Партнер-симптом

Первые крупные столкновения начались в 1851 году, после чего война продолжалась 13 лет, до смерти Хун Сюцюаня в Нанкине. Историки оценивают число погибших в этой войне в 20–30 миллионов человек, что более чем в 30 раз превышает число погибших в Гражданской войне в США.»   Эта история, кажется, что-то напоминает… Нет, не обязательно одного известного деятеля 20-го века. Но, в целом, огромное множество людей, чей бред иногда позволял им вознестись на вершины власти, а в некоторых, так скажем «удачных» случаях, даже стать спасителем, миссией или основать целые религии. Как связаны позиция так называемого «вождя» (духа, нации, умов…) и безумца?   Общая идея проста – в психозе, из-за отсутствия отделения наслаждения в виде объекта причины, объект а, наслаждение переживается как нерегулируемое, вторгающееся, в форме различных эффектов фрагментации или преследования. Но это не значит, что наслаждение никак не может быть схвачено, обрамлено. Вовсе нет. Мы видим это в псевдо-фантазмах, нестираемых образах или прочих инструментах через воображаемое. Это так же могут быть различные сценарии, например, от мифомании до фанатизма.   Что можно сказать о субъекте без фантазма – то, что его ничто не направляет. Тогда, тот или иной идеологический дискурс способен направлять его в жизни. Правила и идеалы будут регулировать вторгающееся наслаждение. То есть, такой субъект находит опору в идеологии. Она служит компасом, позволяющим ориентироваться согласно четким правилам, через готовый смысл или интерпретацию. Спомощью нее регулируется вся жизнь индивида.   И тут может быть как индивидуальный бред, и последующее создание культа (а-ля Рон Хаббард), так и присоединение к уже имеющейся идеологии, которая служит своего рода заменителем Имени-Отца, давая идеал.   В итоге, фанатизм предлагает способ обращения с наслаждением, но в отличие от невротических фантазмов заключается в жесткости предлагаемых рамок. И при этом, это довольно хрупкий способ. То есть, субъект довольно легко может столкнуться с дестабилизацией. В «Замечаниях о психической причинности» Лакан отмечает, что поворот к безумию происходит через отсутствие опосредования между идентификацией и субъектом. Он пишет: «если человек, считающий себя королем, безумен, то король, считающий себя королем, не менее безумен», указывая, что безумие определяется отсутствием опосредования в отношении идентификации.

В одной недавней книжке про историю Китая мне попался вот такой вот отрывок: «В XIX веке выходец из бедной семьи, жившей в окрестностях Гуанчжоу, Хун Сюцюань несколько раз терпел неудачу на трудных государственных экзаменах и так и не смог исполнить свою мечту — стать императорским чиновником. После того как он услышал проповеди христианского миссионера и прочитал брошюры с отрывками из Библии, у него стали случаться видения: небес, Бога Отца и Иисуса Христа. Он уверовал в то, что является братом Христа, создал вокруг себя культ и поднял вооруженное восстание. Восстание тайпинов превратилось в самую смертоносную гражданскую войну в истории Китая. Хун внушал своим последователям, что Бог — его отец, а Христос — старший брат. Став правителем созданного им на юге Китая государства, он вел войну с цинскими войсками и с иностранными наемниками, служившими империи. Ему удалось подчинить себе весь средний Китай вплоть до реки Янцзы, разделяющей страну на юг и север.

После этого перехода к акту он решил вернуться к трудовой жизни, устроившись кассиром в супермаркет, и начал искать новое направление для своих исследований, тем самым перевернув страницу своих материнских амбиций. Через «намеренное колебание “нейтралитета”», как выразился Лакан, я проявлял живой интерес к его начинаниям, иногда с оттенком восхищения. Работа затем развивалась, переплетая несколько нитей: нить самообвинения, которой я не позволял укорениться; нить обращения к его прошлому, что можно было сделать лишь небольшими штрихами; и нить построения пути, где желание преобладало над требованиями. Его страсть к рисованию привела его к выбору школы графических искусств, в которую он с отличием поступил.     Использование всего чего угодно   Эта довольно требовательная область требовала творческой работы, с которой он быстро столкнулся с трудностями, главным образом из-за склонности сравнивать себя с другими, а не следовать собственному пути. Я деликатно использовал то, что он узнал из прочитанного, чтобы помочь ему найти более надежную опору, например, цитату Рене Шара: «Используй свой шанс, крепко держись за свое счастье и принимай риск. Наблюдая за тобой, они привыкнут к этому». Затем он нашел оригинальное решение, чтобы преодолеть тревогу перед чистым листом: работать, несмотря ни на что. Создавать что угодно, зная, что это плохо, что это неправильно. Отбрасывать этот «бесполезный» черновик. Создавать новый, по мере того, как он приходил в голову, даже если он был не очень хорош. И еще один. Ничего не выбрасывать. Просто оставить все как есть. А потом однажды взять все эти черновики и наложить их друг на друга. Из этого наложения появилась работа, которую он счел удовлетворительной, в которой он мог сказать, что узнает себя и которой может гордиться. Комментируя свое открытие, он сравнил его с поиском забытого слова. «В голову приходит много слов, но не это; откладываешь поиски, и вдруг появляется забытое слово». Укреплённый этим открытием, он теперь с большей уверенностью следует своему пути.   Это открытие подтверждает, что определённое «все что угодно» позволяет субъекту найти себя. Оно также показывает, что для того, чтобы сказать что-либо вообще, требуется время и определённое пространство. Время — это то, что необходимо для того, чтобы обрывки, черновики, фрагменты улеглись, а затем были переосмыслены. Пространство не всегда может быть пространством аналитической сессии, но последнее может быть местом, где то, что создано в другом месте, благодаря поддержке аналитика, обретает своё место.

Два месяца спустя после шока смерть матери всё ещё казалась нереальной. Он воспринимал это с тревожной ясностью. Боль была не горем, а скорее тяжестью, которая лишала его возможности работать. В этом контексте, где смерть была подобна песне сирены, не было времени «говорить все что угодно». Тем более что каждое слово рисковало прозвучать как чистое тщеславие в свете всего происходящего.   Но даже если «все что угодно» было исключено, это не исключало возможности возвращения к нему, и это могло даже стать условием для обретения человеком опоры в жизни. Мы увидим, как именно.     Объект и его тень   Оскар, младший из четырех детей, всегда занимал несколько уникальное положение в своей семье. Его отец управлял супермаркетом, мать была бухгалтером, а старшие братья и сестры увлекались спортом и не уделяли особого внимания книгам. Однако Оскар рано проявил любовь к чтению благодаря своему деду по материнской линии, школьному учителю, который вышел на пенсию примерно в то время, когда он родился, и с которым у него сложились близкие отношения. Смерть деда, когда Оскару было шестнадцать, повергла его в шок, выявив явные трудности в преодолении горя. Встреча с нынешней девушкой, вероятно, помогла ему справиться с глубокой утратой, которую он пережил в то время.   То, что он мог рассказать о своих отношениях с матерью в детстве, подчеркивало тот факт, что он был для нее источником гордости, особенно своими академическими успехами, в то время как у нее самой была лишь скромная карьера. Далеко не обремененный этой гордостью, он, наоборот, культивировал ее благодаря своим достижениям и покладистости, в то время как у его братьев и сестры были более сложные отношения с родителями. Воспоминание из детства, рассказанное во время первых встреч — вероятно, воспоминание экран — точно отражает его субъективное состояние: он любил делать домашнее задание за столом в гостиной, пока его мать наблюдала издалека, восхищаясь его усердием.   Совокупность этих воспоминаний, состояние коллапса после смерти матери и начало радикального решения, основанного на идентификации с утраченным объектом, не оставляли сомнений в меланхолическом состоянии Оскара.   Прежде всего нужно было учитывать то состояние застывшего времени, в котором он находился. Именно поэтому я довольно быстро попытался убедить его не продолжать учебный год, а посвятить это время лечению и отложить учебу до следующей осени. Как только его согласие было получено, началась очень интенсивная работа — по три-четыре встречи в неделю, подкрепленная моим обещанием быть на связи в любое время.   Освободившись от требований школы, которые усугубляли его чувство вины, он постепенно смог облечь в слова то, что он значил для своей матери, и таким образом осознать, что он потерял после её смерти. Я способствовал этому процессу, опираясь на учение Фрейда, который в своём тексте «Скорбь и меланхолия» отмечает, что «пациент, безусловно, знает, кого он потерял, но не знает, что он потерял в этом человеке».   Однако эта работа не развеяла идентификацию с потерянным объектом, которая внезапно проявилась в переходе к акту. Действительно, во время поездки к семье Оскар на большой скорости поехал по той самой дороге, где погибла его мать, и вылетел с трассы в том же роковом месте. Однако в последний миг рефлекс спас ему жизнь. Испытанный в это мгновение страх позволил ему отделиться от этой идентификации, осознать смерть матери и одновременно с этим осознать собственную волю к жизни

Заключительный случай из Cause du Desire №118 от Pierre Ebtinger «Определить место “чему угодно”»:     Остановленное время   Оскар не знал, что он действительно был смыслом жизни своей матери. Когда после сдачи выпускных экзаменов он позволил себе поехать в отпуск со своей девушкой, он не до конца осознал всю тяжесть её слов, когда она сказала, что не может вынести его отсутствия. Отпуск длился недолго. Через десять дней после его отъезда он узнал о её самоубийстве.   Однако опустошение и чувство вины, последовавшие за её самоубийством, не остановили его жизненных планов. Несмотря на опасения близких, в начале учебного года он, как и планировалось, переехал со своей девушкой в город, где они собирались учиться. Но его энтузиазм к учёбе и отличная трудовая этика исчезли, когда занятия возобновились. Невыразимая тьма поглотила его и парализовала. По совету друга он решил обратиться к психоаналитику, «чтобы не закончить, как его мать».

Она призналась мне, что её подруга на самом деле «транс» женщина, ещё не прошедшая операцию по смене пола и не принимающая гормональную терапию. Однажды ночью у них был секс без согласия Альцесты, а её подруга приняла наркотики. Она понимает, что была наивна, полагая, что все представители ЛГБТК+ сообщества — на правильной стороне, добрые и честные. Она поверила ей на слово, доверившись своему «словарю (dico)». «Я не знаю этого мира, у меня нет опыта, меня тронула её боль, и я хотела ей помочь». Она полна решимости всерьез возобновить сеансы терапии со мной и продолжить заниматься театром, что для неё в приоритете. После этого испытания она в конце концов поймет, что её всегда привлекали люди, над которыми издевались, потому что ей самой в детстве не верили. Она была из тех, кто говорил что угодно.     Инсценировка встречи с реальным   В ходе наших сеансов я побуждаю её говорить о театре, о сценах, над которыми она работает. Она любит тексты, любит говорить о них, а ещё хочет писать. Она создаёт текст, который читает мне во время сеанса, о первом изнасиловании, которое, по её убеждению, она пережила от рук своего отца, и который она собирается адаптировать в театральную постановку. Я обсуждаю её сцены, выбор сценического оформления и так далее. Постепенно, с помощью слов, она создаёт другой мир, менее мрачный. Её словарный запас становится более тонким, как и её подходы к языку. Она объясняет, что когда она играет, текст словно обвивается вокруг её тела, как лоза вокруг ствола дерева, и поддерживает её. Она использует поэтические образы и тщательно подобранные слова, чтобы говорить о своей работе. Она помнит, что именно мать познакомила её с театром, которая водила её в Комеди-Франсез, когда она была ребёнком. Её глубоко тронула постановка «Мизантропа» Мольера, в которой Альцест кружил Селимену на руках. Такая нежность и чувственность, неслыханная в жизни её родителей, потрясли её. Она использует язык трагедии, чтобы выразить свои собственные чувства.   Во время прослушивания она рассказывает мне о провале в памяти. С ней такого никогда не случалось. Я прошу её уточнить, когда именно произошёл этот провал: «Это было во время смерти моего отца». «Это не что угодно», — говорю я, прерывая сеанс.   На следующем сеансе она рассказывает, что поняла, будто её отец умер за неё. Она пересказывает историю своего отца, который в двадцать лет бежал из страны и от своей большой, нерадивой семьи. Он уехал тайно, без документов. Ему приходилось обходиться ничем: «Он ничего мне не передал, потому что не мог мне ничего передать. Он никогда не говорил мне о своем родном языке, потому что для него это был язык катастроф, несчастий». Она упоминает недавнее землетрясение, опустошившее деревню ее отца. «Мой отец сказал, что это его не затронуло. Я уверена, это защита от травмы».   На месте P0 — той форклюзивной дыры, на которой она выстроила бред об изнасиловании, — она надстраивает край, восстанавливая связь через свое отношение к текстам и письму. Продвигаясь от биологического отца, наслаждающегося и инцестуозного, она наделяет его человеческими чертами, превращая в жертву обстоятельств, столкнувшуюся с невозможным. Альцеста прилежно продолжает психоаналитическую работу. Она успешно сдала экзамены и поступила в хорошую театральную школу. Успех поднял её авторитет в глазах родителей: они гордятся ею и оставили её в покое. Она говорит мне: «Теперь я знаю, как говорить так, чтобы меня услышали, а раньше я только кричала».

Для Альцесты именно благодаря открытию театра и приданию, посредством письма и под переносом, вымышленной формы ее уверенности, что-то могло проясниться и обрести новый смысл.     Быть послушным бреду   Девятнадцатилетняя Альцеста пришла ко мне, потому что застряла в учебе на юридическом факультете. Высокая, андрогинная молодая женщина, она идентифицирует себя как лесбиянку и не бинарную личность. На самом деле, у нее мужское имя с рождения. Она говорит, что живет в неблагополучной семье, где с рождения терпит только унижения и оскорбления. Когда она говорит о своих родителях, она называет их «мой биологический отец и моя биологическая мать». Если я ошибаюсь и спрашиваю: «А ваш отец?», она поправляет меня: «мой биологический отец (géniteur)».   Подвергаясь преследованиям в средней и старшей школе, Альцеста получила степень бакалавра литературы как независимый кандидат с отличием. Период самоизоляции стал для нее временем сильного облегчения, во время которого она открыла для себя социальные сети, создав новые и захватывающие социальные связи. Она погрузилась в гендерную теорию и новый феминизм, пережив пробуждение, которое показало, насколько она определялась, особенно в отношении своей гендерной идентичности, диктатом патриархата. С тех пор мир для нее разделился на две категории: ЛГБТК+ люди, которые были жертвами, и цисгендерные гетеросексуалы, которые были насильниками.   Это убеждение воплотилось в образе ее отца, жестокого и озлобленного мужчины турецкого происхождения, который плохо обращался со своей женой. Во время нашей первой сессии она сказала мне, что уверена, что отец изнасиловал ее, когда ей было шесть месяцев. Она не очень хорошо помнила это, но ее убеждение основывалось на вспышках воспоминаний, которые иногда ее охватывали. Психолог, к которому она обращалась до меня, сказал ей, что у нее не может быть воспоминаний в таком раннем возрасте. Вот почему она ушла: ей не поверили. Психолог хотел исправить то «что угодно», представленное этой молодой женщиной, которая, по ее мнению, вовсе чем угодно. Таким образом, с самого начала она указывает мне на позицию, которую я должна занимать в переносе, позицию того, кто ей верит.     Та, которая говорит и делает что угодно   Во время наших встреч Альцеста много говорит, излагая свои теории, не принимая во внимание мои комментарии. Она также рассказывает о своей девушке, которая вызывает у нее большую тревогу. Она познакомилась с ней в социальных сетях, решив исследовать свою сексуальность. Она уточняет, что не искала девушку, а лишь сексуальную связь с партнером из ЛГБТК+ сообщества, потому что для нее сексуальность не имеет ничего общего с чувствами. В конце концов, они сошлись: «Я сенбернар», — говорит она, безуспешно пытаясь спасти свою девушку от своих трудностей, особенно от наркотической зависимости. Альцеста всегда находит ей оправдания и возвращается.   Я встречаюсь с ней четыре месяца, и ее позиция нисколько не смягчается. Альцеста описывает как преследования, которые она испытывает, живя дома, так и опасные ситуации, с которыми она сталкивается со своей девушкой. Стоит отметить, что именно ее мать дала ей мои контактные данные, чтобы она могла прийти на консультацию, а отец оплачивает сеансы. Мои попытки улучшить её отношения с родителями — особенно с матерью, которая её поддерживает и обратилась ко мне в состоянии глубокой обеспокоенности, — и помочь ей расстаться с девушкой, мало что изменили. Единственное, что её поддерживает, — это театральные кружки. Она записалась на частные курсы и с моей помощью убедила мать оплатить их.   После отмены сеанса она исчезла на три месяца, не сказав ни слова. Она появилась снова в состоянии паники: во время своего отсутствия она подвергла себя серьёзной опасности, вплоть до изнасилования своей подругой.   «Как это возможно?» — воскликнула я. «Я не понимаю!»

Hélène de La Bouillerie и ее случай «Очеловечить биологического отца»:     Правило «говорить все что угодно» — лакановская версия метода свободных ассоциаций — делает акцент на вне-смысловом (hors-sens) характере того, что субъект говорит в анализе. Это нужно, чтобы выделить отдельные означающие и вызвать эффект неожиданности, который может возникнуть у субъекта, открывая возможность для нового смысла. Исходя из этого: как можно «говорить все что угодно», когда ты, напротив, паразитируем смыслом, который камнем тянет вниз всё, что ты произносишь? Сам факт говорения на сеансе может придавать устойчивость бреду, где каждое высказывание обретает статус непреложной истины. Пространство для маневра у аналитика здесь крайне узкое: нужно принимать всерьез то «все что угодно», которое изрекает субъект, но при этом не давать этому окончательно закрепиться.

Потрясенный Альдо берет у него электронную сигарету, но ассистент добродушно подтрунивает над ним: «Осторожно, станешь в зависимым!» Эти две фразы словно сталкиваются в его сознании. Тиски тревоги сжимаются, и Альдо теряет всякое самообладание. Возникают первые навязчивые мысли о возможной зависимости от сигарет, которые парализуют его способность мыслить. Не в силах работать, он принимает решение уволиться.   В очередной раз слово другого навязывается ему как пророческая истина, которую невозможно осмыслить как свою собственную, отделенная от своего эффекта значения. Предостережение   Я повторяю: «убей отца/ты и есть отец (tuer le père/tu es le père)», но слова падают в пустоту и разбиваются о закрытую дверь бессознательного.     Соглашаться   Альдо ухватился за предположение предыдущего терапевта о том, что его «ОКР — это дымовая завеса». Я подтверждаю это. Означающее «дымовая завеса» отныне служит ему для того, чтобы называть свою тревогу напрямую, не прибегая к бесконечным зацикленным вопросам   Он соглашается на предложенную мной стратегию: перенаправить его «тягу к курению» на желание найти работу. Он начинает переживать утрату функции стремянки (escabeau), которую раньше выполняла для него профессиональная карьера.   В следующий раз он приходит с рассказом о сне: «Это совершенно анекдотичный сон: я со своими бывшими коллегами, и я продаю сигареты в дьюти-фри». Я подчеркиваю смену его роли в сновидении: «Вы продаете сигареты». «Да, но мне случалось видеть сны, где я покупал сигареты, хотя курить мне вовсе не хотелось. Сны — это же ерунда, они ничего не значат».   Альдо, по сути, отписан (désabonné) от бессознательного.   Первоначальное предостережение матери не было символизировано. Оно зафиксировало страх смерти, который на протяжении всей его жизни будет проявляться в ипохондрических переживаниях. Слова коллеги «нужно убить отца» резонируют как реальное, которое возвращается в форме бредовой обсессии, обрекающей его на смерть. Субъект высказывания отсутствует. Непрекращающееся требование получить одобрение Другого, которое при этом не приносит облегчения, становится его модальностью наслаждения.   Выход за пределы слова невозможен. «Дымовая завеса», взятая в её буквальной материальности, постепенно обретает ценность находки — своего рода футляра, в который он помещает свои обсессии и который позволяет ему говорить чуть меньше «всякой чуши». Этой «чуши», которую следовало услышать как высказывание, окаймляющее тревогу.

Эти вопросы сформулированы без подлинной вопросительной грамматической формы, которая открывала бы путь к возможной диалектизации. Он лишь требует подтверждения собственных слов; ответ другого не обретает плоти, не вносит разрыва. Словно заезженная пластинка, сеанс обречен длиться бесконечно. Едва вернувшись домой, он начинает компульсивно слать СМС: «Я умоляю вас, скажите мне, что я некурящий, и тогда, обещаю, я перестану задавать вопросы».   После нескольких сеансов, где эта схема повторялась в точности, я наконец говорю ему: «Да, вы зависимы, но от своих собственных вопросов». Он замолкает, принимая это сообщение, ровно на столько, сколько нужно, чтобы с опущенной головой признать свою непреодолимую потребность «быть в центре внимания», — и тут же на меня снова обрушивается поток тех же тревожных расспросов. Потребуется госпитализация, чтобы унять этот навязывающийся ему внутренний разгул.     Определяющая фраза   Успокоившись за время пребывания в клинике, он может начать конструировать повествование.   Сын, которого отец так ждал после двух дочерей, окружен заботой матери. Он довольно хрупкий ребенок, неохотно ест, отказываясь от овощей и мяса на тарелке.   Мать, которая, по его словам, «была ипохондриком», постоянно водила своего болезненного сына по врачам. Однажды в приемном покое пятилетний Альдо замер как вкопанный перед стеклянным шкафом, в котором были выставлены самые разные предметы. Мать объяснила ему, что всё это случайно проглотили дети. Эта фраза запечатлелась в памяти и мгновенно вызвала панический страх тоже что-нибудь проглотить. Ему приходилось проверять, нет ли сколов на стакане, из которого он пил, — он боялся, что мог проглотить осколок. «Если я терял перчатку, то задавался вопросом, не проглотил ли я её — чушь какая-то, правда?» Мать смеялась, но охотно соглашалась потрогать лоб сына или заглянуть ему в горло каждый раз, когда он боялся заболеть или проглотить что-то вредное.   Мать и сын вступают в своего рода сговор, чтобы Альдо пошел в детский сад только в шесть лет. «Она повсюду брала меня с собой, даже когда шла на уроки вождения». Спрятавшись за материнской юбкой, он буквально глотал каждое её слово, пока это не переросло в страх проглотить какой-нибудь предмет. В подростковом возрасте он докуривал сигареты, которые мать протягивала ему с неприкрытым наслаждением.   Я делаю ударение: «Значит, сигареты матери».   Страх заболеть никогда не покидал его; любое физическое недомогание заставляло его бояться рака.     Отец-оценщик   Отец практически не вмешивался в отношения матери и сына, которые строились на фоне всеобщей ипохондрии. «Мой отец проявил свою власть всего дважды».   Первое воспоминание: Альдо семь лет, когда его мать, уступив его прихоти, покупает ему плакат с изображением его любимой футбольной команды. Отец считает его слишком дорогим и, в ярости, рвет его. Расстроенный слезами сына, он спешит купить другой плакат.   Второе воспоминание: на первое причастие крестный дарит Альдо часы. Отец считает их слишком дорогими и убирает в коробку, обещая вернуть позже. Альдо уже не помнит, что стало с вещью, отобранной отцом, но когда наступает день его ухода из родительского дома, тот отдает ему свои собственные часы. Они станут первым предметом в его коллекции.   Идентификация с отцом поддерживает его нарциссизм, не приводя к разделению с матерью.   Несколько лет спустя отец умирает от рака легких. Врачи исключают вину табака. «Мой отец выкуривал всего две сигареты в день», — уточняет Альдо. Вторгается реальное, обесценивая любую превентивную логику, призванную сдержать страх смерти.     Развязывание   Год назад, когда его пригласили благодаря опыту, чтобы выправить положение стартапа, компания терпит крах. Он — единственный опытный сотрудник (сеньор) в фирме. Его молодой ассистент передает ему слова начальника: «Чтобы поправить дела, нужно уволить старшего (буквально – «нужно убить отца»)».

Leila Bouchentouf-Lavoine и ее случай «Дымовая завеса »     Альдо, глубоко встревоженный пятидесятивосьмилетний мужчина, пришел ко мне по рекомендации коллеги, с которой у них один и тот же родной язык. Это была не первая его консультация — фактически, он пришел «посмотреть» — и он рассматривал когнитивно-поведенческий подход. Ему срочно нужно ухватиться за первый же спасательный круг, который окажется под рукой.     Зацикленные мысли   Альдо в ужасе от идее стать зависимым (addict) от сигарет и, как следствие, заболеть раком легких. Однако он настаивает, что не чувствует потребности курить, хотя ему случается делать это очень редко. «Когда я вижу, как кто-то курит в кино, у меня слюнки текут, но это не значит, что я хочу курить, верно? Если бы я хотел курить, я бы выкурил сигарету. Врачи сказали мне, что меня считают некурящим, вы согласны?»

В целом, конечно очень интересно наблюдать за работами Гэдда, сумеет ли он создать устойчивый узел, вести его дальнейшую разработку и одновременно создавать новое художественное произведение.

Я даже позволю себе сказать (впрочем, я не знаком детально с биографией Гэдда), что он создаёт из своего симптома, посредством художественного произведения, себе синтом (некое устойчивое изобретение, позволяющее ему, как параноику, не развязываться). Итак, что за диспозицию мы видим в Получеловеке? Нейл и Рубен (братья от разной любви, или разных матерей, как они восклицают) оказываются в одной комнате и классе, "благодаря" не слишком тайной любовной связи их матерей. Отцы обоих дискредитированы - один умер (один из персонажей смеется, что тем самым он бросил своего сына), а второй алкоголик и насильник. Рубен, чуть старше, воплощение свободного человека по Лакану. Как сказал последний - безумный это абсолютно свободный человек, так как ничто его не сдерживает, не является ограничивающим для него. Это и делает присутствие рядом с ним невыносимым, тревожным, так как мы не знаем, чего от него ожидать. Весь сериал он воплощает этакую «токсичную маскулинность», наслаждающегося Отца орды Фрейда. Нейл, в свою очередь, страдает от своей непризнанный сексуальности, и как метко отмечает Рубен - нет большего гомофоба, чем сам Нейл. Но, гораздо важнее та кажущаяся парадоксальной связь между ними. Нейл, в отсутствии Имени-Отца, остаётся без ориентира в мире, в том числе и в вопросе сексуальности, и невозможной для него встречи с Другим полом. Здесь он находит в Рубене, ужасающего двойника, а вместе с тем и того, кто является носителем мужественности без кастрации. Именно это и делает Рубена тотальным Другим, из чьих цепких лап Нейл не способен выбраться, куда бы он ни убегал (Рубен называет Нейла «Бэмби», что показывает наследуемую между сериалами позицию героя). Более того, он сам возвращается или зовёт Рубена, сам становится его «шлюхой». В такой ситуации он раз за разом, угрожая полностью разрушить не только свою жизнь, но и других, пытается как продырявить этого Другого, создать в нем зазор, чтобы выскочить из хватки Другого. Этот момент мы часто встречаем в клинике, где субъект может стать клептоманом, не в силах объяснить зачем он это делает, или же он может иметь зубодробительный уровень иронии. В сериале эту функцию стремятся выполнить тайное знание, ребенок или нож, все то, что создаёт пробел в Другом, зазор в этом чудовищном Рубене. Для Нейла, Рубен не только монструозный Другой, но и тот, чьё присутствие позволяет ему лимитировать свое наслаждение. Как замечает его собственная мать – «ты не гомосексуалист, ты извращенец». И действительно, буйство его наслаждения, влечения смерти, неограниченно, и ведёт его к худшему. Оно лимитируется лишь в присутствии взгляда Другого, Рубена, и оно вновь распоясывается в его отсутствии. В конце он находит замену Рубену в другом партнёре, и его взгляде. Тут можно добавить, что в психозе мы часто можем увидеть гомосексуальные отношения, которые выполняют функцию стабилизации для субъекта, отношения с подобным, против ужаса Другого пола. Почему именно взгляд? В самом сериале есть две сцены, в первой серии и последнем эпизоде финала, то есть лишении девственности и смерти (как раз то, что по Лакану невозможно покрыть означающим - пол и смерть). В первом случае, Рубен, через приведенную девушку, лишает Нейла девственности, но где вся сцена разворачивается взглядом глаза в глаза между двумя мужчинами, где женщина просто инструмент для их акта. В последней же сцене, ровно та же диспозиция где Рубен убивает Нейла, душит его пристально смотря ему в глаза. Здесь, два брата, двойника, в ужасающем слиянии убивают друг друга. Лакан объясняет нам роль взгляда и образа в стадии зеркала, формировании идеального образа. Но часто забывается, что там ещё есть момент отворачивания в сторону Другого, матери, которая и указывает – «это ты». Нужно быть соблазненным символическим, чтобы прервать это умерщвляющее очарование нарцисса образом. Для параноика этого не происходит, он остаётся одержим этим другим, очаровывающим, порой выполняющим роль идеала, но от этого не менее преследующим, покушающимся на место самого субъекта.

Получеловек (half man) - новая работа Ричарда Гэдда. Вслед за предыдущим мини-сериалом «Олененок (Baby reindeer)», автор продолжает работать над темой позиции объекта Другого. Если в последнем, он (Гэдд признается, что это его история) будучи преследуемым со стороны эротомана, показывает обе стороны ситуации параноика. Как мне кажется, её прекрасно подсветил один пациент ещё в самом начале моей практики. Этот молодой человек признался, что хотел бы иметь кнопку, при нажатии которой все девушки хотели бы его. Но, как он тут же заметил, при повторном нажатии, они должны бы были перестать его желать. Итак, Гэдд не останавливается на простом сюжете сталкинга, он показывает, что субъект раз за разом оказывается объектом наслаждения Другого. В Получеловеке продолжается это исследование, теперь автор выступает в роли антагониста, но главный герой абсолютно в той же позиции. Впрочем, есть пара новых и ярких деталей, свидетельствующих о разработке Гэддом своего симптома.

Мы соберёмся 11 июля в стенах Восточно-Европейского института психоанализа, и при поддержке СНО ВЕИП, где состоится кинопоказ с последующим обсуждением. Встречу анимирует психоаналитик Евгений Ермаков при участии Михаила Соболева (член NLS и MPA) и актриса Анна Ливанова Дата: 11 июля, 15:00 Место: ВЕИП (Санкт-Петербург, Большой проспект П.С., дом 18-а, метро "Спортивная") , аудитория 10 Формат: ОФЛАЙН Регистрация на мероприятие по ссылке: clck.ru/3UPXjE

Шер коллег, продолжаем серию киносеансов/встреч с авторами современного русского кино: «Мечты, мечты, где ваша сладость?» В современном мире полном соблазнов легкодоступного удовольствия и эрзац-наслаждения молодому поколению сложно сориентироваться и определиться. Еще сложнее сделать правильный выбор. И это касается не только выбора профессии или места жительства, но, увы, даже формата семьи и вопроса рождения детей. Приятно видеть, что это вопросы не замалчиваются и получают свою артикуляцию в произведениях молодых кинематографистов России. Одним из ярких примеров поиска ответа на животрепещущие вопросы стал короткий метр «Мечты Веры о суши» (2024, режиссер Александра Валетова) с петербургской актрисой Анной Ливановой в главной роли.

Затем Ариана вновь обнаруживает первоначальный след этого любовного предательства: когда ее мать в ходе разговора признается, что была глубоко влюблена до встречи со своим мужем, который также является отцом Арианы, и что этот мужчина ее бросил. Она лаконично добавила: «С твоим отцом все было по-другому». Она может сказать, что с тех пор постоянно задавалась вопросом, с каждым парнем, когда же все закончится, и прежде всего, как над всем появилась тень: любила ли ее мать отца? была ли она любима отцом?   Экивок (кофе / что сделал; café / qu'a fait) позволяет ей понять, что она чувствует вину перед партнером своей коллеги за затягивание флирта: это возвращает ее к вопросу: «Что ты делаешь?» Чувство вины преследует ее. Таким образом, она сформулирует то, чего боится в глубине души: что этот парень, бросивший свою девушку ради нее, безусловно, означает, что она появилось в нужное время, но также подтверждает, что пара хрупка, что она не может выдержать предательства.   Кофе, имя для неразберихи с Другим полом, запись отношений под видом предательства, также вписано в существенное временное измерение, которое указывает на способ наслаждаться этой пациентки: приход в нужное время, слишком рано или слишком поздно, влеченческая грамматика которого выражается в ожидании, в том, чтобы заставить себя ждать. Это поднимает вопрос о том, как она попадает в желание Другого, она, которая на двенадцать лет моложе своих сестер и пришла к выводу, что появилась слишком поздно.     Неподвижное тело   Рассказывая о своем беспокойстве во сне, когда она искала кофе, она говорит: «С одной стороны, ноги тяжелеют, и я чувствую себя застрявшей, неспособной двигаться вперед, но с другой стороны, кажется, что все происходит слишком быстро, и я не могу угнаться за чередой событий». Этот парадокс отражает ее субъективное разделение между слишком ранним и слишком поздним временем, между утренним и послеобеденным кофе.   Этот сон застает Ариану в переломный момент, когда, будучи самой младшей, она чувствует, что должна присоединиться к своим старшим сестрам, которые все вышли замуж и родили ребенка в прошлом году. Во сне, настойчивое присутствие ее матери, которая посылает ее купить кофе и ждет ее на кассе, несомненно, говорит о чувстве долга, которое она чувствует, что должна выполнить в этом отношении. Я указываю ей на это и подчеркиваю. Она смеется.   Там же появляется и ее привилегированный партнер, с которым она играет свою партию, усложняя обязательства в виде свиданий за кофе с парнями. Конец сна отмечен ее спешкой к кассе, где ее уже не ждет мать, и она получает только один из заказанных кофе. Именно в этот момент она падает на пол и просыпается. Эта сцена отсылает к травматическому расставанию: когда в детстве мать объявила, что уезжает на работу за пятьсот километров от дома и будет возвращаться только по выходным. Это было первое предательство любви, которое она пережила, и с которым у нее нет никаких связанных воспоминаний. Там, где у нее нет ни слов, ни воспоминаний, где она сталкивается с бешеной активностью Другого, который ей дорог, ее сон изображает борьбу ее тела с неподвижностью, инерцией и отпусканием, которое является следствием этого ожидания, которое не принадлежит ее памяти и может вернуться, возможно, только в виде этого беспокойства, ощущаемого в теле во время сна и после пробуждения. Больше ничего нельзя сказать об этом, и это, несомненно, предел толкования сна.

Я предлагаю исследовать, что именно в этом «нелепом» сне, в конечном итоге, посредством свободных ассоциаций и прочтения двусмысленности, прольет новый свет на нетронутый аспект наслаждения, заслоненный бессмыслицей сна. Расшифровка Арианы, таким образом, имеет двоякий характер: с одной стороны, опираясь на любовь к смыслу, она, несомненно, подпитывает свою защиту — защиту от реального, которое затрагивает ее тело и причиняет ей дискомфорт после пробуждения, — но с другой стороны, она позволяет ей извлечь означающие, указывающие на ее наслаждение, выходящее за рамки содержания сна, будь то явное или скрытое.     Кофе и опустошение   Сон: Ариана находится в супермаркете с матерью, которая просит её купить кофе. Капсульный кофе на послеобеденное время и молотый на утро. Ариана делает как ей сказано, но ноги у неё тяжелеют и не держат её. Она пытается поторопиться, потому что мать ждёт её на кассе, но ей это даётся с трудом. Наконец она находит капсулы, но не молотый кофе. Опоздание и невозможность найти второй вид кофе пугают её. В конце концов Ариана находит растворимый кофе, за неимением молотого. В отчаянии от того, что не нашла именно то, что ей нужно, она бежит к кассе, где матери уже нет, разражается слезами и падает на пол.   Драма с кофе заключается прежде всего в двусмысленности, возникающей между буквальным и переносным значениями выражения «выпить кофе (prendre un café)», которое отсылает к встрече (rendez-vous). В случае Арианы это перекликается с двумя пересекающимися ситуациями: выяснение отношений (café d'explication), которое у неё не было с парнем, бросившим её несколько месяцев назад, когда они планировали съехаться, и кофе, который она не решается выпить с парнем (встретиться с ним), с которым сейчас флиртует на работе. У того есть девушка, и они живут вместе. Вот почему она колеблется: она разрывается между желанием встретиться, выпить кофе (prendre un café), чтобы продлить флирт, или превратить это в выяснение отношений (scène d'explication), чтобы разоблачить его двуличие. Поэтому, в отличие от сна, подходящего перерыва на кофе, чтобы сказать парню, который её бросил — тому, кого она любила, — как сильно она злится, нет. Запутавшись в этих противоречиях, она сначала откладывает, а затем переносит кофе на вторую половину дня, но достаточно рано, чтобы вечером он не превратился в ещё более неоднозначный напиток, прежде чем окончательно отменить его.   Таким образом, запутанность этой встречи количественно выражается в этом означающем «кофе», которое усугубляется другим вопросом, услышанным в кафе: «Что сделал? (qu'a fait?)», — двусмысленность, которую аналитик подчеркивает, акцентируя ее вопросительный характер. Ариана воспользуется этой интерпретацией, которая в форме вопроса адресована тому из пары, кто виновен в измене. Тем более что именно этот вопрос привел Ариану к анализу: вступив в отношения с мужчиной, который впоследствии ее бросил, она оказалась жертвой сильной ревности и страха быть обманутой. Она сможет исследовать тонкости этой конструкции, которая перерастает в одержимость и повторяется в ее любовных историях, начиная с первой, где парень на отдыхе признается ей, что изменяет ей с одной из подруг из группы, с которой они путешествуют. Озадаченная, она молчит, спокойно переносит все происходящее, несмотря на чувство унижения, и решает остаться, стараясь держаться молодцом. Этот опыт молчания и самоотречения, несомненно, оставил на ней свой след. Таким образом, первоначальная двусмысленность кофе, основанная на различии между буквальным и переносным смыслом, является еще одной маской, за которой скрывается более радикальный травматический след: след предательства, вновь разгоревшегося после расставания и ее молчания перед лицом мужчины, который ее бросил.

Следующий случай из Cause du desire за авторством Deborah Gutermann-Jacquet с потрясающим разбором сновидения пациентки, которое сгущает множество событий вокруг нее и открыт экивоку, позволяющему субъекту увидеть себя в разворачивающемся «черте что» его жизни – «Поворотный сон»:   Ариана, тридцатилетняя женщина, которая проходит психоанализ уже шесть лет, рассказывает о сне, который она полна решимости расшифровать по пунктам, учитывая её любовь к деталям. Этот сон породил двухэтапную интерпретацию, вокруг которого я построю этот фрагмент случая. Сон довольно обыденный, но после пробуждения он вызвал у неё неприятное ощущение. Она говорит: «Иногда нам снятся драматические сны, которые никак на нас не влияют, а иногда нам снятся совершенно нелепые сны, которые повергают нас в ужасное состояние». Это сон, который не имеет смысла, и о котором можно было бы сказать, что определённое «это все что угодно», тем не менее имеющее последствия, которые она сама себе не объясняет, ставит ее на путь желания к прояснению.

Тридцать лет назад семнадцатилетний брат матери погиб в мотоциклетной аварии. Мать пациентки, сидевшая позади него, осталась невредимой. С тех пор годовщина смерти этого дяди отмечается как неизменный ритуал, разделяемый всеми. Время, кажется, остановилось в тот трагический момент смерти подростка. Эта трагедия, о которой никто не говорит, является тщательно охраняемой семейной тайной.   Пациентка жила с бабушкой по материнской линии, чтобы продолжить учебу. Столкнувшись с безутешным горем бабушки и ее семьи, пациентка всегда проявляла к ним сострадание. Повторяющиеся кошмары и ранее не связанные между собой признаки «обиды» теперь исследуются, позволяя ей выразить свой отказ жить в молчании и негласных правилах семьи. Она отвергает эту суровую повседневную жизнь, отмеченную смертью. Тьма начинает рассеиваться, когда она рассматривает этот знак с двух точек зрения: с одной стороны, он указывает на то, с чем она никогда не могла столкнуться, а именно на невыносимую реальность смерти своего дяди; с другой стороны, он вызывает воображаемое возмущение, которое причиняет ей сестра, разрушая любовь, которую родители испытывали к ней.     Обида   Она рассказывает о двух событиях, которые подчеркивают то, что она называет «обидой». Первое происходит во время семейного собрания. Когда она поднимает стул, чтобы передвинуть его, её сестра случайно ударяет её по лбу. Присутствующая бабушка говорит: «Если это Марианна, ничего страшного!» Это публичное унижение её ужасно огорчает. Продолжая свои ассоциации, она вспоминает событие из своей юности, имевшее тот же оттенок обиды. Одноклассники постоянно высмеивали волосы над её верхней губой. Эта вербальное нападение, направленное на телесную деталь, была для неё крайне жестокой.   В ходе сеансов её речь становится яснее и точнее. Она отклоняется от того, что изначально составляло ее жалобу. Она больше не сомневается в любви родителей, и соперничество с сестрой утихает.   Её отношение со смертью в сфере фантазма, которое отмечало её связь со смертью дяди и лишала её жизни, тоже изменяется. Внешнее событие позволило ей взглянуть на свой фантазм иначе. Действительно, во время её анализа внезапно умерла близкая подруга, и осознание этой утраты, которую она смогла принять и обсудить, изменило её отношение к смерти, превратив её в нечто, что нельзя представить, но о чём можно говорить и что можно принять в реальности. Содержание её кошмаров прояснилось.   В этой «клинике под переносом», когда аналитик предложил «говорить всё, что приходит в голову» — то есть «что угодно» — субъект согласился отправиться в неизвестность. Преодолев свои симптомы, она на время стала исследователем того, чего не знала о себе, и у неё возникло чувство удовлетворения.   Эта особенность показывает нам, как субъект смог справиться с тем, с чем невозможно смириться, и особенность этого означающего «обида», которое появилось случайно, в результате непредвиденных обстоятельств, знаменует собой переход, последствия которого мы увидим в дальнейшем анализе.