Психоанализ. Возвышенное и жуткое.

Что касается депрессий при истерии, психоаналитик Мария Марта Асолинни утверждает, что они не всегда являются следствием утраты места подле Другого, того, которое истеричка занимала в любви. Депрессия может наступить также и в тех случаях, когда истеричка пребывает в длительных любовных отношениях, ожидая, что все ее удовлетворение будет целиком обеспечиваться любовью партнера. Если неудовлетворенность не осознается как условие желания, за которое субъект должен нести ответственность (к этому пониманию истеричка может прийти при помощи анализа), она будет восприниматься как хроническая и при этом обусловленная мнимым отказом партнера. Утверждающаяся в своей неудовлетворенности истеричка становится пассивной. Это может приводить к появлению депрессивных и психосоматических симптомов, посредством которых она только и делает, что жалуется на недостаток любви со стороны партнера. Следует вспомнить также, что если в современном обществе означающее депрессия используется как синоним боли существования, то путь для идентификации истерика с депрессивными симптомами открыт. Депрессия гарантирует не только иллюзию идентичности — «я знаю, кто я, я депрессивный больной», — но и привилегированное место в господских дискурсах медицины и психиатрии. Мария Рита Кель «Время и собака. Депрессии современности»

Улыбнуло про кошечки и цветочки, я их тоже люблю) ... – Человек по своей природе очень банален, человеку нравятся кошечки и цветочки, поэтому если он начнет рисовать то, что ему нравится, начнутся кошечки и цветочки, а это не то что нужно для искусства. Когда человек высказывается искренне — он высказывает свою ненависть и раздражение. Сейчас огромное количество курсов, школ, учений, имеющих целью, чтобы человек принял самого себя, чтобы он себе понравился: признайте, примите самого себя, понравьтесь себе, поверьте в самого себя — огромная индустрия. Вот это — антихудожественная индустрия, она направлена против основной идеи искусства — что я себе не нравлюсь и хочу стать другим. Учение о том, что я себе нравлюсь и должен практиковать самодовольство — это не художественная идея. Борис Гройс

Фундаменталисты творят добро (то, что они считают таковым), дабы исполнить волю Господа и заслужить спасение; атеисты творят добро просто потому, что так правильно. Не в этом ли состоит наш самый элементарный этический опыт? Когда я творю добро, я делаю это не для того, чтобы получить одобрение Господа, я делаю это потому, что я не могу поступить иначе — если бы я не сделал этого, я не смог бы смотреть на себя в зеркало. Моральное деяние само по себе является наградой. ​Давид Юм, верующий, выразил эту мысль наиболее метко, сказав, что единственный способ выказать подлинное почтение к Богу состоит в том, чтобы поступать морально, игнорируя существование Бога. Славой Жижек «О насилии»

Хуан-Давид Назио: о счастье и о том, почему субъект довольствуется малым. — Фрейд всегда напоминал нам о том, что индивид стремится к счастью. А потом воздвигает преграды, чтобы не достичь его. Тогда что же он, в конце концов, находит? — ​Х.Н.:... Скромное счастье. По сути дела, психоанализ открывает, что мы, существа, наделенные языком, в итоге довольствуемся малым. Знаете, реальное счастье, я хочу сказать, в действительности встреченное счастье, на самом деле, — это крайне ограниченное удовлетворение, достигаемое малыми средствами. Любое другое удовлетворение, лежащее за пределами этого, — то, что психоаналитики-лаканисты называют наслаждением Другого. С этической точки зрения, у психоанализа субверсивная позиция, потому что в отличие от философских течений, которые признают за человеком поиски счастья как поиски высшего блага, психоанализ говорит: мы согласимся с тем, что человек стремится к высшему счастью, при условии, что будет признано, что как только он включается в погоню за идеалом, тот трансформируется в конкретную реальность крайне ограниченного удовлетворения. «Но как же так? — скажут нам — Даже если мы признаем, что мираж абсолютного счастья быстро рассеивается, уступая место относительному счастью, выдуманный абсолют все равно остается целью, к которой все время стремятся». Психоанализ ответил бы: «Нет. Существо, способное говорить, не хочет этого безмерного наслаждения, оно отказывается наслаждаться, оно не хочет и не может наслаждаться». Лучшую иллюстрацию для всего этого мы можем найти в клинической практике, потому что если вы меня спросите, кто такой невротик, я, не колеблясь, скажу, что это тот, кто делает все возможное, чтобы не испытать абсолютного наслаждения; и конечно же, один из способов не испытывать абсолютное наслаждение — это наслаждаться малым, то есть осуществить свое желание частично. Есть два средства, при помощи которых невротик насаждается частично, чтобы избежать максимального наслаждения (наслаждения Другого): симптом (фаллическое наслаждение) и фантазия (прибавочное наслаждение). Симптом и фантазия, по сути дела, являются двумя хитростями невротика, которыми он пользуется, чтобы противостоять безмерному наслаждению и сдерживать его. Лучший пример — истерия. Истерик — это тот, кто всеми подручными средствами создает свою собственную реальность, то есть выстраивает фантазию, в которой насаждение, о котором он больше всего мечтает, непрестанно от него ускользает. Именно по этой причине Лакан охарактеризовал истерическое желание и, исходя из него, любое желание, как глубоко неудовлетворенное, поскольку оно никогда не реализуется в полной мере, а реализуется только через фантазии и симптомы.

Встретила интересное интервью с Элизабет Рудинеско о Франсуазе Дольто. Элизабет Рудинеско – французский историк психоанализа, автор биографий Фрейда и Лакана, одна из наиболее известных исследовательниц истории психоаналитического движения. В интервью она размышляет о наследии Дольто, её спорных высказываниях и о том, почему фигуру психоаналитика нельзя сводить к отдельным цитатам: – Какова ваша реакция на полемику вокруг некоторых текстов Франсуазы Дольто, опубликованных в январе прошлого года в «Le Canard Enchaîné»? – Э.Р.: Франсуаза Дольто часто говорила нелепые вещи, особенно после того, как стала знаменитой и начала говорить всё, что приходило ей в голову, в ответ на вопросы любого, кто к ней обращался. Во всех её цитатах, которые довольно хорошо известны и уже десятилетиями доступны в интернете, постоянно повторяется одна и та же схема: она принимает детей за взрослых, потому что справедливо признаёт за ними статус субъектов; она путает бессознательное и сознательное; она нагромождает отдельные случаи из своей клинической практики так, словно обращается к кругу посвящённых: избиваемые женщины «бессознательно» хотят, чтобы их били; дети «бессознательно» любят соблазнять взрослых, особенно своих отцов, и так далее. – Это действительно была оговорка, ошибка? – Э.Р.: Это было нечто гораздо более серьёзное, чем просто оговорка, потому что главная ошибка подобных высказываний заключалась в том, что они позволяли поверить в абсолютное всемогущество любой формы интерпретации – вплоть до бреда самого психоаналитика. На самом деле нет никаких доказательств того, что все избиваемые женщины «бессознательно» хотят, чтобы их били, или что все дети «бессознательно» любят соблазнять взрослых. И даже если в ходе психоаналитической работы можно было бы сделать подобное наблюдение, это был бы лишь частный случай, который ни в коем случае нельзя превращать в общую теорию; и страдающему субъекту ни в коем случае не следует находить наслаждение в подобной ситуации. Особенно когда речь идёт о детях, которые никогда не могут дать согласие, каким бы соблазняющим ни казалось их поведение по отношению к взрослому. Проблема в том, что эти цитаты занимают всего около пятидесяти страниц из корпуса её работ, насчитывающего более тридцати томов. А критика в её адрес постоянно повторяется. Именно это позволяет заслугам Дольто в работе с детьми оказаться в тени. Редукционизм всегда является идеологией глупцов – будь то сторонники розовой легенды («Дольто всегда права, она гений») или фанатики мрачной легенды («она была педофилкой и сторонницей режима Виши»).

Скульптуры Луизы Буржуа: 1.«Маман» 2.«Арка истерии» 3.«Ребёнок, поглощённый поцелуями» 4.«Хорошая мать» 5.«Истеричка» 6.«Femme Maison» (Женщина-дом) Скульптуры Луизы Буржуа посвящены исследованию памяти, воспоминаний, детства, семейных связей. Её работы обращаются к темам женского опыта, материнства, любви и утраты, страха и привязанности, травмы и попытки осмыслить собственную историю. Знаменитая скульптура «Маман» (гигантский паук) стала одним из главных символов её творчества. Для Буржуа паук был не только образом страха, но и образом заботливой, сильной и защищающей матери. Луиза Буржуа находилась в психоанализе более 30 лет, с 1951 по 1985 год. Она начала терапию после смерти отца, с которым у неё были сложные и травмирующие отношения. Её психоанализ завершился только со смертью её психоаналитика Генри Ловенфельда в 1985 году. Для Буржуа искусство стало способом возвращаться к вытесненным воспоминаниям и превращать внутренние переживания в форму, которую можно увидеть. «Скульптура – это экзорцизм. Когда тебя охватывает глубокая депрессия и кажется, что единственный выход это самоубийство, именно скульптура помогает выбраться», – Луиза Буржуа.

На протяжении большинства своих семинаров Жак Лакан подвергает любовь резкой критике, называя её нарциссической иллюзией. Когда субъект любит, он помещает другого в ту же позицию, которую эго занимает в структуре нарциссизма. И нарциссизм, и любовь позволяют субъекту почувствовать себя независимым от социальных структур, хотя он всё ещё остаётся внутри них. Субъект ощущает себя свободным, не испытывая необходимости сталкиваться с отсутствием всякой опоры, которое присуще подлинной свободе. Хотя Лакан и допускает возможность исключения, в целом его позицию выражает следующее высказывание: «Любовь доступна лишь при условии, что она всегда остаётся узко нарциссической». Будучи влюблённым в кого-то другого, субъект любит самого себя через этого другого. Никто не чувствует себя нарциссом, когда любит, но это лишь результат обмана, который несёт в себе любовь. Тем не менее нарциссизм – это не последнее слово о любви. Хотя любовь и ставит другого на место эго, эти отношения всегда оказываются более сложными и непростыми, чем нарциссические. Нарциссизм в конечном счёте оказывается разочаровывающей связью, которую субъект не может поддерживать бесконечно, однако объект любви травмирует субъекта так, как эго сделать не способно. Эго – это всего лишь образ, идеал, который субъект сконструировал для самого себя, но в любви этот образ всегда неполон. Другой способен вызвать любовь субъекта именно потому, что он остаётся несводимым к своему образу. Тодд Макгоуэн, «Капитализм и желание: Психическая стоимость свободных рынков»

При меланхолии моральное страдание обусловлено ощущением абсолютного обесценивания Я. Я меланхолика развивается на основе раннего опыта отсутствия собственной ценности в глазах материнского Другого. Таково происхождение этой боли. Невозможность вынести моральное страдание ведет субъекта к производству бреда, что затрагивает как функции мышления, так и функции тела. С точки зрения Сегла, меланхолический бред является «попыткой интерпретации состояния глубокого истощения, моральной боли или вызвавших ее обстоятельств; пациент либо ищет их причину, либо занимается тем, что пытается заранее предугадать их последствия». Кинет обращает внимание на тот факт, что бред, задача которого — интерпретировать страдание меланхолика, в конце концов становится очередной отягчающей причиной его душевных мук. Это говорит о том, что в основании меланхолии, прежде утверждения бредовых убеждений о собственной никчемности, лежит нечто еще более тяжкое, нечто такое, что субъект в принципе не способен выразить. Кинет пишет, что меланхолический бред направлен на воссоздание Другого. В отсутствие первоначального опыта, который утверждает воображаемого Другого как любимое существо, отводящее младенцу место среди означающих объекта своего желания, меланхолик восстанавливает Другого в области примитивного Сверх-Я. В свою очередь, бред силится оправдать его жестокость. При меланхолии идентификация Я с утраченным и ненавистным объектом, который находится «там, где царствует влечение к смерти», способствует мазохистическому подчинению Я, оказывающемуся в рабстве у Сверх-Я, так что в результате, как верно заметил Фрейд, самообвинения меланхолика в конце концов становятся истинными. Мария Рита Кель "Время и собака. Депрессии современности"

Это послание большому Другому. Художником человек становится, когда он берет на себя ответственность за то, что он делает. Всё остальное связано с тем, насколько он успешен в этой роли. Существует прекрасное поле, которое это демонстрирует — это социальные сети, где каждый человек функционирует как художник. Он берет ответственность за свой page или website, рассказывает о себе, что он съел, кого он видел, и некоторые из них получают большой fellowship, а некоторых видит только семья. Это и есть модель. В этой публичной художественной деятельности задействованы миллиарды людей. Любой сайт, который создается в рамках социальной сети — это послание всем и никому, потому что все могут его прочесть, но он ни к кому не обращено. И миллиарды людей в это вовлечены, они массово занимаются художественной деятельностью, причем концептуалистской художественной деятельностью — комбинацией изображенияйи текста. Популярные девушки в социальных сетях, которые занимаются мейкапом, — это тоже художественная деятельность. Она делает мейкап не для кого-то, а чтобы его все увидели — это и есть определение художественного акта, искусства нашего времени. Борис Гройс

И романтическая влюблённость, и любовь начинаются с желания. Субъект видит Другого, который пробуждает его желание, и надеется, что этот Другой ответит взаимностью. Разница между романтической влюблённостью и любовью заключается в том, что первая никогда не выходит за пределы сферы желания. Субъект, стремящийся к романтической влюблённости, видит в Другом возможность осуществления собственного желания и тем самым сводит объект любви к объекту желания. Именно поэтому романтическая влюблённость неизбежно приводит к разочарованию. Любовь же, хотя и тревожит субъекта, не разочаровывает. В любви можно найти удовлетворение в самом объекте любви. Но любовь также выводит субъекта за пределы сферы желания. Хотя любовь неизбежно начинается с желания, она им не заканчивается. Когда человек влюбляется, он влюбляется в особый способ наслаждения Другого, в то, как Другой находит удовлетворение и в собственной форме неудачи, и в отсутствии объекта, который мог бы осуществить желание. Любовь обращена к той точке, где субъект выходит за пределы самого себя и перестаёт совпадать с самим собой. Как пишет Джоан Копджек: «Когда мы любим что-то, мы любим в нём нечто большее, чем оно само, – его нетождественность самому себе». Мы ищем любовь, чтобы освободиться от ограничений нашей символической идентичности и насладиться своей нетождественностью. В акте любви человек отказывается от самого себя. Когда человек влюбляется, он теряет всякое ощущение себя и своих символических координат. Любовь никогда не является выгодным вложением для субъекта, и именно это окончательно отделяет её от романтической влюблённости. Поэтому капитализм требует превращения любви в романтическую влюблённость. Такое превращение позволяет нам любить «по дешёвке». Тодд Макгоуэн, «Капитализм и желание: Психическая стоимость свободных рынков»

Любовь на продажу. Создаётся впечатление, будто любовь стала частью капиталистического замысла. Перспектива влюбиться и связанный с этим процесс составляют основу существования многих корпораций, посвятивших себя продаже бриллиантовых колец, роз, шоколадных трюфелей, авиабилетов в Париж и тому подобного. Проявления любви, которые идут на пользу капитализму, заметны не только 14 февраля. Достаточно посмотреть на всё многообразие товаров, доступных в современном мире, чтобы увидеть почти в каждом из них влияние фантазии о влюблённости. Абонементы в спортзал, диетическая газировка, тушь для ресниц и кожаные куртки – всё это таит в себе обещание сделать нас достойными любви. Возможно, никто не ходит в спортзал с осознанной целью создать тело, достойное любви, но поддержание себя в хорошей форме определённым образом связано с обретением и удержанием партнёра. У тех, кто находится в хорошей физической форме, как правило, гораздо больше шансов. Даже если мы не в форме и наши шансы обрести настоящего возлюбленного невелики, капитализм предоставляет почти безграничные возможности для фантазии о любви. Автор любовных романов продаёт любовь через невозможный фантазийный сценарий, и даже производитель видеоигр обещает социальному изгою возможность совершить подвиг, который сделал бы его достойным любви. Реклама пива обещает любовные отношения, если мы выберем правильное пиво, а реклама ювелирных изделий уверяет нас, что наше предложение руки и сердца будет принято, если мы купим правильное кольцо. Кажется, что в капиталистической вселенной не осталось ни одной территории, свободной от фантазии о любви. Хотя любовь появилась в человеческой истории раньше капитализма, создаётся впечатление, будто именно капитализм её и изобрёл из ничего, учитывая, насколько полезной она стала для поддержания вовлечённости субъекта в капиталистические производственные отношения. Тодд Макгоуэн, «Капитализм и желание: Психическая стоимость свободных рынков»

Общественному мнению весьма непросто разобраться в конфликтных отношениях, возникающих у матерей с детьми. Даже Фрейд полагал, что в материнской любви к детям нет той обычной смеси любви и ненависти, которая возникает в других отношениях между людьми. Однако после Фрейда мнение психоаналитиков изменилось, и они начали отмечать амбивалентный характер материнской любви. Стоит сказать, что не нужно бояться этой амбивалентности. Проблемы у ребенка начинаются тогда, когда он становится чистым объектом материнской любви или ненависти, в то время как её амбивалентное отношение парадоксальным образом открывает пространство для того, чтобы ребенок дистанцировался от матери и, тем самым, обрел определенную «свободу». Рената Салецл

Обратимся к клише (в котором, как и во всех клише, есть крупица истины) о разных ответах, которые мужчины и женщины дают на вопрос: «Что бы вы предпочли, чтобы ваш партнер, занимаясь сексом с другой/другим, фантазировал о вас, или же чтобы он/она занимался сексом только с вами, но фантазировал бы при этом о других?» Большинство мужчин предпочитают второй вариант, а большинство женщин – первый. Славой Жижек.

Как хорошо известно, в частности при нервной анорексии, одним из наиболее выраженных нарушений субъективного опыта пациента является его изменённое отношение к собственному образу тела. Это не следует понимать просто как переживание отчуждения по отношению к этому образу. В конце концов, переживание отчуждения по отношению к собственному образу тела не такое уж необычное явление, оно составляет часть опыта невротического субъекта. Как учит нас Лакан в своей концепции стадии зеркала, ценой, которую ребёнок платит за обретение целостного гештальта (Gestalt) собственного тела в зеркале, становится утрата наслаждения (jouissance). Нечто сущностное в его бытии не появляется в зеркале и не возвращается ему в отражённом образе. Это Реальное, которое невозможно свести к саморепрезентации. По этой причине всякий раз, когда невротический субъект переживает кризис, одной из форм этого кризиса становится постановка под вопрос собственного образа – кризис идентичности. Нередко это проявляется и на феноменальном уровне в изменении собственного образа: переезд, смена цвета стен, новая стрижка и т. д. Доменико Косенцо "Тело и язык в расстройствах пищевого поведения".

Почему романтические практики, строго запрограммированные по половому признаку, такие как «открывание дверей для женщин», преклонение колен в процессе признания в любви, огромные букеты цветов, «воспринимаются» более эротично, чем просьба дотронуться до женской груди? Это происходит потому, что строго запрограммированные гендерные практики добиваются сразу нескольких целей: они эстетизируют власть мужчин над женщинами; они относят господство к категории чувств и почтительного отношения, иначе говоря, делают власть завуалированной и подразумеваемой; они позволяют превращать отношения между полами в ритуал, т. е. организованы по четкой смысловой схеме; и они позволяют играть значениями, так как почтительное отношение (открывание двери) может быть эротически привлекательным только в том случае, если это насмешливое почтение, т. е. игра могущественной стороны (почтение раба не столь эротически соблазнительно, как почтение обладающего властью человека). Феминистские практики деэротизируют понимаемые таким образом гендерные отношения, поскольку они направлены, прежде всего, на то, чтобы сделать власть явной и тем самым распутать паутину подразумеваемых смыслов, в которой власть прячется и эстетизирует себя. Ева Иллуз.