Elena Terekhova

Дорогие подписчики и читатели моего канала, лето подходит к концу, а это означает начало нового учебного года. С сентября я продолжаю два учебных проекта, которые начала ранее (о них напишу ниже) и 4 сентября запускаю новую 3-летнюю групп-аналитическую группу, которая будет проходить по пятницам с 14:30 по 16:00 (мск) в Zoom. Если вы думали о том, чтобы понять изнутри как работает группа, присоединитесь. Подробности здесь, необходимо предварительное интервью. Что касается учебных проектов: продолжаем изучать ставшую классикой книгу по технике психоанализа - «Основы Психоаналитической техники» Р.Г. Этчегоена. В прошлом учебном году прошли ровно половину книги, впереди самое важное и интересное. Подобные здесь. продолжает работать супервизионная группа методом переплетающихся мыслей. Группа состоит из практикующих коллег, кто работает в психоаналитическом методе (или начинает свою практику, перейдя из другого метода), есть места для 2-3 желающих научиться прежде всего психоаналитически мыслить и слышать материал на сессии. Узнать подробнее здесь. Желающие принять участие в представленных группах, пишите л/с или в комментарии под этим постом. Обо мне: Терехова Елена Ивановна, клинический психолог, групп-аналитик, кандидат Европейской федерации психоаналитической психотерапии (ОПП). Фото с последней Летней школы ОПП.

Важно не то, что пациент говорит, а то, что он делает с аналитиком. Бион пытается проиллюстрировать то, что пациент делает с аналитиком с помощью проективной идентификация в примитивном ключе. Пациент не осознает своей агрессивной формы коммуникации. Бион поясняет, что пациент не дает аналитику «уснуть», но при этом он воздействует так, что как будто кто-то распыляет усыпляющий газ, но потом резко пробуждает какой-то ассоциацией, и это постоянно повторяется этим чередованием: бессвязная речь, которая усыпляет и фраза, которая заставляет пробудиться. Как это связано с вопросом исцеления в психоанализе? Психотический пациент использует свой язык по-разному, он может использовать его для усыпления аналитика, а может не давать уснуть, это необходимо для расщепления объекта (в данном случае аналитика), это своеобразная информация игра: усыпить-разбудить. Какая коммуникация зашифрована в этом поведении? Чтобы это узнать, аналитик должен быть внимательным к своему эмоциональному опыту. Аналитику нужно уметь это увидеть и уметь останавливать такую коммуникацию с помощью интерпретации. То, что пациент с нами делает, это мучение, мучительное искушение (tantalization), от имени греческого героя мифа Тантала. Это как мучительно недоступная мать, которая дразнит ребенка, а потом отходит в сторону. Пациент может донести этот опыт только с помощью проективной идентификации. Бион говорит: Трудно понять как это состояние связано с другим состоянием, но это показывает, что он проживает чрезвычайно тяжелый опыт. Пациент пытается показать аналитику то, что возможно повторяется в анализе, как у Гамлета: «Быть или не быть», «спать или не спать». Это и есть конфликт между психотической и непсихотической частью личности. Конфликт между выходом на связь с реальностью и невыходом на эту связь (сон, не-реальность). Бион пишет: «Другой способ изложить трудности пациента заключается в том, что он может видеть сны, но даже любой "хороший" сон (то есть тот, который поддается интерпретации) свидетельствует о нарушении работы сновидения. Суть проблемы любого пациента заключается не в том, страдает он или не страдает бессонницей - спит или не спит, - а в том, может он или не может делать то или иное, способен или не способен на то или иное по той или иной причине. Это может быть потому, что у него нет необходимого аппарата, или он боится синтезирующей активности альфа-функции, если вся работа со сновидениями не подавлена. Но в результате он может не спать из-за страха перед альфа-функцией, а затем обнаружить, что не может бодрствовать по той же причине, поскольку, как я уже отмечал, альфа-функция действует во сне и наяву. Поскольку пациент, если он хочет жить, должен спать и должен бодрствовать, он может быстро колебаться от одного к другому, чтобы уничтожить aльфа-функцию" (Бион, 1968). Т.е. здесь Бион говорит, что проблема не в том, спит ли пациент или бодрствует, проблема в его альфа-функции, что он не способен сновидеть свой эмоциональный опыт, потому что эта функция не достаточно развита, она вызывает страх. Потому что она связывает, присваивает чувства вины, страха, стыда, она вызывает боль. Поэтому она вызывает боль, от которой пациент пытается убежать. Сон вызывает боль, поэтому пациент просыпается, как от кошмара, психика пробуждает нас при столкновении с болью. Сновидения, которые мы приносим в анализ, мы не смогли досмотреть до конца, чтобы попытаться «досновидеть»вместе с аналитиком. Т.е. сновидения которые мы помним, не законченные, те, которые оборвались из-за боли, из-за конфликта, из-за недостаточности альфа-функции. Таким образом, пациент не презентирует свой эмоциональный опыт, он его буквально предъявляет. Бион показывает нам, что пациент пытается уклониться от анализа из-за сложной борьбы между желанием войти в контакт с реальностью, но так как она слишком болезненна, постоянно убегает из этого контакта. //из семинара Авнера Бергштейна 15.08.2026 в МАПП

АНАЛИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ТЕОРИИ ПОЛЯ Аналитическая ситуация понимается латиноамериканскими психоаналитиками (вслед за Пишон‑Ривьером) как динамическое поле — одновременно поле наблюдения и взаимодействия. Ключевой вклад в разработку этой идеи внесли Мадлен и Вилли Баранже: они отвергают представление об аналитике как об отстранённом наблюдателе, подчёркивая, что он активно участвует в создании ситуации и неизбежно влияет на неё. Участники аналитической пары связаны комплементарно: понять одного без учёта другого невозможно. Баранже применяют к анализу понятие поля (опираясь на гештальт‑психологию и Мерло‑Понти): аналитическая ситуация имеет пространственно‑временную структуру, собственные законы развития и «силовые линии», а наблюдение аналитика — это наблюдение самого поля. Эта позиция противостоит взгляду Лио Рангелла (распространённому среди эго‑психологов), согласно которому процесс ограничен психикой пациента. Баранже и другие латиноамериканские аналитики настаивают, что процесс разворачивается между пациентом и аналитиком. С этим согласны и иные эго‑психологи (Лёвальд, Уэйншел): аналитик становится частью поля и взаимодействует в нём, идея внешнего нейтрального наблюдателя чужда психоанализу поля. Баранже хотят это особенно подчеркнуть когда говорят, что психоаналитическое поле является динамичным. Психоаналитическая работа структурирована: её элементы взаимосвязаны и влияют друг на друга. По Баранже, реакция анализанда — функция аналитика, а в их взаимодействии рождается общая бессознательная фантазия — не сумма индивидуальных фантазий, а нечто новое, возникающее между парой. Она лежит в основе резонанса: когда аналитик и пациент разделяют одно чувство, в результате чего появляется инсайт. Возьмем в качестве примера чихание: аналитик чихает, и вслед за этим он интерпретирует, что анализанд мерзнет и чувствует себя оставленным. Анализанд согласен с этим, принимает интерпретацию, и у аналитика пропадает побуждение чихать (Этчегоен, 2020, с.591). В этот конкретный момент сессии аналитик и анализанд разделяют одно чувство. Работа аналитика приносит плоды только при условии возникновения этого феномена резонанса: я чувствую то, что чувствует мой пациент. Без б/с фантазии аналитик лишь теоретизирует о пациенте. Психоаналитическое поле — пространство взаимодействия с пространственно‑временными границами (кабинет, частота и длительность сессий). В нём формируется биперсональная конфигурация, сопряжённая с неопределённостью. Каждое событие в поле несёт дополнительный смысл, а структурирует его бессознательная фантазия пары. Баранже подчёркивают, что аналитик не может быть «зеркалом»: общую фантазию сессии нужно понимать как продукт пары — аналогично групповой аналитической психотерапии. Она отличается от индивидуальных бессознательных фантазий (например, в сновидении или симптоме) и складывается из процессов проективной и интроективной идентификации и контридентификации. В своей концепции Баранже соединяют теорию гештальта и идеи Мерло‑Понти с представлениями С. Айзекс о бессознательной фантазии, концепцией двух модальностей идентификации М. Кляйн и теорией проективной контридентификации Гринберга. Углубиться в изучение техники психоанализа можно на группе по изучению книги Р.Г. Этчегоена «Основы психоаналитической техники», к группе можно присоединиться, написав мне @psyTerehova, подробная информация здесь.

Одиссея у каждого своя Не прошло и 10 лет, как это обычно бывает с моими кино-разборами, а я уже пишу про «Одиссею» Нолана. Многим этот фильм понравился по разным причинам, что свойственно художественным произведениям, претендующим на гениальность. Но я конечно же акцентирую свое внимание на ключевом, по моему мнению, смысле - длительном возвращении Одиссея в Итаку. Фильм Нолана, основанный на поэме Гомера, показывает внутренний конфликт героя, выраженный в скрытом нежелании возвращаться домой. Мифические монстры, колдуньи, разгневанные боги, непогода, и другие превратности судьбы, выступают внешним экраном для собственных неосознаваемых сил Одиссея, отсрочивающих прибытие главного героя в родной дом. Этот миф, как и кино, имеет под собой канву, описывающую нелинейный механизм функционирования травмы и ее проработки, начиная с того, что предваряет травму, само травмирующее событие, ее активация, забывание (вытеснением), расщепление, повторение, затем переходя к «жизни как во сне» в плену у Калипсо. И как это нередко бывает с травмой, жертва не ведает своей агрессии, бессознательно идентифицировавшись с агрессором. Последнее четко прослеживается в сюжетной линии про «людей с моря», разграбляющих и уничтожающих мир. Я не буду вдаваться в подробности, анализируя «Одиссею» детально, т.к. это возможно только в рамках большого психоаналитического изыскания, сравни анализу «Царя Эдипа», и других трудов античных творцов, чьи гении неоднократно запечатляли ядро невроза, и скажу лишь, что анализ Одиссея занял ни много ни мало 10 лет. Более того, на этом он не остановился и отправился с Пенелопой на запад «почтить память его людей», т.е. произвести работу горя. Так и пациент, подверженный плодотворному анализу, в конечном итоге осознает, что большую часть приключений учинил себе своими же руками, а Сцилла и Харибда - ни что иное, как произведения Супер-Эго и Ид. Пс. я был бы не я, если бы не сказал о том, как и здесь отец уходит, оставляя сына с матерью, который хочет занять его место-трон. Соблазнительно и инцестуозно? Весьма.

Горе, которое не совершается в одном человеке, перенесется в другого человека и превратится в туман аффектов, нагромождение фантазмов, паралич суждений. //из статьи Поль-Клод Ракамье «Замершее горе, изгнанные депрессии» (ссылка на аудио, где статья озвучена Анной Богдановой)

Д-ру Стефано Болоньини на семинаре 10.08.26 был задан вопрос: Как соотносится понятие самость с понятием Эго (по Фрейду)? (Благодарю коллег за их, казалось бы, простые вопросы, но ответы на них очень обогащают). Ответ д-ра Болоньини: Самость - это наш психический опыт. Если Эго представить водителем автомобиля (Фрейд использовал метафору всадника (Эго) и лошадь (Ид)), то самость - это пассажир, который сидит в этом автомобиле. Есть люди, которые не ощущают собственную самость, не могут присвоить себе свой эмоциональный опыт. Отношения между Эго и самостью очень важны. Если позволить Эго человека подойти к его опыту, то человеку становится лучше, когда Эго сближается с самостью. //из семинара С. Болоньини 10.08.26 из цикла программы "Понимание психозов и психотерапия психотического процесса".

В наши лучшие моменты самосознания (т.е. обычно во время работы, когда мы наиболее чувствительны и сосредоточенны, слушая себя и других), мы [аналитики] способны соединить все переменные в нашей внутренней климатической карте с движениями мысли, встречами и диалогами, значимость которых прежде не была оценена должным образом; с затронувшими нас внешними и внутренними событиями, к обстоятельствам и даже деталям, которые определяли состояние нашей самости в тот момент. Таким образом, мы способны понять смысл нашего существования в мире и то, как мы работаем в этот день, со смирением и верой, которые мы привносим с собой из опыта нашего обучения, принимая присущие нам функциональные колебания. В конце концов, что есть аналитик, как не человек, который научился признавать и принимать немного лучше, чем другие тот факт, что каждый, в конечном итоге, справляется по мере сил? И разве не является он одновременно — или не должен являться — человеком, который достаточно уверен в своих способностях вернуть способность справляться лучше даже среди моря людских невзгод и перемен? Конечно, это лишь один из аспектов нашей профессиональной идентичности, но за прошедшие годы я научился уделять ему должное внимание. //из статьи Стефано Болоньини «Психоанализ и психоз: Заново обрести самость, чтобы восстановить эго». Перевод Ирины Знаешевой

Бетти Джозеф (Betty Joseph), в 1982 году опубликовала статью «Addiction to Near-Death» («Зависимость от околосмертного состояния») в The International Journal of Psychoanalysis (Vol. 63, P. 449–456). Суть в том, что Джозеф описала особый, довольно редкий тип саморазрушающего поведения. Она обратила внимание: у некоторых пациентов есть навязчивое, почти аддиктивное влечение к ситуациям, которые балансируют на грани жизни и смерти, к отчаянию и кризису. По её мнению, это не просто тяга к смерти как к прекращению существования (например, к нирване или избавлению от проблем). Напротив, человека увлекает сам процесс — ощущение дилеммы, невозможности справиться, балансирование на краю. При этом он может быть бессознательно возбуждён этим состоянием.  Джозеф подчёркивала садомазохистский характер этой «зависимости». Пациенты не просто пассивно страдают: они могут активно провоцировать ситуации, которые ведут к кризису, и даже вовлекать в это своего аналитика. Например, пытаться вызвать у терапевта отчаяние, а затем — заставить его «сговориться» с этим отчаянием или отреагировать резко, критично. Если пациенту удавалось причинить себе боль или довести ситуацию до тупика, он мог торжествовать: аналитик терял аналитическое равновесие, и в этом смысле «неудачу» переживали оба.  В статье Джозеф разбирала, как такая динамика проявляется в разных сферах: - в том, как пациент строит отношения с аналитиком (в переносе); - в его внутренних процессах, в способе мышления; - в том, как он общается с самим собой.  Она отмечала: таким людям крайне сложно переключиться на более «земные», объектно-ориентированные источники удовольствия — потому что это означало бы отказ от всепоглощающего, хоть и болезненного, аддиктивного опыта. При этом часто сами пациенты долго не осознают, что «подсели» на этот паттерн саморазрушения.  Концепция вызвала дискуссии: некоторые коллеги спорили с трактовкой, но работа Джозеф внесла вклад в понимание сложных, теневых аспектов психоанализа, особенно в рамках кляйнианской традиции.

Сопротивление как коммуникативный сбой. ДЭВИД ЛИБЕРМАН Либерман не сводил сопротивление к «внутреннему запрету» или морали. Он показывал, как сопротивление проявляется в самом диалоге: в интонациях, паузах, выборе слов, ритме речи. То есть пациент не просто «не хочет говорить» — он использует определённый стиль коммуникации, который сам по себе выполняет защитную функцию. Стили коммуникации как защита. Он выделял разные стили (рефлективный, лирический, нарративный и т. д.) и связывал их с типами организации личности и характера защит. Например, у обсессивных пациентов нарратив становится «барьером»: они рассказывают, но не вступают в контакт; у шизоидных — рефлексивность работает как способ не соприкасаться с аффектом. Это и есть сопротивление в форме коммуникативной стратегии. «Несовпадение кодов» аналитика и пациента. Важная идея Либермана: даже если аналитик всё делает «правильно», перенос может не развиваться из-за того, что стили речи не совпадают. Аналитик говорит на одном «коммуникативном языке», пациент — на другом. В результате интерпретация не попадает, потому что она не может быть воспринята в этом стиле. Язык переноса. У Либермана перенос — это не только чувства к аналитику, а целая система обмена знаками и смыслами. Если эта система нарушена (например, пациент не способен к символической репрезентации), то перенос выглядит как его отсутствие. Именно это в пересказах иногда называют «аутистической позицией» в переносе — Либерман описывал это через лингвистику и семиотику, а не через психиатрические ярлыки. Подробнее понять о лингвистических стилях в психоанализе Д.Либермана можно на группе по изучению книги Этчегоена Основы психоаналитической техники, к группе можно присоединиться, написав мне @psyTerehova, подробная информация здесь.

Фрейдовское Nachträglichkeit (последействие), приблизительно переводимое как отсроченное действие, и apres-соuр или «последующее» - это два выражения, используемые для обозначения процесса, посредством которого значение прошлого события обретается темпорально позже его совершения путем ретроспективного анализа сил, действовавших в момент возникновения воспоминания. Фонаги (1992) отмечает, что сами воспоминания, всплывающие в анализе, не так важны, как процедурная память, которая организует эти воспоминания и влияет на них. Парсонс (2014) не только отдает приоритет влиянию прошлого на настоящее, но и отмечает, что будущее также может оказывать заметное воздействие на настоящее, и точно так же настоящее может оказывать заметное воздействие на будущее. Он называет это явление avant-couр и утверждает, что оно двунаправленно. Как он заявляет, «будущий опыт обретает более богатый потенциал, поскольку диапазон его возможностей может постоянно заново воображаться из настоящего». Точно так же будущее может влиять на настоящее. По его словам, «настоящий опыт приобретает больший диапазон возможностей благодаря его переосмыслению с позиции будущего, которое еще не обрело форму». Томас Огден считает, что существует два неразделимых вида восприятия времени, которые находятся в динамической взаимосвязи друг с другом. Один вид восприятия времени - это «диахроническое время» (от греческого «через» и «время»): «время по часам»; другой - синхроническое время (от греческих слов «вместе» и «время»): «время сна». Диахроническое время - это опыт, в котором существует разделение между внутренним и внешним, «я» и «другими». Диахроническое время последовательно и тесно связано с логикой причины и следствия. Томас Огден в своих поздних работах пишет, что синхронное восприятие времени неотделимо от диахронического. Ни один из этих способов восприятия времени не существует в чистом виде. «Синхронное время можно представить как «время сна», время игры, время письма или рисования или любого другого творческого занятия. В то время как диахроническое время является последовательным, синхроническое время - это опыт времени, в котором все время соединяется в настоящем моменте. Когда человек спит, все время соединяется во времени сна. «Прошлое не умерло, оно даже не прошло» (Уильям Фолкнер). Настоящее не следует за прошлым; все время соединяется в настоящем. Для нас не имеет смысла спрашивать пациента, как долго длился его сон. В аналитической сессии сеттинг (пациент лежит на кушетке, аналитик сидит за кушеткой) предназначена для того, чтобы помочь пациенту отпустить диахроническое время, «часовое время» и войти в синхронный опыт времени (время сна), в котором пациент и аналитик вместе участвуют в сновидении аналитической сессии. Когда пациент входит в мой кабинет и ложится на кушетку, пишет Огден, а я тихо сажусь за кушеткой, мне всегда кажется, что мы с пациентом готовимся заснуть и вместе увидеть сон. С точки зрения синхронного времени, прошлое ушло безвозвратно; нельзя вернуться к нему; но оно осталось в памяти. И все же в синхронном времени все прошлое находится в настоящем (как во сне). В опыте синхронного времени прошлое живет в настоящем в виде впечатлений. Опыт времени в аналитической сессии является по Одену одновременно синхронным и диахронным. А то, что мы называем психическим здоровьем связано с его балансом. Пациент, который приносит несимволизиремую травму и боль в анализ, нуждается в том, чтобы аналитик со-создавал и проживал опыт травмы вместе с пациентом (в синхронном времени), отдельным человеком, способным быть свидетелем его опыта травматических событий детства и их последствий (в диахронном времени). //из доклада В.Дородейко «Аналитическое время в клинической практике» на 12-й Летней Школе Общества психоаналитической психотерапии «Вы это серьезно?! Игра, реальность и парадокс в работе психоаналитика» (4 августа 2026)

Интервизия и обучение В психоанализе мы учимся всегда. И это не имеет никакого отношения к «синдрому самозванца», потому что «самозванцем» можно считать себя только если есть презумпция, что значение конечно и оно не освоено. Желание учиться является прямым отражением любопытства, интереса, развития, и самой жизни. Поэтому приглашаю вас в действующую интервизионную группу по вторникам в 12:00 (время московское), где мы с коллегами и единомышленниками разбираем сложные случаи из практики, вопросы этики, практики, теории, и трудности на пути становления и профессиональной идентификации. Работа в группе главным образом направлена на обучение психоаналитическому мышлению. Подробности в посте https://t.me/NEVR0TICA/1241 Для участия в группе вы можете написать мне в личные сообщения и мы договоримся о предварительной встрече.

Психоанализ позволяет спокойно проходить через опасные кризисы индивидуального развития под надежной защитой специалиста по толкованию сновидений, который действует, подобно древнему магу (μυσταγωγόος), проводнику душ, или первобытному лесному колдуну, которые руководят таинственным обрядом инициации. Терапевт – это современный повелитель царства мифов, знающий тайный путь и владеющий заклятьями. Он выполняет ту же роль, что и Древний Мудрец из мифов и сказок, советы которого помогают герою преодолеть испытания и кошмары невероятного приключения. Именно он появляется и указывает, где хранится заколдованный сверкающий меч, которым будет повержен злодей-дракон, расскажет, где томится в ожидании невеста и находится замок с сокровищами, волшебным снадобьем исцеляет смертельные раны, а потом снова отправляет героя в обычный мир, когда путешествие в зачарованный мир окончено. И если, помня обо всем этом, мы обратим свой взор на многочисленные странные ритуалы, о которых рассказывают исследователи примитивных племен, становится очевидным, что цель и подлинный эффект от них заключаются в том, чтобы плавно про вести человека через сложные этапы трансформации, которые требуют изменений не только в сфере сознательного, но и подсознательного. Так называемые обряды перехода, занимающие значительное место в жизни примитивного общества (ритуалы, связанные с рождением, выбором имени, взрослением, заключением брака, погребением и т. д.), обязательно характеризуются формальными, очень жестокими действиями, суть которых заключается в полном разрыве с прошлой жизнью, освобождающими разум от всех прежних привычек, привязанностей и жизненных стереотипов. После этого наступает период относительно длительного уединения, на протяжении которого исполняются обряды, цель которых ознакомить человека, идущего по жизни дальше, с теми новыми явлениями и ощущениями, которые ему предстоит узнать, и когда человек созрел для возвращения в обыденный мир, прошедший обряд посвящения по сути родится заново. //из книги Джозефа Кэмпбелла «Тысячеликий герой»

Читая небольшую статью Биона (1962a) «Теория мышления» (A Theory of Thinking), чувствуешь, будто смотришь увлекательный трейлер к фильму, который пробуждает желание увидеть всю картину целиком. В данном случае этой «полной картиной» стала опубликованная в том же году книга «Научение через опыт переживания» (Learning from Experience) (Bion, 1962b). В статье о мышлении Бион делает ещё один важный шаг вперёд, развивая ту едва намеченную тему, которая присутствовала в его статьях о шизофрении и касалась роли мышления аналитика в преобразовании проекций пациента. Он совершает впечатляющий теоретический прорыв в понимании альфа-функции, связывая процесс, посредством которого проецированные чувства изменяются благодаря своему «пребыванию» в психике аналитика, с процессом, происходящим «между матерью и младенцем — отношениями, в которых возможна нормальная проективная идентификация» (1962а). Однако у читателя по-прежнему остаётся вопрос: что именно происходит во время этого преобразующего пребывания внутри матери (или аналитика)? В ответ Бион описывает процесс взаимодействия между матерью и младенцем, в котором центральную роль играет восприимчивость матери к проецируемым младенцем эмоциям:   «Способность матери к ревери является воспринимающим органом для собираемого младенцем урожая ощущений самого себя, приобретаемых его сознанием» (1962a).   Младенцу необходима мать, которая способна воспринимать его проективные идентификации, выдерживать напряжение, возникающее при их принятии, и благодаря своей способности к ревери «предварительно пережёвывать» непереработанные эмоциональные переживания ребёнка, превращая их в психические события, с которыми уже можно справиться (альфа-элементы). Таким образом, эта небольшая статья, посвящённая истокам мышления, становится важнейшим переходным этапом, существенно расширяющим теорию альфа-функции посредством установления её глубокой связи с объектными отношениями самых ранних этапов психического развития. // из статьи Лоуренса Дж. Браун Открытие Бионом альфа-функции: мышление под огнём на поле боя и в психоаналитическом кабинете. Перевод Елены Ливач

Так как весь мир нынче говорит об Одиссее, в предвкушении фильма, размышления привели к желанию сравнить Иокасту с Пенелопой. В другой раз напишу об этом, потому что сейчас наткнулась на мысли о том, что другие женщины Одиссеи становятся еще интереснее. Калипсо. Она предлагает Одиссею отказаться от времени вообще. Она обещает бессмертие, то есть существование без старения, без потерь, без возвращения. Фактически — жизнь без траура. Одиссей отказывается. Можно сказать, что он выбирает смертность, потому что только смертность позволяет существовать любви. Цирцея делает нечто противоположное. Она не удерживает объект, а изменяет его природу. Мужчины становятся животными. Исчезает человеческая субъектность. В психоаналитическом смысле Цирцея работает не с потерей объекта, а с разрушением символической идентичности. И только Пенелопа возвращает Одиссея в человеческое время. Тогда Иокаста начинает выглядеть совершенно иначе. Она не похожа ни на одну из этих женщин. Она не удерживает. Не превращает. Не соблазняет. Не ждет. Ей вообще не была дана возможность совершить какую-либо психическую работу по отношению к ребенку. В этом смысле ее трагедия радикальнее. Пенелопа двадцать лет строит внутреннее присутствие отсутствующего мужа. Иокаста двадцать лет живет рядом с отсутствующим сыном, не имея ни малейшей возможности знать, что именно это отсутствие организует всю ее жизнь. И здесь возникает мысль, которая, как мне кажется, может оказаться очень важной. В греческой мифологии женщины часто оказываются хранительницами времени. Пенелопа удерживает время ожиданием. Деметра удерживает время горем по Персефоне и тем самым создает ритм времен года. Ариадна удерживает путь с помощью нити. Даже мойры ткут время человеческой жизни. Иокаста — единственная из великих женских фигур, у которой время оказывается разорвано.

МОЛЧАЛИВЫЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Даже при лечении невротических пациентов аналитик формулирует мысли, которые сначала должны оставаться у него в уме, прежде чем их можно будет сообщить пациенту и они будут поняты им. В этом контексте я хочу напомнить о «молчаливых интерпретациях» — этот термин был введён Спотницем (1969) для обозначения тех мыслей, которые должны долгое время оставаться в уме аналитика, прежде чем быть сообщёнными пациенту. Иными словами, тщательно наблюдая различные уровни сознательной и бессознательной коммуникации пациента — вербальной и невербальной, — аналитик отбирает материал и работает над ним, пока он не станет подходящим для интерпретации и понятным для пациента. При работе с психотическими пациентами это требует времени и терпения: необходимо долго работать, чтобы выкроить пространство, позволяющее вести диалог между аналитиком и здоровой частью пациента. //из статьи Франко де Мази Мои исследования психоза

Переводить Джеймса Гротштейна - особый сорт удовольствия и мучения. Он бежит мыслью, охватывая все бОльшие и бОльшие пространства - генеративная лингвистика, теория струн, теория привязанности, теория классического психоанализа. Из всех этих разрозненных смысловых полей он собирает свою теорию психоза, в которой ключевым понятием становится мораль а формой выражения теории - поэзия из статьи "Небытие, бессмысленность, хаос и "черная дыра". Часть 1" У меня сложилось впечатление, что существует такое понятие, как доморальное суперэго, под которым я не подразумеваю примитивное суперэго Кляйн, сформировавшееся в параноидно-шизоидной позиции, которую я воспринимаю как примитивно моральное. "Суперэго", на которое я обращаю внимание, само по себе может быть врожденным и архетипичным. Это порог или барьер, который регулирует проникновение первичной и вторичной бессмысленности и хаоса. В следующей части я надеюсь продемонстрировать его связь с "горизонтом событий" "черной дыры". Он представляет собой ворота или трансформационный барьер, который преобразует хаос и бессмысленность в диалект морали, с тем чтобы сформировать последовательный нарратив и достичь градиента ценностей — для создания мира морали, в котором дикари хаоса добровольно наденут крестильные штаны и платья морального соответствия и согласятся подвергнуться суду как участники спектакля морали — упорядоченного, ограниченного взаимно согласованными альфой и омегой.

В обыденном представлении материнство почти неизбежно совпадает с фактом рождения ребёнка. Роды становятся тем событием, после которого женщина признаётся матерью — биологически, юридически и социально. Однако психоаналитическая перспектива заставляет различать рождение ребёнка и рождение матери. Материнство не является непосредственным следствием беременности или родов. Оно представляет собой психический процесс, внутри которого женщина постепенно становится матерью именно этого ребёнка. Такое различение не противопоставляет тело и психику. Напротив, оно подчёркивает, что рождение ребёнка открывает период глубокой взаимной психической трансформации. Изменяется не только младенец; изменяется и сама женщина. Именно в этом смысле сохраняет свою эвристическую силу знаменитое положение Винникотта о том, что «такой вещи, как младенец, не существует». Младенец существует лишь внутри отношений с тем, кто обеспечивает непрерывность его существования. Поэтому, если показать младенца, неизбежно будет показан и тот, кто о нём заботится. Однако это положение имеет следствие, которое значительно реже становится предметом специального анализа. Если младенец не существует вне отношений с матерью, то и мать не возникает как завершённая психическая реальность в момент рождения ребёнка. Она также складывается внутри отношений. Материнство представляет собой не состояние, а процесс, в ходе которого женщина постепенно открывает ребёнка как отдельного субъекта, учится различать его состояния, выдерживать его абсолютную зависимость, отвечать на неё и одновременно изменяться под воздействием этой встречи. Оно рождается не в момент родов, а в длительности совместной жизни. Из статьи «Трагедия Иокасты»

Существует обширная литература, которая описывает характеристики препсихотической личности, включая отсутствие эмоционального участия, любопытства и значимых отношений. Все эти аспекты являются, на мой взгляд, эпифеноменом трансформации психики, происходящей в убежище. В этом психическом состоянии психика функционирует как сенсорный орган; сенсорные данные отменяют психическое и вместе с ним также интуитивно-перцептивную и реляционную функцию. Концептуализация психического убежища интегрирует многие психоаналитические наблюдения относительно психоза. Она объясняет конкретность (сенсориальность) мышления, отсутствие символической функции и инсайта относительно собственного психического состояния, грандиозность и вытекающее из неё преследование, отсутствие различения между внешним и внутренним миром. Сенсорное убежище в детстве может оставаться нераспознанным родителями, потому что его нелегко отличить от нормальных детских фантазий. Я очень хорошо помню интервью с матерью, у которой был молодой сын, ныне психотик, и которая сожалела о том, что полагала, будто он ребёнком фантазирует и играет как все дети; она не поняла, что её сын уже жил в убежище, бредовые темы которого затем стали явными в ходе его психотической эволюции. Чтобы уметь играть, дети должны быть способны входить в воображаемый мир и распознавать его вымышленный аспект. Дети, живущие в психическом убежище, не только поглощены миром, который они создали, но даже не считают его ненастоящим, то есть плодом своего воображения. //из статьи Франко Де Мази Мои исследования психоза

Антиципирующие (предвосхищающие) сновидения — это сны, в которых психика как будто «репетирует» или предвосхищает грядущее событие либо эмоциональную реакцию на него. Важно сразу обозначить: психоанализ не трактует их как буквальное «предвидение будущего» (в духе мистики), а объясняет через работу бессознательного с тревожными ожиданиями, незавершёнными переживаниями и попытками психики заранее «обыграть» возможные сценарии. Фрейд: исполнение желания и скрытая тревога У Фрейда в «Толковании сновидений» (1900) главная функция сна — исполнение желания, но это не исключает антиципации. Часто исполнение желания — это способ справиться с ожидаемой угрозой: психика проигрывает ситуацию так, чтобы снизить напряжение. Например, если человек боится провала на выступлении, ему может сниться, что он выступает и всё проходит хорошо: это не предсказание, а бессознательная «тренировка» и защита от тревоги. Фрейд также подчёркивал роль «дневных остатков»: фрагменты реальных впечатлений и планов дня проникают в сновидение и смешиваются с бессознательными конфликтами. Так формируется структура, которая выглядит как предвосхищение. Бион: альфа‑функция и «прогноз» через бета‑элементы У Биона антиципация в сновидении — это работа альфа‑функции по переработке сырого аффекта (бета‑элементов) в образы, пригодные для мышления. Сновидение становится пространством, где психика «пробует» разные формы выражения напряжения и как бы «тестирует» возможные реакции. В терминах Биона это не столько предсказание события, сколько предвосхищение аффекта: психика заранее сталкивается с непереносимым возбуждением и пытается придать ему форму. Если в реальности ожидается стрессовая встреча, сновидение может дать образ, который позволяет психике «потренироваться» выдерживать этот аффект (Bion Learning from Experience (1962), Second Thoughts (1967)). Винникотт: переходное пространство и репетиция опыта Для Винникотта сновидение — это форма игры и переходного опыта. В «Playing and Reality» (1971) он подчёркивает, что игра (и её аналог - сновидение) даёт возможность безопасно «проиграть» тревожные или новые ситуации. Антиципирующий эффект здесь — это эмоциональная репетиция: психика пробует разные варианты поведения и реакций, не рискуя в реальности. Это особенно важно при работе с травмой и тревогой: сновидение позволяет постепенно приближаться к пугающему событию, сохраняя ощущение контроля и безопасности. Механизмы, которые создают «эффект предвосхищения» Тревога и ожидание. Когда событие значимо и исход неопределён, психика многократно возвращается к нему в мыслях и снах. Сновидение оформляет эту тревогу в образ. Проективная идентификация и коммуникация. В отношениях (в том числе терапевтических) человек может бессознательно «передавать» своё ожидание другому, и оно возвращается в форме интерпретации или даже в собственном сновидении аналитика. Это создаёт ощущение, будто сон «угадал» развитие событий. Когнитивно‑аффективная репетиция. Мозг и психика естественным образом «прокручивают» сценарии, чтобы подготовиться к стрессу. Сновидения — одно из главных пространств такой репетиции. Селективное внимание и ретроспективная интерпретация. После события мы лучше запоминаем те сны, которые «похожи» на случившееся, и склонны переоценивать их предсказательную силу.

Довольно часто детям отстраненным от общения со сверстниками ставят диагнозы аутистического спектра, вешают их как ярлыки, пытаясь оправдать их избегающее поведение. Но проблема таких детей в том, что они уходят в «психическое убежище» (Стайнер, 1993) и во взрослой жизни склонны развивать психоз. У таких детей зачастую нет никаких эмоциональных отношений ни с родителями, ни со сверстниками, при этом они могут быть довольно послушными и хорошими детьми, но они находятся в своих «убежищах». Эта проблема на сегодняшний день усугубляется смартфонами и компьютерами, которые открывают доступ в виртуальный мир, который аналогичен психотическому миру (там царит такое же всемогущество). Но главная проблема в том, что дети с зависимостью от смартфона постепенно теряют навык общения с людьми, и это прерывает их психо-эмоциональное развитие. Для того, чтобы развиваться, необходимо отходить от постоянных сенсорных стимулов нахождения за экранами смартфона. Потому что гаджеты снова и снова будут стимулировать на их использование, и нет возможности проживать собственную жизнь, собственные эмоции. Австралия - первая страна, запретившая использовать детям и подросткам социальные сети. Потому что последствия такого общения уже стали известны психологом, которые обращают внимание на то, что с такими детьми очень сложно работать. Часто таким детям ставят неверные диагнозы, например, они не интересуются некоторыми предметами, могут не посещать школу из-за того что у них перепутаны циклы день-ночь, и им педагоги или психологи в школе ставят диагнозы СДВГ или аутизм. Это неверные диагнозы, и кроме того, они не вводят причину - «рабство от смартфонов», нахождение в постоянном убежище. Такие дети со временем могут развивать тревожное расстройство, фобии, панические атаки из-за страха выйти из убежища, отправится в школу. //из семинара Франко Де Мази. Международная серия семинаров "Психоз и психоанализ: клинические перспективы", 14 декабря 2025 г.