Teymur Daimi

Быть авангардным художником в XXI веке - роскошь, граничащая с изощрённым проклятием, но прежде всего - это обязанность быть интеллектуалом. Классический авангард начала прошлого столетия, от Малевича до Дюшана, действовал на территории табу и нехоженых земель: он изобретал беспредметность, втаскивал писсуар в музейное пространство, ломал форму до основания. Сегодня эта стратегия окончательно мертва. Невозможно шокировать публику, уже видевшую всё, и невозможно открыть новую форму в мире, где алгоритмы генерируют миллионы визуальных вариаций каждую секунду. Авангард сместился от создания объектов к деконструкции самих механизмов восприятия и производства смыслов. Теперь это не про "что" и "как" изображать, а про то, "как мы вообще видим и мыслим". И в этой новой оптике художник, не обладающий самостоятельной интеллектуальной позицией, неизбежно превращается в инструмент - в изящную игрушку в руках кураторов, теоретиков и институциональных стратегов, которые всегда на шаг впереди, если ты всего лишь ремесленник. Дальше здесь: https://syg.ma/@teymur-daimi/avangard-v-xxi-veke

Истеричный шум вокруг ИИ, будь то панические вопли, критические разносы или восторженные оды, мешает нам трезво и холодно оценить его подлинную роль в текущей исторической точке, отсчёт которой начался ещё в прошлом веке. Между тем, значение искусственного интеллекта неотделимо от самой человеческой (языковой) природы. Мы уподобляемся легкомысленному человеку, который не даёт своему собеседнику раскрыть рта, чтобы тот сказал о нас нечто жизненно важное... и вместо этого забалтывает пространство разговора собственными пустыми банальностями.

Чем старше становишься, тем яснее понимаешь значимость - а точнее, самоценность - своих неосуществлённых проектов: ненаписанных картин, книг, неснятых фильмов. Постепенно начинаешь видеть, что эта непроявленная, невидимая, а потому, возможно, бесконечная часть айсберга вовсе не была чем-то оставшимся "за кадром". Она самым непосредственным образом участвовала и продолжает участвовать в кристаллизации той видимой верхушки, которой в конце концов суждено остаться от тебя. Иногда кажется, что сделанное - это лишь след всего того, что могло быть сделано. Но если этот след способен распалить аппарат твоего и чьего-то восприятия до абсолютной, иссушающей нервной яркости - этого достаточно.

Этот текст адресован преимущественно акторам современного искусства https://syg.ma/@teymur-daimi/ne-otvechat-a-sovershat-iskusstvo-na-grani

Нью-эйджевская "духовность" сформировала устойчивый образ просветленного человека как существа, достигшего окончательной гармонии с абсолютом: внутренне сбалансированного, благостного, умиротворенного и, главное, счастливого. Просветление здесь мыслится как окончательное избавление от внутреннего конфликта, тревоги и страдания. Однако если обратиться к тем, кого я считаю высшим антропологическим типом, - пророкам монотеистических традиций, - перед нами возникает совершенно иная картина. Их жизненный путь почти никогда не был путем безмятежности. Напротив, он был отмечен глубокими экзистенциальными кризисами: отчаянием, эмоциональным истощением, переживанием богооставленности, мучительным одиночеством, сомнениями, а порой даже желанием смерти. Создается впечатление, что соприкосновение с непостижимой тайной не устраняет трагизм человеческого существования, а, напротив, обостряет его до предела. И здесь возникает вопрос, имеющий, как мне кажется, фундаментальное значение. Является ли страдание пророка лишь следствием особенностей его человеческой психики? Или же оно носит структурный характер и неотделимо от самого события встречи с тем, что превосходит пределы человеческого сознания? Быть может, именно эта встреча делает невозможным окончательное примирение человека с (этим) миром, оставляя его навсегда жить в напряжении между конечным и бесконечным, между человеческим и непредставимым.

Кадр из экспериментального фильма "Tango Ergo Sum" (увы, не вошёл в финальный монтаж фильма)

"Одиссея" Нолана как произведение contemporary art В современном искусстве произведением становится не сам объект, а шлейф его разночтений. Начало этому совершенно новому подходу положил М. Дюшан в самом начале прошлого века. Картина, фильм или инсталляция - всего лишь детонатор, спусковой крючок для коллективного бессознательного. Зритель не потребляет - он достраивает, разрушая и пересобирая смыслы. Истинное тело contemporary art - это не холст, не инсталляция и не пленка, а кипящее, токсичное и прекрасное поле битвы интерпретаций: от экзистенциальных прозрений до полного абсурда. "Одиссея" Нолана - идеальный взрыв такой эстетики. Это не фильм, это странная и завораживающая лаборатория по производству хаоса, где каждый находит свой собственный нарратив, поджигая его о чужой. И здесь я целиком на стороне Антона Долина: пусть в соцсетях эту самую лабораторию рафинированные невротики презрительно величают "срачом" - но за этим шумом открывается не распад, а пульсирующая оголённость самого искусства как визуальной антропо практики. Потому что человек - это и есть зияющий разрыв, незаживающая рана бытия, та самая чёрная дыра, что втягивает в себя любые смыслы и искривляет пространство любых толкований. Конфликт вокруг "Одиссеи" - не досадное недоразумение, а честное зеркало нашей собственной разорванности, и в этом её пронзительная, почти гипнотическая правда.

Мы восхищаемся уровнем сознания художников, которые в разные эпохи совершали революции в искусстве, открывая в человеке доселе неизвестные грани его неисчерпаемого творческого потенциала. Последним таким эпохальным прорывом был авангард начала XX века. Его открытия выходили далеко за рамки визуального искусства и эстетики, из-за чего не были по достоинству оценены искусствоведами - они оказались "заболтаны" и сведены к двум областям: прикладному дизайну и политически окрашенному арт-активизму. Но я вот о чём. Все эти прорывы совершались внутри уже существующей традиции. Даже радикалы, отрицая прошлое, отталкивались от него. Не будь исторического архива, неоткуда было бы взять точку опоры, чтобы произвести радикально иное как альтернативу. Это очевидно. А теперь - главное. Способны ли вы представить себе тот (сверхчеловеческий) уровень сознания людей палеолита, создавших Перво-Изображения, когда не было вообще ничего: ни традиции, ни прошлого, ни архива, ни прототипов? И не граничит ли само появление Перво-Изображения с откровением - с той точкой, где человеческое сознание, парадоксально обнаружив свой предел, уже самим фактом этого обнаружения выходит за него, соприкасаясь с беспредельным?

В чём заключается финальная не-радикальность философии Платона (которая всегда на выходе представляет собой банальное или даже пошлое)? В том, что Платон остается философом представимости: его (за)предельный мир - мир эйдосов - представим, пусть и на уровне максимального интеллектуального напряжения. Радикальная же философия (мыслительная стратегия трансцензуса) представляет собой философию принципиальной непредставимости.

Книга "Возвращение в непредставимое или зачем искусство?" в открытом доступе - https://www.academia.edu/170494784/%D0%92%D0%9E%D0%97%D0%92%D0%A0%D0%90%D0%A9%D0%95%D0%9D%D0%98%D0%95_%D0%92_%D0%9D%D0%95%D0%9F%D0%A0%D0%95%D0%94%D0%A1%D0%A2%D0%90%D0%92%D0%98%D0%9C%D0%9E%D0%95_%D0%98%D0%9B%D0%98_%D0%97%D0%90%D0%A7%D0%95%D0%9C_%D0%98%D0%A1%D0%9A%D0%A3%D0%A1%D0%A1%D0%A2%D0%92%D0%9E_

ГЕЙДАР ДЖЕМАЛЬ ХУДОЖНИК И КУЛЬТУРА Антология (беседы, главы из книг, выступ., эссе, интервью, монологи): составитель, предисловие и редактор Ахмед Магомедов, 2026 г.

Культура цементирует общество - посредством идеологических "скреп" - но работает на прошлое, бесконечно пережёвывая объекты памяти. С другой стороны, она нуждается в художниках-бунтарях, революционерах, эстетических безумцах, чтобы с их помощью "расширяться в будущее". При том, что самих этих художников она чморит только так, лишь постфактум включая некоторых из них в свой безразмерный архив. То есть культура, по сути - бесчеловечна. Точнее так: она за большие величины - общество, социум, народ, нацию, идеологию... - но против индивида, свобода которого всегда опасна для "больших величин".

Обесценивание смерти неминуемо ведёт к обесцениванию жизни. Как обесценивается смерть? "Мы" запираем смерть в тотальной ПОСЮСТОРОННОСТИ, лишая её (в своём мышлении) трансцендентной ауры и приравнивая конец человека к поломке компьютера или гибели насекомого в круговороте природы. И именно отсюда вырастает банализация войн: общество, для которого смерть одного - это лишь технический сбой, воспринимает гибель тысяч просто как цифры в статистическом отчете.

Вдогонку к предыдущему посту - трактат в стихах о "точке нетождества" азербайджанского средневекового суфия Имадеддина Насими: В меня вместятся оба мира, но в этот мир я не вмещусь: Я суть, я не имею места — и в бытие я не вмещусь. Все то, что было, есть и будет, — все воплощается во мне, Не спрашивай! Иди за мною. Я в объясненья не вмещусь. Вселенная — мой предвозвестник, мое начало — жизнь твоя. — Узнай меня по этим знакам, но я и в знаки не вмещусь. Предположеньем и сомненьем до истин не дошел никто: Кто истину узнал, тот знает — в предположенья не вмещусь. Поглубже загляни в мой образ и постарайся смысл понять, — Являясь телом и душою, я в душу с телом не вмещусь. Я жемчуг, в раковину скрытый. Я мост, ведущий в ад и в рай. Так знайте, что с таким богатством я в лавки мира не вмещусь. Я самый тайный клад всех кладов, я очевидность всех миров, Я драгоценностей источник,- в моря и недра не вмещусь. Хоть я велик и необъятен, но я Адам, я человек, Я сотворение вселенной, — но в сотворенье не вмещусь. Все времена и все века — я. Душа и мир — все это я! Но разве никому не странно, что в них я тоже не вмещусь? Я небосклон, я все планеты, и Ангел Откровенья я. Держи язык свой за зубами, — и в твой язык я не вмещусь, Я атом всех вещей, я солнце, я шесть сторон твоей земли. Скорей смотри на ясный лик мой: я в эту ясность не вмещусь. Я сразу сущность и характер, я сахар с розой пополам, Я сам решенье с оправданьем, — в молчащий рот я не вмещусь. Я дерево в огне, я камень, взобравшийся на небеса. Ты пламенем моим любуйся, — я в это пламя не вмещусь. Я сладкий сон, луна и солнце. Дыханье, душу я даю. Но даже в душу и дыханье весь целиком я не вмещусь. Старик — я в то же время молод, я лук с тугою тетивой. Я власть, я вечное богатство, — но сам в века я не вмещусь. Хотя сегодня Насими я, и хашимит и корейшит, Я — меньше, чем моя же слава, — но я и в славу не вмещусь.

В чём удивительная специфика такого казалось бы элементарного акта, как акт зрительного восприятия, видения? В том, что вы себя не находите не только в том, что воспринимаете, но и НИГДЕ вообще. То есть даже пытаясь схватить (увидеть со стороны) себя в акте восприятия, вы схватываете себя как образ, как видимый объект в ряду других воспринимаемых объектов. Но ведь в качестве воспринимаемого (в качестве субъекта как свидетельствующего сознания) - вы не являетесь объектом... а значит вы всегда - ВНЕ воспринимаемого. В "итоге" в не можете не придти к заключению, что вас нет в этом мире, вы никак не вмещаетесь в него, вы принципиально изъяты из него, И сама возможность восприятия есть (транс)онтологическое доказательство этого изъятия. Источник восприятия - в зиянии. Фото: кадр из фильма "Tango Ergo Sum" (2026) #восприятие

Искусство - это не производство объектов, а след человеческой невозможности совпасть с Реальностью напрямую.

В политической теории существует такая дефиниция как "политическая теология", которая широко известна благодаря работам Карла Шмитта. По аналогии с этим, концепции, прорабатываемые в книге "Возвращение в Непредставимое или зачем искусство?" можно условно обобщить термином "эстетическая теология". Даю ссылку на первый раздел книги - "Неотложное (зов Не-дефинируемого)" - который выполняет также и функцию введения https://syg.ma/@teymur-daimi/razdel-1-neotlozhnoe-zov-ne-definiruemogo

Вышла из печати моя новая книга - "Возвращение в Непредставимое или зачем искусство?". Это пятая и заключительная книга цикла "Молния свидетельствования". С её завершением я могу сказать, что работа над тем, что я называю Философией Свидетельствования, в своих основных контурах завершена. По крайней мере, теперь она существует как целостный корпус текстов, объединённых одним вопросом: что происходит с человеком, когда он пытается выйти за пределы привычного способа восприятия мира?