка 1923 года о кампании 1920-го – для кампании 1941, спустя два десятилетия радикальных преобразований и самого Советского союза, и военного дела в целом. Да и войну генерал Маркс собирался вести совсем не такую, как Тухачевский. Вот очень показательный момент для понимания "Барбароссы" в целом. (Вы скажете: спасибо, что хоть не справочник интуриста использовали – и будете правы)

В современной литературе все чаще отходят от позиции, будто Австро-Венгрия была исторически обречена, и ее распад в результате ПМВ – закономерный и неизбежный итог. Чаще пишут о сильных сторонах империи – о ее разнообразии, устойчивой конституционной традиции, сильном гражданском обществе. Много внимания уделяют и тому, что А.-В. была империей, умевшей поддерживать этническое и национальное разнообразие в том числе на политическом уровне. (Особенно если противовесом поставить кондовые нац.государства первой половины XX века, которые пришли на ее место) В такой картине ПМВ приобретает совершенно особую роль: роковые решения, погубившие Австро-Венгрию, были приняты во время войны. Война стала испытанием, которое империя не выдержала: но даже такой итог не был запрограммирован, а оказался результатом политики элит. Понравилась мне вот эта цитата из Judson, Pieter M., and Tara Zahra. The Great War and the Transformation of Habsburg Central Europe. Oxford: Oxford University Press, 2025. «Военное руководство Австро-Венгрии сознательно игнорировало многочисленные признаки того, что общество сохраняет лояльность династии. Позже точно так же был проигнорирован и патриотический подъем начала ПМВ. Военные элиты упорно желали заменить конституционно-парламентский строй и гражданскую администрацию военной диктатурой, которая, с их точки зрения, встала бы "над политикой". Так в июле 1914 Австро-Венгрия из государства с устоявшимся конституционным порядком и компетентным административным аппаратом превратилась в военную диктатуру – диктатуру неэффективную и полностью подчиненную параноидальным, пессимистическим ожиданиям крошечной военно-политической клики. [Выделено мной – S.n] Это стало одним из наиболее катастрофических последствий войны.» (Абсолютно не могу читать книги об Австро-Венгрии в ПМВ, для меня это какой-то фильм-катастрофа + мощнейшее чувство "какую страну потеряли")

Пока болею, читаю "Анатомию фашизма" Роберта Пакстона — у книги репутация одного из лучших обобщающих исследований по теме. (Репутация, на мой взгляд, совершенно заслуженная.) Так вот, Пакстон называет именно Первую мировую той исторической катастрофой, которая породила фашизм. Поспорить с этим сложно; в современной исторической науке это широко признаннный тезис. Но интересно, на что именно Пакстон — как исследователь фашизма — обращает внимание. Мне особенно любопытной (и недостаточно обсуждаемой) представляется вот эта линия: линия, я бы сказала, разочарования. Великая война производится эпохой, одержимой "прогрессом" и "цивилизацией". И одержимой вполне не случайно – бешеное развитие всевозможных наук и технологий подкрепляет эту одержимость. История представляется эдаким направленным процессом: из мрачноватого и отсталого прошлого во все более блестящее, прогрессивное и благополучное будущее. Несколько десятилетий до 1914 Европа не знала масштабных войн. Когда конфликты все же случались, они были ограничены географически и мало влияли на жизнь мирного населения. Это хорошо укладывалось в общую картину прогресса: вот, мол, и насилия тоже становится меньше. В ту же эпоху стали разрабатывать меры по гуманизации конфликтов: Международный Красный Крест, Гаагские конвенции. Что там происходило в других частях света, европейцев в этом смысле беспокоило мало – считалось, что нравы там диковатые и отсталые, оттого и все беды. Любой современник эпохи модерна своими глазами наблюдал, как новые технологии меняют жизнь, делают ее благоустроеннее и благополучнее. Электричество, телеграф, телефон, кинематограф, автомобиль, авиация, и т.д., и т.п. — вот он, прогресс, прямо под рукой. Одновременно науки радикально меняли представления о мире. Законы наследования и генетика, роль гормонов, развитие психиатрии, открытия в физике, химии, да даже в гуманитарных науках. Искусство боготворило прогресс. Футуристы писали, что мчащийся автомобиль прекраснее Ники Самофракийской. И мы действительно недооцениваем, насколько чудовищным разочарованием стала Великая война для эпохи с таким мироощущением. Вдруг обнаружилось, что "прогресс" и "цивилизация" не смогли воспрепятствовать большой войне и всебщему погружению в ненависть и насилие. Показательны в этом смысле дневники: современники просто таращатся на ужасы Великой войны, выпучив глаза, и не могут уместить происходящее у себя в голове – настолько это не клеится с их "образом будущего". Ну а вскоре участники событий заметили, что прогресс не только не спас от варварства, жестокости, насилия и страданий чудовищных масштабов – но и прямо их обеспечил, в принципе сделал возможными. Т.е. старый мир не просто ошибся, пошел не той дорогой – а предал, вывернулся наизнанку и показал свое истинное нутро. Неудивительно, что итогом ПМВ стало массовое разочарование в старом мире вообще. И конечно, это разочарование толкало к поискам нового, к попыткам построить некий радикально новый мир. Ну а путей, как известно, в 1920-е понаоткрывалось полным-полно всяких. (И при таком взгляде ответственность "старого мира" определена правильно: не в том, что Ницше там что-то написал, а в том, что вы четыре года людей по всему континенту гробили миллионами).

Ладно, у хозяйки канала ДР! Провожу его в смирении: заболела, не успела написать всякие интересные тексты сюда, да и в целом – в мае болеть тоскливо. Но что поделать! Поэтому вот я сего дня в зеркале, а рядышком я же, но с обложки книги 1911 года. Очень рада, что вы есть, дорогие читательницы и читатели, и что вас так немало! (Для душного-то канала) Хороший день, чтобы напомнить: можно подписаться на бусти или bmac и слушать мои военно-исторические подкасты / лекции, да и разовый донат по случаю не возбраняется

Самая смешная вещь, которую я увидела в рассекреченных американских документах об НЛО – это записка генералу Лемэю, мол, "летающие тарелки, такие-то и такого-то вида, это не ваше??" На что бедняга Лемэй отвечает: нет, не наше. Вроде и понятная процедура: прежде, чем подозревать инопланетян, выяснить, не понаделали ли в соседнем ведомстве вундервафель (все же на дворе 1947, и вера в вундервафли сильна по понятным причинам). Но вот ты можешь сколь угодно быть человеком, командовавшим бомбардировками японских городов в ВМВ, и грозой авиации, и одиозной зловещей фигурой, но армия такая вещь, что все равно придется всерьез вникать и отвечать на вопросы об ИНОПЛАНЕТЯНАХ.

Stalag Null pinned «Многие удивляются тому, как провоенные силы могут выступать против правительства, начавшего и ведущего эту самую войну. Однако в истории масса тому примеров. Далеко даже ходить не надо: собственно российская история тут тоже кое-что может рассказать. Февраль…»

А вот насущный анонс. Читаю с четверга для "Синхронизации" небольшой курс по истории Европы. (Помимо базовых вещей, поговорим и о том, как "Европа" изобреталась и как "Европой" становилась; ну и ВОЙН будет много, раз уж регион у нас чрезвычайно всю свою историю воюющий) Ссылка вот Промокод: ЦЕЗАРЬ А на фотографии из музея Виктории и Альберта знаменитый механический тигр Типу Султана (XVIII век; терзал британского солдата, издавая всяческие звуки)

(историографическое, пролистывайте) Совсем недавно в серии Cambridge Companions to History вышла примечательная коллективная монография. Посвящена она "Нацистско-советской войне 1941-1945 гг. Термин звучит странновато, но в западной историографии используется. Сама серия "Companions to History" это такие академические "введения в тему". Расчитана серия на всех интересующихся, кроме разве что совсем специалистов. Т.е. можно сказать, что монография – своеобразная выжимка того, как нынче историческая наука изучает и описывает советско-германское столкновение 1941-1945. Ну а учитывая авторитет издательства, эта выжимка будет задавать тон на ближайшие несколько лет точно. Несколько интересных наблюдений "по верхам": (1) это к нашему любимому разговору "на Западе не изучают-де вклад Советского союза, не помнят, забыли." Изучают, пожалуйста. Еще как. (2) по книге интересно отследить, как трансформировалась военная история. Военная история раньше – в ее классическом виде – фиксировалась на битвах, технике / технологиях и вопросах тактики / стратегии / оперативного искусства. Поэтому у военной истории до сих пор есть репутация дисциплины консервативной, унылой и даже "заклепочнической". "Новая" военная история старается отойти от этого. От битв и стратегий нам никуда не деться, но их одних недостаточно для того, что понять войну. И вот у нас в монографии (содержание в посте выше): институциональная, культурная, социальная, экономическая, политическая, психологическая стороны конфликта. Вот, например, раздел про воюющие армии — в "классической" военной истории была бы пара страниц: численность, структура, чем вооружены. Теперь: как эти армии работали на организационном уровне, как идеология влияла на солдат, как работала мотивация, "мораль"; социальная подоплека, психологические и культурные аспекты. Или, например, целый раздел посвящен насилию как отдельному и специальному аспекту той войны: кампаниям уничтожения, идеологии, преступлениям против гражданских; позднейшей мифологии, которая пыталась это дело подчистить. Или вот целый раздел о том, как функционировал тыл — экономически, социально, культурно. Что абсолютно правильно: в тотальной войне вообще тяжело отодрать "фронт" от "тыла". В общем, история войны теперь – не просто описание операций и битв (сколько их уже понаделано), а комплексная, сложная, многогранная панорама конфликта в целом. Вот так пишется и делается современная военная история. (3) про перспективу. В последние два-три десятилетия исследования "Нацистско-советской войны" разворачивались от западной перспективы. Та перспектива была сформирована в Холодную войну — а написана так вообще во многом немцами ("историю пишут победители" — фраза довольно глупенькая). Советскую перспективу открывали, изучали, описывали, вытаскивали наверх. Выравненный, взвешенный взгляд, как в обсуждаемой книге — результат этих усилий. (4) Кто авторы? Состав совершенно звездный. Каждое имя – известный, авторитетный специалист. Редактор – Дэвид Стахел, замечательный военный историк; его книги об операции "Барбаросса" и битве за Москву – лучшие в своем роде. Про советско-германское военное сотрудничество в межвоенный период пишет Йен О. Джонсон – у него отличная книга выходила по этой теме. Про Красную армию пишут Александер Хилл и Роджер Риз (у Хилла книги про советскую армию разных периодов, у Риза в запасе есть книга и об императорской армии накануне революции). Про Курск пишет Тёппель, модный сейчас немецкий специалист по теме. Про отношения внутри "большой тройки" — Джеффри Робертс. Марк Эдели, известнейший специалист по сталинскому периоду, взвалил на себя сложную тему террора и насилия. Ну и т.д., и т.п. Мощнейший состав. (5) правда, в подборке бросается в глаза и кое-какое отсутствие. Здесь нет глав, написанных российскими историками (NB: представлены два историка с, как сейчас бы сказали, "российскими корнями" — но это и не то, и мало). И это отсутствие — одновременно и печальная, и закономерная штука, которая, конечно, не нуждается в пояснениях.