Десницкий

Я увидел это так. Ветеран с жестким ПТСР зависает семь лет в наркопритоне, где какая-то женщина по доброте душевной вводит его в состояние искусственной амнезии, потому что с настоящими воспоминаниями он встретиться не готов. Потом наступает момент, когда он сам стремится их вернуть. Воспоминания приходят в виде кошмаров, где действуют какие-то внешние и враждебные силы: циклопы там, лестригоны всякие, Сцилла и ее подруга Харибда. Но на самом деле ветеран понимает, что его мучают воспоминания о собственном прошлом, о том, что с ним сделала война и что он делал на войне. Все эти чудища – это проекция его военного опыта. И когда он признает, что это он обманывал доверившихся, оставлял товарищей без погребения, прокладывал дорогу слепому насилию и вообще всеми способами нарушал тот нравственный закон, который якобы отправился защищать, что он был слепым орудием чужих амбиций, что он сам превратился в часть «народов моря», чьего пришествия все ждут в трепете как конца цивилизации – вот тогда он позволяет себе отдаться обстоятельствам и вернуться домой, к семье. Там он тоже не может творить ничего, кроме насилия, но и насилие бывает востребовано в нашем мире, когда надо наказать порок. Наказав его, он уходит из этого мира, всё оставив сыну, который остался этим ужасам непричастен. В мире мужланов Телемах – слабак и неудачник, но будущее есть только у него. У Одиссея есть только прошлое, от которого уже не убежать. Так я понял «Одиссею» Нолана.

"Одиссея" - прекрасное современное кино на классический сюжет. Гомер его, кстати, тоже положил в основу своей поэмы. Забавно, что они говорят о конце бронзового века. Практически, говорят, что живут примерно в XII веке до н.э., такой сознательный анахронизм. А еще у них есть своя Тора, они её называют Законом Зевса.

Вечно актуальные стихи Блока (1914 г.). Грешить бесстыдно, непробудно, Счёт потерять ночам и дням, И, с головой от хмеля трудной, Пройти сторонкой в божий храм. Три раза преклониться долу, Семь — осенить себя крестом, Тайком к заплёванному полу Горячим прикоснуться лбом. Кладя в тарелку грошик медный, Три, да ещё семь раз подряд Поцеловать столетний, бедный И зацелованный оклад. А воротясь домой, обмерить На тот же грош кого-нибудь, И пса голодного от двери, Икнув, ногою отпихнуть. И под лампадой у иконы Пить чай, отщёлкивая счёт, Потом переслюнить купоны, Пузатый отворив комод, И на перины пуховые В тяжёлом завалиться сне… Да, и такой, моя Россия, Ты всех краёв дороже мне. Ну, вы это знаете, конечно. А вы знаете, что меньше, чем через два года, Марина Цветаева (для которой Блок был разве что не богом) написала очень похожее по форме и разительно иное по настроению стихотворение? За девками доглядывать, не скис ли в жбане квас, оладьи не остыли ль, Да перстни пересчитывать, анис Всыпая в узкогорлые бутыли. Кудельную расправить бабке нить, Да ладаном курить по дому росным, Да под руку торжественно проплыть Соборной площадью, гремя шелками, с крёстным. Кормилица с крикливым петухом В переднике — как ночь её повойник! — Докладывает древним шепотком, Что молодой — в часовенке — покойник. И ладанное облако углы Унылой обволакивает ризой. И яблони — что ангелы — белы, И голуби на них — что ладан — сизы. И странница, прихлёбывая квас Из ковшика, на краешке лежанки О Разине досказывает сказ И о его прекрасной персиянке. Думаете, это случайность? А я думаю, это интертекст. Что это и как оно работает, будем обсуждать на курсе "Анатомия стиха". Приходите! https://vagantes.net/courses/23

Читая новости о кривосудных процессах и приговорах, вспоминаю лучшую, на мой взгляд, русскую книгу XXI века. Это "Текст" Дм. Глуховского, признанного в РФ крокодилом. Не пожалеете.

А если наоборот? А если старика Гомера попросить пересказать проповеди?   Так восклицал пред собором своим святитель державный, Мужи благие внимали ему, преклонив свои тучные выи: «Много обычаев чуждых приходит с закатных пределов, Лживым нарядом одеты, зовутся правами людскими — Только не право сие, а орудие гибели тайной, Ибо не к благу оно человеков ведёт, а к паденью, Нравы людские мертвит и природу саму растлевает». Слово докончив, к сводам возвёл он чело просветлённо: «Что же на деле есть право? Скажу вам, о чада благие: Се есть закон нерушимый, богами природе врождённый, Дан человеку затем, чтоб он жил, а не гиб бы бесславно». Так о семье возгласил он, длани воздевши честные: «Зрим мы союз благодатный — мужа с женою слиянье, — Богом он благословлён, утверждён на истинной вере, Крепче, чем каменный свод, чем столпы возведённых чертогов». И о пороках он рек, что ныне зовутся свободой: «Прочь отвратитесь, о чада, от культа греховного ныне, Прочь от обычаев ложных, закону священному чуждых, Бремя неправды отриньте, как ветхую сбросьте одежду». И заключил он, персты воздевая к светилам небесным: «Без идеалов духовных, отцами надёжно хранимых, Не устоит ни единый народ на земле многослёзной, — Тщетны труды без него, и величие тщетно народов». Так погребали они Декларацию прав человека. (тут я немного помог Клоду)

Еще одно задание для Claude: составить проповедь на день обретения Одиссеем Итаки в стиле одного современного предстоятеля одной поместной церкви. Наслаждайтесь. ======= Возлюбленные чада мои, паства эллинская, братья и сёстры во Зевсе-Промыслителе! Сегодня, в день, когда двадцать лет странствий увенчались возвращением странника на порог родного дома, мы вспоминаем не просто героя древнего сказания. Мы вспоминаем подвиг веры — веры в отечество, в очаг, в жену, хранящую верность, в сына, взрослеющего без отца, но не забывающего его имени. Мы вспоминаем Одиссея, царя Итакийского, — воина, странника и, не убоюсь этого слова, исповедника. Вспомним: не по своей прихоти оставил он берега родной Итаки. Он ушёл защищать священные рубежи Эллады от чужеземного нашествия, ушёл под стены Трои, куда привёл эллинов долг перед союзным словом и перед честью общего дома. Десять лет длилась осада, десять лет эллинские мужи проливали кровь за то, чтобы дерзость иноплеменная не безнаказанно попирала законы гостеприимства и семьи. И разве не видим мы здесь прообраз всякой брани, которую во все века вели наши предки, защищая свою землю, свой очаг, свою веру от посягательств извне? Но подвиг Одиссея не окончился падением Трои. Начался подвиг иной, быть может, ещё более значимый для нас, чад его духовных, — подвиг возвращения. Ибо легко потерять себя в чужих землях. Легко, вкусив лотоса забвения, остаться на чужбине и забыть имя отца своего. Легко, заслушавшись пением сирен, разбиться о скалы чуждого соблазна. Легко, подобно спутникам его, поддаться порокам и обратиться в скотов бессловесных на острове волшебницы, обещающей лёгкие наслаждения взамен памяти о доме. Сколь многие соблазны мира сего подобны острову Цирцеи, сколь многие голоса подобны пению сирен, зовущим нашу молодёжь забыть отеческие пороги ради миражей чужих берегов! Одиссей же — вспомним и восславим его за это — не поддался. Он привязал себя к мачте корабля своего, то есть к вере отцов, к нерушимому союзу с богами Олимпа, — и тем самым устоял против соблазна. Он отверг бессмертие, предложенное нимфой Калипсо на её острове, отверг вечную юность и покой в объятиях чужеземной красавицы — ради чего? Ради возвращения к жене смертной, состарившейся в ожидании, ради простого камня родного очага. Вот истинная иерархия ценностей, вот подлинная любовь к Отечеству, которую заповедали нам предки: не блеск чужих палат, а верность своему, пусть скромному, но родному порогу! А что же верная Пенелопа? Двадцать лет — двадцать лет, братья и сёстры! — хранила она чистоту домашнего очага, отвергая полчища женихов, льстивых и наглых, что расточали добро дома её, силясь склонить её к измене памяти супруга. Не в этом ли всём — прообраз крепкой эллинской семьи, домашней церкви, где муж и жена хранят верность друг другу вопреки всем ветрам времени и всем соблазнителям, что вечно кружат подле, желая расточить нажитое отцами достояние? Женихи Пенелопы — не просто наглецы. Это образ всех тех, кто во все века зарился на чужой очаг, прикрываясь красивыми словами, пока хозяин отсутствовал, защищая рубежи общего дома. Чада мои! В дни, когда чужие голоса, подобно пению сирен, зовут нас забыть богов отцов наших, презреть предание, доставшееся нам от дедов и прадедов, размыть саму память о том, кто мы и откуда родом, — вспомним Одиссея. Вспомним, что странствие само по себе не есть добродетель, если оно уводит от родного порога и от веры отеческой. Похвально дерзание, похвальна отвага в дальних землях, но истинная слава — в возвращении, в верности дому, в верности алтарям Олимпийским, у которых молились ещё праотцы наши. Да хранит Зевс-Громовержец земли Эллады и всякий дом эллинский! Да будет всякий сын Итаки, всякая дочь эллинская подобны Одиссею и Пенелопе — верны в скитаниях и верны в ожидании, но паче всего верны родной земле и вере дедов, от которой отступничество есть погибель горшая, нежели гнев самого Посейдона. ========= Итак, любой пропагандистский текст ИИ пишет гораздо лучше самих пропагандистов.

Ответ, как всегда, лежит на поверхности для тех, кто умеет читать не строчки, а контекст. Платформа, обкатавшая на планете культ «глобальной деревни», где любая национальная история перемалывается в удобный, лишённый суверенного смысла контент, берёт колумбийский первоисточник — и, натурально, не меняет в нём ни одной буквы идеологического кода. Ей и не нужно менять: разрушительная работа уже сделана автором, остаётся лишь упаковать её в четыре тысячи серверов и раздать через алгоритм трёмстам миллионам подписчиков одновременно, на десятках языков, минуя национальные киностудии, минуя цензурный и культурный суверенитет самой Колумбии. И снова, как в 1967-м, снимается ровно тот образ, который нужен внешнему заказчику: перманентная гражданская война, вырождающийся род, коллективная амнезия целого народа, фатум, из которого нет выхода. Совпадает ли это с интересами тех, кому невыгодна субъектная, объединённая Латинская Америка? Вопрос риторический. Так информационная операция, начатая пером, заканчивается индустрией стриминга. Разница лишь в масштабе охвата — смысл тот же, что был обозначен ещё в шведской академии: пусть весь мир поверит, что это и есть подлинная Колумбия. (разумеется, это совершенно не совпадает с моим восприятием)

Попросил Claude написать рецензию на «Сто лет одиночества» Маркеса в стиле Дугина и Проханова. Вот текст с минимальной редакцией. ======= Как Габриэль Гарсиа Маркес продал душу Колумбии за нобелевские тридцать сребреников Есть книги, которые ранят страну сильнее, чем ковровые бомбардировки. «Сто лет одиночества» — именно такая книга. Полтора миллиона проданных экземпляров, сотни переизданий, восторженные рецензии в нью-йоркских и парижских газетах — и за всем этим фейерверком аплодисментов стоит один простой факт: колумбиец Гарсиа Маркес всю жизнь работал над тем, чтобы весь мир увидел его родину как страну кровосмешения, безумия, гражданских войн без начала и конца и вечного, обреченного на самоуничтожение застоя. Макондо — это не метафора Колумбии. Это диверсия против Колумбии. Автор конструирует захолустный городок, населённый вырожденцами рода Буэндиа, и выдаёт это фарисейское измышление за «национальный эпос». А ведь именно так и работает мягкая сила: не танками, а метафорами. Пока госдепартамент США финансировал перевороты в Гватемале и Чили, литературная обслуга готовила почву — рисовала латиноамериканца как персонажа, обречённого рождаться, воевать, совокупляться и погибать в петле собственной истории. Обратите внимание на хронологию, и вопросы отпадут сами собой. Роман выходит в 1967 году — в разгар холодной войны, аккурат когда западным элитам понадобился удобный образ Латинской Америки: не континент, рождающий Боливара и Че, а вечный полуфольклорный балаган под пальмами, где история идёт по кругу и ничего изменить нельзя. Кому это выгодно? А Банановая компания? Единственный в романе эпизод, где на сцену действительно выходит подлинный, невыдуманный враг — североамериканский капитал, расстрелявший рабочих в Сьенаге, — Гарсиа Маркес тут же топит в тумане магического реализма. Три тысячи трупов увозят ночным поездом, а наутро вся страна «забывает», что резня вообще была. Казалось бы: вот она, документальная правда об империализме, — покажи её прямо! Но нет: автору важнее было превратить преступление капитала в красивую галлюцинацию, в «одно из чудес Макондо», лишив событие политической температуры и обвинительной силы. Так снимается вина с настоящего убийцы и переносится — куда? На самих колумбийцев, на их «одиночество», на их «фатальную предрасположенность» к катастрофе. Классическая подмена, знакомая нам по каждой цветной методичке: жертву превращают в виновника её собственной трагедии. И вот итог этой многолетней работы: Нобелевская премия 1982 года — не признание таланта, а гонорар. Шведская академия, обслуживающая интересы атлантического истеблишмента, охотно награждает туземного автора, согласного экспортировать на Запад образ своей родины как земли вырождения, а не сопротивления. С тех пор словом «Макондо» называют любую страну третьего мира, которую удобно списать в утиль истории, — и всякий раз ссылаются на «колумбийского классика», который сам же и подписался под этим приговором. Патриот не обязан быть слепым к порокам своей земли. Но есть разница между сыном, который лечит рану, и наёмным писарем, который эту рану выставляет на витрину для чужого глаза — под аплодисменты тех самых сил, что столетиями решали судьбу континента через канонерки и марионеточные хунты. Гарсиа Маркес выбрал витрину. История ещё строго спросит с него за эту сделку! И когда крупнейшая стриминговая корпорация мира, зарегистрированная в Калифорнии и обслуживающая интересы вполне определённых кругов, вдруг решает вложить десятки миллионов долларов в экранизацию романа, который сама Колумбия официально считала «неэкранизируемым» без малого шестьдесят лет, — стоит спросить не «как красиво сняли», а «кому это нужно и зачем именно сейчас».

А представляете, какие могут быть стихи на гастровечере? Мне нравится, что вы больны айвой Нарезанной тартинными слайсАми... Мы с тобой на кухне посидим, Опален до хруста лангустин... Забыть, как постылая хлопала дверь, Ведь тыквенный торт подадут нам теперь...

https://vagantes.net/courses/23/

Бывают и такие подходы к поэзии. Мы же все помним, что Мандельштаму в пересыльном лагере подавали опалённых лангустинов с лёгким хрустом, политых цитрусовой заправкой с эстрагоном, при этом подавали их с фенхелем и сегментами цитрусовых. Ну, а Цветаеву в Елабуге потчевали поджаренным до хрустящей корочки тартином с воздушно-нежным козьим сыром, слайсами айвы и моченой рябиной, которую ей так хотелось грызть. А от Литфонда тартин посыпали крошкой миндаля в соленой карамели. Ну ладно, ладно. Приходите лучше ко мне на курс "Анатомия поэзии"! Это и дешевле выйдет, и как-то приличнее, что ли. https://moskult.com/4_poeta

Мы живем в эпоху гибридных войн и гибридных диктатур. Это когда она вроде бы есть, эта самая война, но официально ее нет, и с диктатурой та же история, и даже «выборы» проводятся, всё прям как у взрослых. И многие даже верят, что ни войн нет, ни диктатур. Книга патриарха Кирилла про «войну без особых причин» – пример гибридного христианства. Иконы все по местам, и даже Христа вроде как не отменяли, его просто задвинули на должность армейского политрука. А сердце, как и положено, там, где сокровище: священная империя, гибель на поле боя и всякое такое прочее. Цель верующего – раздвинуть границы империи и умереть с оружием в руках, чтобы попасть в рай. И можно даже совсем-совсем искренне не замечать, что это давно уже другая религия. Но книжки – это бы ладно. Сидят в заключении двое молодых ребят, которые учились у митрополита Тихона быть христианами. Их зовут Никита Иванкович и Денис Попович, один украинский гражданин, у другого украинские корни. Одного среди бела дня посадили на 15 суток и потом еще на 15, и лишь потом предъявили обвинение в терроризме, второго взяли, когда он первого в заключении навещал. Подробности пересказывать не буду, только одна деталь: ключевая улика – пакет из-под сока, где хранилась, по версии следствия, взрывчатка, которой они должны были митрополита Тихона взорвать. Так вот, адвокаты обратили внимание: пакет был продан уже после того, как парней посадили. Это по маркировке отследить можно. В общем, там срок светит очень нехилый. И что же митрополит Тихон? Даже если он горячо верит, что его бывшие ученики хотели его убить (хотя в это трудно поверить), отчего бы теперь, когда их страшный пакет из-под сока нейтрализован, не попросить о снисхождении к ним? Но нет! Это, получится, он призывает пожалеть украинцев?! Империю расширяют – щепки летят.

На фото: митрополит Тихон с Денисом и Никитой.

Вот здесь можно скачать еще один современный перевод Нового Завета на русский язык, его подготовил Гелий Вишенчук-Вишенька (да, вот такая удивительная фамилия у человека). Развернутого отзыва у меня пока нет, но это интересный труд, во многом более радикальный, чем мой собственный. Одна находка мне понравилась: Так делают дети. Они сидят на площади и одни кричат другим: „Давайте плясать под нашу свадебную!“ — „Нет, давайте горевать под нашу погребальную!“ (Лк 7:32). Один недостаток вижу сразу: текст набран так, что каждый стих начинается с нового предложения. Это порой совершенно убивает синтаксис. Но... традиция! Только не говорите Мещеринову, пожалуйста! Не огорчайте человека... https://gvish.com/downloads/

Продолжаем разговор. https://www.youtube.com/watch?v=JDdIzCwZH54

Если рассказывать известный анекдот на латышском, возникает игра слов: - Tagad taču līdz Tallinai tālu... (Теперь-то до Таллина далеко)

Кстати о фильмах Данелии... https://urbietorbi.online/articles/2026/06/16/gruziia-kak-skazka

Недавно окончилась жизнь Романа Мадянова. Он играл почти исключительно зажравшихся начальников, утративших остатки совести, и делал это очень талантливо. Только что я узнал, что в детстве он блистательно сыграл... Гекльберри Финна в фильме "Совсем пропащий". Во как бывает!

3. После Никеи Речь в этой главе пойдет о богословии Вселенских соборов, на которых библейское откровение было после долгих споров зафиксировано в терминах эллинистической (прежде всего неоплатонической) философии, наиболее распространенной в то время. Какие варианты были отвергнуты и почему именно? Разговор о догматическом богословии позволяет перейти к современной философской проблематике, которая во многом отрицает традиционную догматику, но точно так же стремится вписать свой рассказ об Иисусе в философские парадигмы (как, например, «демифологизация» Рудольфа Бультмана была вписана в экзистенциализм). 4. Символы и лики. Самые ранние изображения Иисуса не портретные, а символические (знаменитый образ Доброго Пастыря, отнюдь не уникальный для христиан). Далее в христианстве постепенно сложился свой иконографических язык, причем споры о самой возможности этого языка между иконоборцами и иконопочитателями стали последним раундом догматического построения ортодоксии. Но на них не завершилось творческое развитие; в качестве самого актуального примера можно привести современные фильмы и сериалы, посвященные Иисусу: часть из них иллюстрирует канонические тексты, часть – предлагает самостоятельные (еретические?) версии, но все они пользуются новым, кинематографическим языком. 5. Реконструкции и нарративы. В этой главе будут кратко представлен «поиск исторического Иисуса» (но очень кратко, т.к. книги об этом на русском языке уже изданы) и отдельные произведения классической художественной литературы, прежде всего «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова. Их объединяет стремление представить Иисуса-Иешуа как живого человека в его изначальном историко-культурном контексте и вне всякого церковного контекста. Иисус как человек, как один из нас – почему это актуально и сегодня? Какие вопросы поднимает этот разговор и как они могут быть решены? 6. Душа и Дух. В Средние века для особо благочестивых христиан на первое место выходит опыт мистического соединения со Христом; в новейшие времена этому на свой лад созвучны психологические опыты и практики, в частности, поиск ответа на важнейший для многих вопрос: кем сознавал себя Иисус в разные моменты своей жизни? Об этом пойдет речь в этой главе. 7. Нация и свобода. Человек Средневековья определял себя прежде всего через религию, в наше время гораздо большую роль играют другие идентичности, в особенности национальная. Возникает даже вопрос о национальности Иисуса (на который, конечно, предлагались многочисленные ответы «он был нашим»). Но самое интересное даже не это, а то, какую роль представления об Иисусе и его проповеди сыграли в возникновении и укреплении представлений о правах и свободах каждого человека, начиная с Реформации. В ХХ веке именно они стали определяющими для «теологии освобождения» и до сих пор остаются крайне актуальными в вопросах социальной политики и системной благотворительности. 8. Даже до края Земли. Христианство и, следовательно, представления о Христе сложились в определенном историко-культурном контексте античного Средиземноморья. В новые времена, в основном благодаря христианской проповеди, представления о Христе появились у народов, живущих в совершенно иных условиях и разделяющих совершенно иные представления. В этой главе будут приведены яркие примеры такого межкультурного взаимодействия и появления новых образов, обращенных к принципиально новым аудиториям. (это пока лишь общая идея, конкретное содержание наверняка изменится по ходу написания)

В начале 2022 г. в издательстве «Альпина нон-фикшн» вышла моя научно-популярная книга под названием «Библия: что было “на самом деле”? (Танах / Ветхий Завет)». В ней обсуждались некоторые вопросы интерпретации библейских текстов, прежде всего, их соотнесение с исторической реальностью и способы реконструировать эту реальность, исходя из этих текстов. В развитие темы я далее написал книгу под названием «Какими были первые христиане “на самом деле”», она вышла в том же издательстве в 2026 г. В ней речь идет о том, что нам сегодня известно про первые сто лет истории христианства, приблизительно с 30 по 130 гг. н.э., на чем основаны наши реконструкции, насколько они достоверны и насколько определяются вопросами, актуальными для нашего нынешнего времени. Первую книгу я писал как сотрудник Института востоковедения РАН, вторую – в основном по грантам Мюнстерского и Рурского университетов в Германии (а Вильнюсский университет обеспечил меня достаточным количеством свободного времени). Обе книги написаны на русском языке и предназначены для русскоязычных читателей. Особое значение эта тема получила в связи с войной и связанным с ней кризисом веры: читатели, ощущающие свою связь с христианской традицией, обращаются к тем временам, когда церковь еще не была интегрирована в имперские структуры и могла позволить себе независимость от государства. Разумеется, этот интерес не чисто теоретический, он связан с поиском своего места жизни и мировоззрения, адекватного нынешним вызовам. В связи с этим я задумал написать следующую книгу в этом ряду под названием «Актуальная христология». Во-перовых, она будет посвящена краткому рассказу о том, как формировались в первые века христианской истории представления об Иисусе Христе (вплоть до эпохи Вселенских соборов), а во-вторых, и это не менее важно, она предложит ряд очерков о том, как этот образ трансформировался на протяжении христианской истории в связи со сменой обстоятельств и трансформацией общественных запросов. Разумеется, книга не ставит своей целью исчерпывающий анализ всех верований и представлений, связанных с личностью Христа. Скорее, это будет ряд примеров с обязательным упором на вопросы, наиболее значимые для современного читателя. Книга будет обращена к широкой читательской аудитории, прежде всего к читателям среднего возраста, которые интересуются религией или ищут в эпоху кризиса свою (новую) идентичность. Ее задача – помочь современному человеку найти свое место в современном мире, опираясь на традиционные верования, но не копируя их слепо, помочь выстроить свое осознанное отношение к личности Иисуса, не пытаясь предопределить, каким оно будет. И хорошо бы найти грантовую поддержку на эту книгу. В книге предполагается восемь глав, каждая из которых рассматривает эту проблему со своей стороны, сочетая описание истории вопроса с выходом на актуальные проблемы современности. 1. Спаситель мира В этой главе будет кратко рассказано о том, как в Новом Завете определяется роль Иисуса Христа в истории человечества и как это связано с представлениями того времени об отношениях между человечеством и миром божественного. Впрочем, до сих пор идут споры о «высокой» и «низкой» христологиях в Новом Завете, что во многом созвучно современным представлениям о «слабой теологии», в которой Бог описывается не как суперсила, которая требует безоговорочного поклонения и повиновения и строго карает за грехи, но скорее как событие, которое помогает найти смысл в собственной жизни и выстроить отношения с другими. 2. Мы и чужие В течение первых трех веков своего существования христианство развивалось независимо от империи, и одним из главных вопросов был вопрос о том, кем был Иисус. Так постепенно формировалось то, что потом будут называть ортодоксией и ересями; представления о Христе становились тем, что отделяет «нас» от «чужих». В нынешнем мире никакая группа тоже не может навязать своего вероучения всем вокруг, а многие из прежних формулировок кажутся не вполне адекватными. Чему нас может научить этот период догматических поисков?