Заговор Черного Сердца

Masatoshi Naito — Ba-Ba Bakuhatsu! Начало поста выше. В современной Японии традиция итако угасает — практикующих медиумов остались единицы, все они преклонного возраста. Исследователи объясняют это не только угасанием веры в сверхъестественное и урбанизацией, но и распространением современной системы социального обеспечения для незрячих. Тем не менее ежегодные фестивали с их участием по-прежнему привлекают толпы туристов: местные власти используют образ итако в маркетинговых целях и даже пробуют финансировать постоянную позицию итако при храмах, чтобы поддерживать турпоток круглый год. Больше фото в комментариях. Дубль на Бусти, для тех, у кого не грузятся картинки.

В Азии стартовал месяц призраков, поэтому самое время для фотографий Масатоси Найто. В серии Ba-ba Bakuhatsu! («Взрыв Бабки!») он заснял ночные ритуалы слепых шаманок, вызывающих души мёртвых. Найто получил образование исследователя-химика, работал в крупной корпорации и поначалу его экспериментальная фотография напитывалась научным мировоззрением, экспрессионизмом и теорией происхождения жизни из неживой материи советского биохимика Александра Опарина. Всё резко поменялось после «встречи» на горе Юдоно с сокусинбуцу — самомумифицировавшимся монахом. «Мне показалось, что это мёртвый сокусинбуцу глядит на меня, живого», — вспоминает Найто. Он откладывает фотографию и проходит базовое обучение ямабуси — горного аскета. Вернувшись, Найто смотрит на мир уже через другую оптику — сохраняя исследовательский настрой, но уже с куда более мистическим вайбом. Сменился и фокус: фотографа заинтересовали народные верования и культы — не только с эстетической, но и с антропологической точки зрения. Визитной карточкой нового стиля становится «атака вспышкой»: вплотную подобраться к объекту в темноте и неожиданно залить его ярким стробоскопическим светом.  В северном японском регионе Тохоку фотограф снимает итако — слепых женщин-медиумов, известных прежде всего благодаря ритуалу кутиёсэ, во время которого медиум передаёт живым слова умершего. Из-за такой специализации иезуитский миссионер и религиовед Вильгельм Шиффер называет их «некромантками». Вообще слепоту в Японии издревле связывали со сверхъестественными силами. Обучение итако обычно начиналось в раннем возрасте, до наступления менструации. Семья отдавала девочку под руководство наставницы, где та заучивала синтоистские и буддийские молитвы, изучала обряды и проходила через строгие аскетические практики, включая длительные обливания ледяной водой. Завершал обучение финальный ритуал символического бракосочетания с покровительствующим божеством или духом, после чего женщина могла самостоятельно выполнять ритуалы. По словам Шиффера, некромантки впоследствии часто становились жёнами горных аскетов-ямабуси. Масатоси Найто интересовали не только религиозные культы и верования, но и то, что часто скрывалось за ними — «истории побеждённых» (неудивительный интерес для послевоенной Японии). Так многие мумифицированные монахи сокусинбуцу уходили в свою последнюю медитацию в периоды гнёта феодальной власти и голода, в качестве акта сострадания и заступничества за голодающих крестьян. Тот же дух Найто ощущал в практике самосожжений монахов во время войны во Вьетнаме. Религиозную практику итако также вполне можно связать с «историями побеждённых». В сельской Японии у незрячих женщин было мало возможностей заработать себе на жизнь, и ремесло медиума становилось способом обрести средства к существованию. Семьи добровольно отдавали слепых дочерей под руководство итако, чтобы те в итоге не стали непосильным бременем. Сюжет, повторяющийся во многих традиционных культурах: сочетание социальной уязвимости и особого духовного статуса.  Кроме того, японский антрополог Итиро Хори указывает на возможную связь между институтом некромантии и проституции: многие некромантки не были привязаны к месту и странствовали от деревни к деревне, попутно, судя по всему, промышляя и как «жрицы любви» — на это, по его мнению, указывает само слово юдзё («проститутка»), которое он трактует не как асобимэ («женщина для удовольствий»), а как юко-суру дзёсэй («странствующая женщина»). Другой японский этнограф, Орикути Синобу, объясняет эту связь, указывая на институт итиё-цума («жены на одну ночь»), чьей задачей было принимать марэбито («странствующих богов»). Это же, по мысли Хори, объясняет, почему «кварталы удовольствий» так часто соседствовали с синтоистскими святилящами, а проститутки истово участвовали в храмовых праздниках. Продолжение и фотографии ниже.

В своей знаковой статье 1998 года основатели Google Ларри Пейдж и Сергей Брин предупреждали: если их поисковая система когда-нибудь покинет «академическую сферу» и превратится в бизнес, она неизбежно коррумпируется и превратится в «тёмное искусство». Спустя почти 30 лет арсенал тёмных искусств значительно разросся — никого не напугаешь каким-то поисковиком, когда вокруг орудует целая машинерия алгоритмов, руководствуясь бизнес-логикой вычислительного капитала. За эти годы алго колдунство вырвалось из цифрового магического круга и стало вполне конкретной и назойливой частью нашей повседневной реальности: алгоритмы выбирают, какой контент вам смотреть, сколько вы заплатите за товар или услугу, показывать ли ваше резюме работодателю, выдавать ли вам кредит, выписывать штраф или запустить ракету в ваш дом. Стоит сразу оговориться: решения престарелых бюрократов, вахтёров и легионов кожаных невежд сами по себе ничем не лучше или этичнее машинных. Однако в случае человечьего факапа, как минимум в теории, на конкретного виновника можно указать пальцем и уточнить: «На каком основании?» (конечно, когда вопрос не касается целой организационной машинерии, Кафка нам в помощь). С алгоритмами же чаще всего оказывается так, что вердикты автоматически вылетают из «чёрного ящика», и даже непосредственные разработчики системы не могут объяснить, почему она пришла к тому или иному выводу. При этом сами алгоритмы эффектно снимают ответственность в том числе и с кожаных факаперов, которые прячутся за их интерфейсом, — даже когда отовсюду торчат уши интересантов, так или иначе связанных с вычислительным капиталом. Проблема становится особенно выпуклой там, где целые сектора экономики контролируются одной-двумя платформами: в такой ситуации просто игнорировать алгоритмические вердикты (знаменитое либертарианское «не нравится — не пользуйся») уже невозможно. Именно на фоне возрастающего разрыва между масштабами влияния алгоритмических систем на жизнь людей и непониманием публики, как алгоритмы принимают те или иные решения, всё чаще всплывает концепция права на объяснение (right to explanation). Речь прежде всего идёт об индивидуальном праве получать объяснения автоматизированных решений, существенно затрагивающих интересы человека. Концепция выросла из практики алгоритмических вердиктов в сфере кредитования и уголовной юстиции (например, компьютерной оценки риска рецидивов при вынесении приговора). К самому способу объяснения есть два основных подхода. Model-centric — объяснение того, как работает модель или алгоритм в целом: например, раскрытие датасета, на котором он обучался. Из этого подхода выросло целое исследовательское направление Explainable AI — «объяснимый ИИ». Такой подход в первую очередь рассчитан на экспертов и исследователей и плохо подходит для разбора индивидуальных случаев. Второй: Subject-centric — объяснение того, почему система вынесла конкретный вердикт в отношении конкретного кейса или набора переменных, без необходимости разбирать внутреннюю логику алгоритма. Это более приземлённый подход: человеку нужно понимать, почему кредит не выдают именно ему, а не разбираться в хитросплетениях миллионов параметров. У концепции права на объяснение, конечно, множество проблем и узких мест — в частности, её индивидуализированный фокус, в то время как последствия алгоуправления чаще всего затрагивают коллективные права (например, трудовые права платформенных работников) и воспроизводят межгрупповые предрассудки (в духе уголовного байеса в отношении чернокожих). Другая сложность: процессы внутри «чёрных ящиков» зачастую настолько запутаны, что ни один входной параметр или этап вычислений нельзя назвать определяющим. В итоге содержательное объяснение оказывается недоступно даже специалистам в области, не говоря уже о простых смертных. Отсюда вырастает более радикальная позиция: искать не способы объяснять задним числом уже готовые алгоритмы, а изначально закладывать в их дизайн принцип объяснимости. То есть проектировать алгоритмы так, чтобы возможность понимания их решений с самого начала была неотъемлемой частью архитектуры.

«Теперь мы понимаем, что существуют зоны опасности, которые можно разграничить по степени потенциальных разрушений. Там, где взаимодействие механических и стихийных сил наиболее заметно, где технический прогресс достиг наивысшей степени, то есть в районах крупных городов, заводов, промышленных предприятий, сосредоточенных на небольшой территории, располагается зона, в которой разрушения ведут к наиболее значительным последствиям. Эта зона располагается там, где организация труда привела к наибольшей плотности населения, где искусственное скопление людских масс достигает самых значительных величин. Разрушения же в первую очередь представляют собой угрозу для масс».   — Ф.Г. Юнгер. Совершенство техники.