Страсть знания

Что Фишер внес своим капиталистическим реализмом? Философское значение «Капиталистического реализма: есть ли альтернатива?» часто недооценивают или даже принижают. Несмотря на культовый статус книги, ее нередко воспринимают как удачное соединение уже существовавших теоретических линий. Критики указывают, что у Альтюссера заимствуется представление о воспроизводстве социальных отношений посредством аппаратов и практик, у Жижека сохраняющееся участие субъекта после исчезновения искренней веры получает объяснение через идеологическую фантазию, у Джеймисона берется диагностика утраты исторического будущего. Фишеру в таком прочтении остается роль прилежного ученика светил и их комментатора, добавившего к этой конструкции преподавательский опыт и тонкое наблюдение за позднекапиталистической повседневностью. Но я с этим не согласен, люто не согласен! Думаю, что собственный теоретический ход Фишера становится заметным при рассмотрении капиталистического реализма как производства границы возможного. Его предметом оказывается уже не содержание идеологии после исчезновения веры в неё. Исследование переносится на производство самого критерия реалистичности. Капиталистический реализм Фишера скорее оператор определяет условия, внутри которых одно социальное устройство воспринимается как осуществимое, другое получает статус наивно утопического. Фишер описывает его как «повсюду проникающую атмосферу», действующую в качестве «невидимой преграды, блокирующей мысль и действие». В этой формулировке содержится важное смещение. Идеологическая эффективность капитализма больше не требует фантазии, достаточным оказывается производство ощущения его безальтернативной необходимости. Одним словом: “Если не капитал, то кто?”   Капиталистический реализм оказывается шире неолиберализма или просто позднего капиталимзма. Неолиберализм с 80-х и в России девяностых существовал как политическая программа, говорившей про будущее и обещание его преобразования. Капиталистический реализм же стал проявлен именно после дискредитации этой программы. Финансовый кризис 2008 года разрушил значительную часть ее легитимирующего нарратива, но, сохранив в неприкосновенности представление об отсутствии альтернативы. Фишер специально замечает, что капиталистический реализм «не обязан быть неолиберальным»: капитализм может менять институциональную форму, продолжая управлять «политэкономическим бессознательным» через сохранение границы допустимого будущего. Здесь становится понятным и понятие рефлексивного бессилия. Знание о неблагополучии существующего порядка уже не гарантирует появления политического действия. Субъект знает, что «все плохо», одновременно располагая знанием о невозможности изменения, знание о «самосбывающимся пророчестве». Капиталистический реализм воспроизводится посредством заранее сформированного отношения к будущему, ограничивающего действие еще до столкновения с конкретным запретом. В этом и состоит собственный вклад Фишера. Альтюссер объясняет воспроизводство порядка через материальные практики. Жижек показывает сохранение идеологии после исчезновения наивной веры. В сторону замечу, что Жижек с Альтюссером, на мой взгляд, в известным смысле натурализуют идеологию, описывая её примерно как специфическую природу человека или экономических отношений. Фишер собирает эти линии вокруг нового объекта исследования: политического производства реалистичности. И поскольку речь идет о политическом производстве, то идеология начинает движение к своей денатуралзации. Кажется мне, что мы пока еще недооценили этого смещения, так как борьба с капиталистическим реализмом начинается с денатурализации самой этой границы и с производства новых форм возможного. Что же денатурализовано, то подлежит изменению! Вот это я думаю то, что мы недооцениваем в этой культовой книге.

Продолжая добрую традицию Новый месяц — новые вопросы от Вас, буду рад ответить на любые вопросы в подробном лонгриде. Бросайте их в комменты, заводите философскую шарманку. Типа как тут. Можно спрашивать о философии и о философии эмоций в частности, культурных феноменах что вас волнуют и вообще о том, о чем вы хотели бы получить от меня философа письменный ответ. Про Марка Фишера, творческие планы, диссертацию, заказывайте музыку! Отвечу на все, на что смогу где-то через неделю.

Марк Фишер и Темный Поворот Почему Марк Фишер избежал Темного Поворота? Таким вопросом задался один автор в тематическом тгк, анонсируя курс у себя, за что ему большое спасибо. Философы, да и вообще интеллектуалы, представляются многим людьми свободы. По крайней мере, именно так нас приучила видеть подобные фигуры русская литература XIX века. Внутри этого сеттинга интеллектуалы, как правило, оказываются противопоставленными либо людям необразованным, либо носителям «устаревших взглядов». «Новые и старые» люди Чернышевского, также организовано противостояние тургеневского Инсарова окружающему миру в «Накануне». Часто не затрагивается при этом другое обстоятельство, которое, кажется, хорошо понимал один Николай Лесков. Независимость от внешних по отношению к человеку людей оборачивается очень большой зависимостью от людей собственного интеллектуального кружка. Главный парадокс интеллектуальной свободы заключается в том, что она очень часто оказывается свободой от, оставаясь свободой без для, если воспользоваться различением Исайи Берлина. Интеллектуалы, отталкиваясь от собственного происхождения, нередко заново собирают себя уже внутри определенной идеологии, оказываясь несвободны. Часто подобное совпадает с юношеским возрастом, тоже самое было с Фишером. Покидая кровную семью, зачастую одновременно переезжая из провинции в столицу, человек приобретает своеобразную квази-семью, находя отца или мать в лице научного руководителя, старших братьев среди аспирантов, близнецов среди сокурсников и так далее. Если же впоследствии происходит разрыв с этим сообществом, переживается он особенно тяжело. Тут, как говорится, все зависит от того, к кому попал. Хорошо понимая это на собственном опыте, мне довольно удивительно, что Марк Фишер сегодня стал иконой прежде всего левой мысли, несмотря на то, что вся его интеллектуальная молодость складывалась вокруг фигуры Ника Ланда. Более того, именно Ланд был теневым руководителем его диссертации. Ничего удивительного не было бы в том, если бы сегодня мы знали Марка Фишера как одного из последователей неореакции и Темного Просвещения. Скорее удивляет противоположное. Тем более что кибернетическую философию техники Марк разделял до конца своих дней, леволибералов недолюбливал задолго до того, как это стало мейнстримом, а с ролью Кертиса Ярвина, пожалуй, справился бы даже успешнее самого Ярвина. Вероятно, гораздо благополучнее сложилась бы и его бытовая жизнь и он был бы жив. В конце концов, Питер Тиль без копейки бы не оставил. Однако ничего подобного не произошло. Возникает соблазн объяснить этот разрыв личными качествами Марка, представить его просто «хорошим парнем», вовремя разглядевшим, куда ведет дальнейшее развитие мысли своего учителя. Я же полагаю, что главным обстоятельством, разведшим Марка с Темным Поворотом и неореакцией, стала его эстетическая программа. Мысль Фишера перестает монтироваться с Темным Просвещением, обнаруживающим удивительно депотенцированную эстетику, фактически обходящуюся вовсе без понятия произведения искусства. Настаивая на необходимости эстетической политизации нового модернизма, Марк мыслил демократическую публичную сферу, внутри которой люди, происходящие из рабочей среды, могли бы возвыситься благодаря ауре произведения искусства, заново обретая способность мыслить собственную жизнь частью общего исторического движения. В «Капиталистическом реализме» Фишер замечает, что задача капиталистической идеологии состоит вовсе не в том, чтобы убедить нас в совершенстве существующего порядка, а в том, чтобы скрыть саму мыслимость альтернатив. Возвращая человеку опыт еще не закрытого будущего, оно оказывается местом, в котором вновь становится возможным коллективное воображение, не сводимое к техническому ускорению. Думаю, так и прошла граница между Марком Фишером и Темным Просвещением. Думаю, это доказывает, что моральный запрет на эстетизацию политики в левой среде переоценен и Марк живой пример обратного. Возможно, к счастью для нас и к несчастью для него самого.

Бездомные гении: метафизика питерских углов и московских коммуналок у Гоголя и Булгакова Два города, две эпохи и один вечный квартирный вопрос. На лекции журналиста Анастасии Медвецкой вы узнаете, как Николай Гоголь и Михаил Булгаков превратили обычное жилье в мистическую ловушку для своих героев. Задумывались ли вы, почему Гоголь, который сам панически боялся замкнутых пространств, заставлял своих персонажей ютиться в крошечных питерских углах? Знали ли, что Булгаков ненавидел коммунальный быт на Большой Садовой так сильно, что поселил туда свиту Воланда для того, чтобы буквально разрушить это место изнутри? Получить ответы можно на нашей лекции! И ни в коем случае не пытайтесь узнать об этом у незнакомцев, особенно, если вы гуляете вдоль Патриарших прудов. 🗓 КОГДА? 4 августа, 16:00 📱 ГДЕ? Музей Бомжей, Гороховая, 31 🙂 Регистрация по ссылке: https://muzey-bomzhey.timepad.ru/event/4095666/ ✨

Редакция обращает внимание А завтра в Петербурге одно из первых мероприятий проводит «Музей бомжей». Я с удивлением узнал, что до того в Петербурге не было такого музея, хотя в городе давшем нам «Ночлежку», и вообще, где очевидно есть особенный статус бездомных — такой давно пора было иметь. У любого петербуржца есть история о том, как где-то между Лиговкой и Обводным, или на Гаванской , в промзонах за Выборгской или где-то ещё у него завязывалась беседа с бездомным доктором наук, который и правда доктор наук, а не оригинально выпрашивает на выпивку. Всем рекомендую посетить мероприятия и экспозицию, крайне органичную нашему городу, по своему тоже в целом бездомному, но все же такого трогательного в своей помятости!

В воскресенье в час по Парижу будет стрим с Андреем Денисовым по Марку Фишеру!

Почти запоздалые анонсы Завтра в час с Борей Клюшниковым обсуждаем Марка Фишера, займемся неприкрытой фишерофилией. Обсудим недавно переведенную мной «Белую магию». Должно быть очень душевно! Ссылка будет на канале Бори.

Какой же Джеймисон крутой Последние пару недель я время от времени возвращаюсь к «Годам теории» Фредрика Джеймисона, прерывая фишеровские студии. Получаю огромное удовольствие от самого способа изложения, точнее, от записанных во время ковида семинаров, сохранивших живую интонацию мысли и постоянную рефлексию над ситуацией говорения. Джеймисон реконструирует французскую теорию как интеллектуальную традицию, исторический феномен и социальный симптом. Недавно выходила книга «Кто платил за западный марксизм?», предлагавшая разоблачительный взгляд на многих героев его повествования, обвиняя их в зависимости, продажности и теоретической несамостоятельности. Оптика Джеймисона кажется мне гораздо объемнее, внимательнее и приятнее. Вместо сведения теории к внешним обстоятельствам он показывает, каким образом обстоятельства входят в саму структуру понятий, меняя язык, проблематику и возможности мышления. Книга довольно толстая, решающая при этом исключительно сложную задачу. Джеймисон помещает так называемую французскую теорию в единую историческую рамку, рассматривая ее как реакцию на переход капитализма от фордистской модели к постфордистской и как возникшую вместе с этим переходом попытку представить ему альтернативу. Особенно интересно наблюдать за его работой с претензиями к диалектике. Последовательно разбирая аргументы аналитических, прагматических и консервативных американских философов, Джеймисон защищает диалектику как метод, позволяющий удерживать историческую целостность предмета. Для русского читателя эта книга особенно ценна тем, что, на мой взгляд, осмысление последней Большой Теории у нас происходит в схожих обстоятельствах, сопровождаясь теми же сомнениями в ее актуальности, универсальности и политической состоятельности. Всем очень советую. И отдельное обращение к Ad Marginem, чьи маркетологи периодически пишут мне с предложениями рекламы, которую я, если что, никогда не брал. Такую хорошую книгу следует издать в твердом переплете и на бумаге получше. Второй экземпляр я точно куплю.

В понедельник в 21 по МСК товарищ Сюткин будет спорить с Есениным русской философии: нужно ли сражаться за Абсолют или лучше просто ненапряжно чиллить. А я буду модерировать мероприятие. Ждем ваших вопросов! https://youtube.com/live/QqIzj6SVh4Y

Мы на передаче «Большие головы» Завтра буду на стриме Сюткин/Герасимов обсуждать проблемы философии как интертеймента: альтернатива ли это позднекапиалистическому досугу или его продолжение иными средствами. Также думаю обсудим феномен интернет-философии, курсы и где пролегает грань между эксплейнером и мышлением. Можно ли стремиться к истине, если лицо очень серьезное и тому подобное!

Преодолевая либидинальный ригоризм Обсуждая на занятии текст Марка Фишера о Joy Division из «Призраков моей жизни», мы довольно быстро перешли от самой группы к вопросу о том, имеет ли Фишер право “так свободно пользоваться психоаналитическими терминами”. Особенно всех, как обычно, заинтересовало либидо. Фишер пишет, что Joy Division удалили из рока его либидинальный мотор и так мы получили из панка постпанк, исток же ставил на гнев, но не мог сформулировать радикальный отказ от навязанного будущего, но Йен Кертис по своему смог, став звуковым образом антироком. Затем обсуждение неожиданно разделилось. Мужская половина аудитории довольно легко признала в Joy Division голос мужской безлибинальной депрессии. Мол, мне за тридцать, я круглосуточно работаю, какое либидо у меня вообще должно было сохраниться? Женская половина возражала, сомневаясь, возможно ли полное отсутствие либидо у живого человека, как бы сильно его ни помотала жизнь. Сама эта инверсия привычных ролей в разговоре о желании любопытна(есть подозрение, что тридцать лет назад обсуждение диспозиция была бы иной), но сейчас не суть. В своей диссертации я сталкиваюсь с похожей претензией. Можно ли пользоваться психологическим или диагностическим понятием вне его профессиональной области? Для начала здесь стоило бы дойти до оригинала и спросить, как сам Фрейд определял либидо. И тут та-дам! Обнаруживается, что единственной устойчивой дефиниции у него нет. Точнее, Фрейд определяет либидо несколько раз, каждый раз внутри новой теоретической задачи. В ранней модели 1894–1895 годов оно связано с накоплением телесного сексуального возбуждения и его превращением в тревогу при отсутствии психической переработки. Позднее Фрейд уподобит такое превращение возникновению уксуса из вина. В лекциях 1916–1917 годов он называет либидо силой, посредством которой проявляется сексуальное влечение, используя голод как аналогию. В «Я и Оно» либидо уже может перемещаться, десексуализироваться и становиться сублимированной энергией, сохраняя функцию Эроса, состоящую в связывании и объединении. В позднем «Очерке психоанализа» либидо становится всей доступной энергией Эроса. Эти употребления не опровергают друг друга, но и не складываются в одно неподвижное определение. «Либидо» является техническим понятием, работающим внутри различений между возбуждением и тревогой, влечением и объектом, Я и Оно, Эросом и разрушением. То же можно сказать о желании и бессознательном. Их значение нельзя извлечь из одной словарной формулы, поскольку оно распределено по операциям, которые эти понятия выполняют в тексте. Поэтому работа с Фрейдом не обязана сводиться к охране терминологической границы, особенно если их никто в общем и не задавал. В чтении Фишера я бы различил двух Фрейдов: натуралистического и психоделического. Первый описывает ограниченную экономику организма, в которой возбуждение накапливается, а затем разряжается и перемещается. Второй Фрейд - психоделический, ведь у него субъект не владеет желанием, бесконечно сам производится безличными структурами повторяемых привязанностей. Часто Фишер прямо обращается к «материалистическому и метапсихологическому Фрейду», противопоставляя его эдипальному психоанализу, превращающему внешние процессы в расширенную семейную историю. Когда Фишер пишет, что Joy Division изъяли из рока либидо, он едва ли утверждает медицинское отсутствие сексуального влечения у участников группы. Речь идёт об исчезновении привычного либидинального устройства рока, где на второй план соблазнение. При этом остаётся неумолимое движение музыки к особому типу желанию, такому желанию, что перестало верить собственным объектам. Подлинного, раз и навсегда правильного употребления либидо, вероятно, не существует. Существует употребление мотивированное, показывающее, какую работу понятие выполняет, и немотивированное, прикрывающее термином отсутствие мысли.

Марк Фишер в поисках отсутствующего времени В «Белой магии» Марк Фишер обращается к понятию пикнолепсии, заимствованному у Поля Вирильо. В начале «Эстетики исчезновения» Вирильо описывает краткие провалы сознательного присутствия, во время которых человек физически остаётся на месте, продолжает видеть и слышать, однако не включает происходящее в собственный опыт. Через несколько секунд сознание возвращается и соединяет момент до исчезновения с моментом после него. Привет тебе, человек у которого внезапно сел телефон, при листании ленты. Возникает впечатление непрерывности, хотя часть вашего времени выпала. Пикнолепсия интересует Фишера как модель субъективности, такой субъективности что интеризировала гиперконтроль. Такое сознание здесь не хранит возможность обратиться к чистому и непрерывному потоку переживаний. Оно монтирует последовательность из разорванных фрагментов и скрывает место склейки для ретроспективной сборки. Так у нас и появляется идентичность, индентичность преподавателя например. Человек все ещё считает себя тем же самым, поскольку память производит связный рассказ о времени, в котором присутствовали лакуны. Белая магия же обозначает технику замыкания, охраняющую границы субъекта и блокирующую контакт с Внешним. Пикнолептический провал обнаруживает слабость уязвимость, пикнолептик же латает эту пробоину. Пикнолептик не просто не верит, что можно видеть иначе, он как бы прилагает усилия к тому, чтобы сделать это время, когда альтернативная коннекция его настигала — отсутвующим. Хотя внутри любого сознательного времени уже существует интервал, не принадлежащий сознательному Я. Белая магия контроля заполняет отсутствующее время правдоподобной последовательностью и выдаёт результат за естественную память. И тут я вспомнил про Пруста! «В поисках утраченного времени» обычно читают как великое модернистское исследование памяти. Прустовский субъект возвращает прошлое, которое когда-то было пережито, затем оказалось недоступным произвольному воспоминанию. Вкус мадленки, неровность плит и звук ложки возвращают не сведения о прошлом, и прежде всего саму плотность прежнего опыта. Утраченное время сохранялось в теле и ожидало подходящего чувственного знака. Пикнолептик ищет другое время. Оно прошло, но не было пережито им самим. Воспоминание здесь невозможно, поскольку вспоминать нечего. Остаётся реконструкция, складываемая из от свидетельств, следов и предположений. Более того, внутри самого прустовского романа существует пикнолептическая линия, проходящая через ревность. Сван пытается восстановить часы и годы Одетты, прожитые без него. Он собирает случайные фразы, письма и чужие свидетельства, превращая их в возможную историю. Рассказчик же сам повторяет ту же работу рядом с Альбертиной. Любое её отсутствие образует лакуну, которую он заполняет версиями встреч, желаний и измен. После её смерти эта работа становится бесконечной. Закрыть прошлое уже невозможно, поскольку главный свидетель исчез, сохранив множество несовместимых жизней. Прустовский субъект способен покинуть пикнолепсию в момент непроизвольной памяти. Телесное ощущение возвращает ему время, действительно принадлежавшее его опыту. Ревнивец же остаётся внутри пикнолептического режима. Обречен восстанавливает чужое время, из которого был исключён, и потому никогда не достигает окончательного узнавания. Каждый найденный факт порождает новую лакуну. Фишер позволяет заметить, что белая магия начинается там, где такая конструкция перестаёт ощущаться как конструкция. Склеенная последовательность получает статус прожитого прошлого, идентичность принимает её за свою историю, и разрыв, через который могло проявиться Внешнее, вновь оказывается закрыт. Всеми нами правит темный Пруст, вшивший в нас способ проводить время, не пребывая в нем.

Примечание переводчика к раннему тексту Марка Фишера Вокруг Марка Фишера постепенно складывается канон любимого мыслителя, выражающего скучающую и почти внепоколенческую тоску по универсализму. Наш «миллениальский слоняра» выступал против постмодернизма во всех его проявлениях, критиковал политику идентичности, писал о депрессии, утрате будущего и невозможности представить иной относительно либеральной рыночный общественный порядок. Фишер плохо помещается в среду, где принадлежность к левым необходимо подтверждать зубрёжкой Спинозы и Гегеля в диаматическом изводе, а любое несовпадение с установленной линией вызывает подозрение, что перед нами какой-то неправильный левый. В условном ильенковском кружке на вас за такую критику без ортодоксии на вас гаркнет какой-нибудь товарищ Сарычев, поясняя что левым следует быть на «конкретном историческом материале». Чтобы это не значило. Фишер вне этого, но все равно при этом ещё и выступает против политики идентичности. Ну правда, как такого можно не любить? Наш не ортодоксальный рыцарь против постмодерна. Я не могу доказать это напрямую, однако почти уверен, что за русскими изданиями и переводами Фишера стоят люди с примерно таким набором убеждений. Одним из главных материалов для его посмертных публикаций остаётся блог, а блог для издателя что дышло: куда повернёшь, туда и вышло. Из выбранных записей, предисловий, тематических сборников и издательских решений постепенно складывается современное знание о Фишере, по крайней мере у нас. Немецкоязычные публикации и переводы, которые мне доводилось прочесть, создают похожее впечатление. Поэтому мне представляется особенно важным выходить за пределы этой собранной идентичности и говорить о так называемом раннем Фишере. Одним из самых любопытных текстов этого периода является «Белая магия». Оригинальная публикация. Это чрезвычайно варвикский и по всем формальным признакам постмодернистский текст. У него почти нет адресата в виде широкой публики. он создавался для внутреннего употребления CCRU и близкой ей интеллектуальной среды. Например, не удается установить, когда именно текст написан, он опубликован в начале нулевых, но написать скорее всего ещё в конце девяностых. Теория здесь распространяется как фикция, философские понятия становится персонажами и технической операцией, при этом сам текст частью вымышленного архива. Особенно интересно, что многие любимые антипостмодернистские тезисы позднего Фишера разрабатываются именно в таких эзотерических текстах. В «Белой магии» уже присутствует критика замкнутого настоящего, в котором будущее оказывается заранее запрограммированным. Здесь возникает гиперконтроль, способный воздействовать на будущее посредством производства его прошлого. Здесь же субъект описывается как эффект кодирования и монтажа вокруг защиты от Внешнего. И прочие фишеровские темы. Позднее эти линии получат более ясную, политически узнаваемую форму в «Капиталистическом реализме», текстах о депрессии, утраченных будущих и приватизации общественного страдания. Однако ранний текст показывает лабораторию, в которой формируются будущие вопросы Фишера. Его критика постмодернизма рождается внутри постмодернистского письма. В этом есть довольно неприятная для любого канона закономерность. Всё, что нам нравится, часто разрабатывается тем способом, который нам не нравится. Творческую свободу удаётся получить в текстах, временно освобождённых от ожиданий читателя, требований публичной ясности и необходимости немедленно занять «правильную позицию». Только тогда может позволить себе ошибаться, заговариваться, смешивать несовместимое и создавать язык, ещё не знающий собственного назначения. Поэтому не стоит игнорировать этого Фишера ради более удобного образа борца со всем постмодернистским. Перед нами текст, в котором Фишер ещё не объясняет мир широкой публике, но испытывает язык как самый ни на есть что постмодернист, способный войти с ним в контакт. И конечно, перевод этот нуждается во всяческой доработке, я принимаю критику с радостью. Мой перевод: Enjoy this reading.

Ещё и под ужасный комментарий Шнякина It happened again, it happened again 🥲 Football isn’t coming home It happened again, it happened again 🥲 Football isn’t coming home Харри Кейн снял проклятие с себя, но со сборной не сумел( Болеть за Англию даже по-своему больнее, чем за все остальные, даже если твоя сборная просто снята со всех турниров.

К вопросу о смысле и бессмысленности желания Я не писал постов здесь почти 10 дней, отчасти из-за загруженности работой над текстами для курса и диссертацией (один из них я, как мне кажется, вполне сносно перевёл), и буду рад вам вскоре представить здесь акселерационистский текст Фишера «Белая магия». Но не писал я не только поэтому, но и потому, что переживал очередной накат тяжелого депрессивного чувства, выражающегося в том, что мне никогда не представится возможности пожить в мире, в котором бы мне самому хотелось жить. Марк много и подробно писал о собственной депрессии; думаю, в этом ночном посте нужно высказаться и мне. Тем более что в течение курса я всегда стараюсь быть (в меру моих возможностей) медиумом своего героя, отвечая на вопросы слушателей с его позиций. Честно говоря, иногда это очень тяготит; один из моих главных страхов — однажды забыть, как звучит мой собственный голос. Марк всегда был откровенен, но при этом никогда не напрашивался на жалость; для него личная драма никогда не была таковой, в ней отражалось всеобщее содержание. Буду откровенен и я с вами в этот полночный час. Вот, я чувствую, что занимаюсь довольно важным и значимым делом, но также прекрасно понимаю, что возможности мои крайне малы по сравнению с моими желаниями. Если Марк много переживал о том, что в нас убили политическое воображение, что мы не можем желать ничего иного, кроме того, чтобы быть успешным в позднем капитализме, желать иного будущего, — я переживаю о том, что желание у меня есть, но так мало сил к его воплощению. И тут ты начинаешь иначе смотреть на поездки Платона к Дионисию Сиракузскому, Сенеку и Нерону, или на поздние тексты Кожева о тирании и философии. Да чего уж там, изнутри этого переживания я прекрасно понимаю того же Ника Ланда. Или, например, Дугина. Думаю, большинство философов знают это чувство, хотя не все в нем сознаются. И я спрашиваю себя: хочу ли я найти такого своего Дионисия? Ладно, хотя бы Питера Тилля, и наставлять его от лица выстраданных мной идей? Конечно, не ради денег или почестей, но может быть, ради того, чтобы мир был наконец устроен в согласии с моим желанием? Ведь земная жизнь так мимолетна, какую-то её часть я уже прожил, и кто знает, кому из нас и сколько отпущено в эти суровые дни? Но что-то во мне яростно сопротивляется такому поиску личного тирана, восстает из самых глубин моей души. Но если идеи не воплотить, зачем это всё? Получается, весь труд и лишения напрасны? Тогда мне здесь не остается ничего, кроме христианской парадоксальности, так хорошо схваченной Кьеркегором. Одна из его примечательных идей о самости состоит в том, что та, хотя и не может знать себя, вопреки всему способна идти по пути обретения радикального знания о мире и самом себе. Диалектика смысла и бессмысленности, заинтересованного и незаинтересованного знания всегда будет стоять перед нами; выбор идеальной точки синтеза недостижим. В этом на самом деле заключен и вопрос о тирании: ни для кого из нас нет большего тирана, чем наша собственная цензура. Более того, скорее всего этот враг несокрушим и всегда перелетает себя как необходимость отстаивать собственные личностные границы, завоевав себе мнимый психологический комфорт. Но от того, что этого врага нельзя победить, совершенно не значит, что с ним не следует бороться, например, отказываясь искать чужой силы воплотить свои желания, при этом не отказываясь желать. Такие промежуточные выводы на этот счет!

Левая меланхолия: Фишер против Беньямина и Браун Марка Фишера и Вальтера Беньямина нередко ставят рядом. Оба создавали типа не философские системы, но эссе, рецензии и фрагменты, путевые заметки, блоги, и т.п. Трагический конец обоих мыслителей также неизбежно влияет на посмертное восприятие их текстов. Однако сходство формы и судьбы скрывает существенное расхождение. Особенно забавно видеть, как Фишера объявляют автором идеи левой меланхолии: само выражение как раз ввёл Беньямин задолго до него. В 1931 году Беньямин опубликовал «Левую меланхолию», рецензию на сборник Эриха Кестнера «Один мужчина свидетельствует». Стихи Кестнера выглядят резкими и бунтарскими: они высмеивают банкиров, буржуа и общественную несправедливость, «но их бунт безопасен» - утверждает Беньямин. Такой бунт поэта достигает обездоленных и ничем не угрожает крупной буржуазии, поскольку обращён к обеспеченному городскому среднему слою. Беньямин называет это левым радикализмом, которому уже не соответствует никакое политическое действие. Политическая борьба превращается из средства изменения мира в товар для потребления, а революционный жест становится разновидностью досуга. Такие стихи позволяют читателю насладиться собственным возмущением, ничего не меняя ни в мире, ни в себе. Венди Браун в эссе «Сопротивляясь левой меланхолии» прочитывает Беньямина через Фрейда. Меланхолик не может расстаться с утраченным объектом; левые не могут расстаться со старым анализом, прежней идентичностью, единым революционным субъектом и верой в гарантированный ход истории. Она призывает к левой политике без исторических гарантий: без надежды на автоматический прогресс и без уверенности, что тотальная революция сама доставит нас к освобождению. Думаю, сегодня мы знаем этот феномен как левый либерализм. В конечном счете, отказываясь от меланхолии мы отказываемся и от телеологии, а значит и от будущего. Всегда решаем насущные проблемы, «малые дела.» Но в чем альтернатива? Фишер понимает, что его тоску по социал-демократии дотэтчеровской Англии, экспериментальной массовой культуре и утраченным будущим легко принять за бурчание деда из марксистского кружка. Но он прямо переворачивает диагноз Браун. У Браун левый меланхолик уже отказался от желания изменить мир, и наслаждается своим поражением не желая признать изменившуюся классовую динамику. Левая меланхолия, о которой говорит Фишер, напротив, состоит в нежелании уступить и приспособиться к тому, что современный порядок называет реальностью. Сложно заключить, является ли такая депрессия революционной силой, но она точно выступает аффективным основанием политической добродетели, если угодно, благом негативности. Депрессия первый и последний рубеж моей обороны, невозможность до конца совпасть с миром, который объявляет себя единственно возможным. Всем известная песня Егора Летова написана в год смерти его матери, которая тяжело умирала от рака на глазах сына. И вот её не стало, ведь её не могло не стать и «пластмассовый мир победил» и следовательно детство закончилось, ведь все мы дети только до тех пор, пока живы наши родители. Но отчаяние потери переходит в яростный отказ признать это, пока на стене все еще есть солнечный зайчик, пока из последних сил ты выбираешь нелепый мир, убегая от ликования картонного набата. Пока ты сопротивляешься — детство никогда не кончится. Возможно, «Моя оборона» — лучшая песня о такой меланхолии. Примерно это же мы видим у Фишера. У Беньямина меланхолия заменяет действие наслаждение поражением. У Браун она мешает увидеть настоящее, поскольку хранит верность мёртвым политическим формам. А вот у Марка Фишера она сохраняет в нас верность не формам прошлого, но прежде всего самому желанию другого будущего. Декарт, сопротивляясь демоническому подозрению ученого взгляда, тоже своеобразной меланхолии существования сказал нам: «мыслю, следовательно, существую.» Марк Фишер же дополнил эту линию отношения с меланхолией и в шутку его императив можно сказать сформировать так: «Пока я все ещё депрессую — надежда на иной мир жива.»

Забытые темы определяют больше чем кажется! Вчера я ходил забирать свой бакалаврский диплом, он показался мне артефактом с другой планеты. Уж точно как говорят сейчас «из прошлой жизни». Диплом философского СПбГУ мне вручили в коридоре, как ничейной собаке кость в зубы, ведь был Ковид, и как можно было позволить себе вручить людям дипломы по-человечески! Страшная угроза, хуже которой уже не будет! Видимо, поэтому я напрочь забыл, как назывался мой диплом. Я знал, что содержательно он посвящен сравнению взглядов Гегеля и Шеллинга на образование. Но совершенно не помнил, как формально была сформулирована тема. И раскрыв обложку я прочитал: «Актуальные проблемы и задачи философского образования.» Вот так и бывает, думаешь что забыл, а оно определяет тебя подспудно. Сейчас даже стало интересно, что я там писал, что нужно создавать деинстулизованные формы знания или наоборот клеймить тех, кто их создает? Ироническая хитрость разума, такие дела!

Второй раз с большим удовольствием отвечаю на ваши вопросы! https://telegra.ph/Otvety-na-voprosy-chitatelej-06-25

Трудовые будни На неделе я выступал со своим докладом на ПМФ. Только не о том, о котором вы подумали! На куда более важном мероприятии: на девятнадцатом Петербургском Медицинском Форуме. Европейский университет дружит с форумом давно, ещё от его основания и я искренне рад, что мне удалось поддержать традицию в этом году. Это было целых три дня плотной работы, где люди куда более открыто, чем я думал делились своими проблемами внутри медицинского сообщества. Были и смущавшие меня вещи: где-то треть докладов были посвящены инновационному пиару, типа записи больных к пациенту при помощи искусственного интеллекта. Ведь иначе у клиники «средний чек» не вырастет! Это тот такого дискурса, когда технология выступает агентом архаизации ради ещё большого десубективации в том числе и тех, кто её таким образом вводит. Но такого на форуме было гораздо меньше, чем людей которые потратили три дня на обсуждение решения проблем пациентов и врачей. Банально и несколько патетично, но несмотря ни на что: людей которые пришли в медицину лечить людей — они все еще задают тон на таких событиях, и это очень хорошо! Сам я рассказывал о пациентках сообществах равных и их необходимости в эпоху психологической воспроизводимости. Будучи единственным философом на сцене переживал о поиске подхода, но остался доволен, будучи услышан! Надеюсь выступить и в будущем году!