Дмитрий Скворцов | Что мы узнали сегодня

Всё дело в дофамине. Или в детстве. Или в архэ Иногда в затянувшемся разговоре вокруг решения какой-нибудь проблемы наступает момент, когда информации становится слишком много. Все уже подустали, никто толком не помнит, с чего начали, и тогда кто-нибудь наклоняется вперёд и произносит спасительное: «На самом деле всё дело в…» Дальше можно подставлять по вкусу: в детстве, в деньгах, в гормонах, в отсутствии дисциплины, в капитализме, в алгоритмах, в тревожной привязанности, в том, что люди разучились разговаривать. Всем немедленно становится легче, потому что клубок наконец превратился в ниточку, а по ниточке уже понятно, куда идти. Первые греческие философы, которые решали, конечно, самую сложную проблему из возможных (как устроена реальность) называли такую первооснову словом «архэ» — начало, принцип, источник, из которого выводится всё остальное. Они спорили о ней с азартом людей, уверенных, что вопрос вот-вот закроется: Фалес ставил то, что первооснова всего есть вода, Анаксимен ставил на воздух, Гераклит на огонь, пифагорейцы решили, что мир держится на числе. Звучит архаично ровно до того момента, пока не замечаешь, что мы заняты тем же самым, только мыслительный реквизит у нас слегка другой. Архэ выгорания — дофамин, отношений — тип привязанности, успеха — характер. Архэ истории — экономика, поступка — это, разумеется, детство. Каждый раз мы ищем своё архэ, тот единственный принцип, который удержит сложную реальность в одной мысли. И ведь не скажешь, что это враньё: детство влияет, экономика влияет, алгоритмы действительно управляют вниманием, дофамин действительно существует и работает. Но штука в том, что найденная причина слишком быстро начинает вести себя как вода Фалеса, то есть из части реальности превращается в вещество, из которого мы готовы как из кубиков Лего собрать вообще всё. Конечно, без упрощения никак. Сквозь джунгли реальности не продерёшься без тропы. Но за тропу платишь джунглями. Без упрощения мы не смогли бы ни думать, ни действовать, так что тропа нужна, — беда только в том, что чем она комфортнее, тем быстрее забываешь, сколько всего осталось по сторонам и как много пришлось не заметить, чтобы объяснение вышло таким удобным: "все дело в отношениях с родителями". Поэтому древний спор о первоначале никуда не делся, и Фалес, ничуть не смущаясь своим VI веком до нашей эры, подсаживается к столу каждый раз, когда кто-нибудь понижает голос и говорит: «Нет, вы не понимаете. На самом деле всё дело в другом».

Море в комнате В «Одиссее» Нолана меня занимает не то, что он прибавил к Гомеру, а то, что он оттуда вычел. Фильм невероятно красив: море роскошное, огромное, чудовища страшные, испытания выглядят вполне эпически. А вот боги, которые у Гомера вмешиваются в каждый поворот сюжета, спорят, помогают, мстят и буквально ведут героя за руку, отступили за черту, которая, начиная примерно с Рене Декарта и Фрэнсиса Бэкона (17 век), определяет современные европейские представления о реальности. На освободившемся от богов месте стоит современный человек: виноватый, с травмой, с сомнением, с ответственностью за каждое собственное решение. С довольно неловкими отношениями с судьбой, в которую он уже не верит так же естественно, как верил гомеровский Одиссей. Ход, базовый для современной культуры: метафизика уступает место психологии. То, что прежде разыгрывалось между человеком и миром, теперь целиком разыгрывается внутри одного человека. «Посейдон» оборачивается неотпущенным прошлым, сирены это недопустимый соблазн, циклоп - страх, море - бессознательное. Возвращение домой превращается в долгую терапию, в конце которой герой обязан наконец примириться с собой. Человек мифа определяет себя не через выделенный внутренний центр (декартово cogito: «я думаю, значит, существую»), который сначала существует «в себе», и только потом вступает в отношения с миром, богами, чудовищами и предками. Он не маленький владелец собственного «я», выходящий из дома наружу. Он сам есть место пересечения рода и имени (Одиссей, обманув Полифема, назвавшись «Никто», потом все же открывает себя, выкрикнув свое имя), героического тела и мистического ритуала. В нем живут память, запреты, духи местности и сны. Это можно назвать «максимальной антропологией»: человек здесь огромен (не потому, что мнит себя главным существом во Вселенной): его границы не совпадают с поверхностью тела и пределами индивидуальной психики. В нем действуют боги, судьба, стихия моря, однажды данная клятва, и ни один поступок не принадлежит целиком автономному «я». Современная культура моделирует «антропологию минимальную», где человек остается наедине с собственной биографией и причины всех проблем вынужден отыскивать внутри себя. Не бог отвел взгляд, не судьба спутала дорогу, не разорванная связь договора расстроила порядок мира, а я сам сделал выбор, не совладал с желанием, реализовал травматический сценарий, неясно понял свои собственные мотивы. У такого перехода есть очевидное приобретение: феномен личной ответственности. Современный Одиссей уже не спишет разрушенный город на каприз Афины, и двадцать лет скитаний на гнев Посейдона. Но есть своя цена: мир перестает быть самостоятельным и живым и превращается в декорацию человеческой психики, где всякий остров оказывается символом, чудовище комплексом, бог метафорой внутреннего конфликта. Картина Джорджо де Кирико «Возвращение Одиссея» прекрасная иллюстрация этого перехода. Одиссей гребет в маленькой лодке по морю, которое раскинулось прямо посреди обыкновенной комнаты. Но де Кирико, как мне видится, оставляет красивую двусмысленность: то ли современный человек окончательно приручил стихию мифа и перевел его на язык психологии, то ли, наоборот, море проломило пол комнаты и напомнило, что никакой интерьер не способен удержать Реальное в границах нашего «я». Между нолановской фигурой и гомеровским Одиссеем лежит почти вся история европейской философии: сначала человек странствует по миру, населенному богами, а потом обнаруживает, что все боги переехали внутрь него и зовутся теперь желаниями, страхами, травмами, бессознательным. Поэтому главный вопрос нолановской «Одиссеи», конечно, не в возвращении героя домой. Он том, что ему надо перестать быть «человеком моря», которых так боится современность. Одиссей, отгородив часть своей психики от другой ее части, боится сам себя. Отсюда и декорации в фильме не буйные греческие, а минималистичные. Нолан переделал «Одиссею» из эпоса в лирику. Главное отличие между ними - чувства важнее событий. Фильм трещит по швам от напора Гомера, но держится со скрипом, как Троя.

Аристотель и спортзал Философские идеи часто гораздо понятнее не в книгах, а в рутинной жизни. Об Аристотеле, например, удобно подумать где-нибудь в спортзале, потому что его этика точно описывает что происходит в момент, когда тренировка запланирована, спортивная форма уже в сумке, и идти тренироваться совершенно не хочется. Обычно идея работает примерно такая: "сначала я должен почувствовать мотивацию, стать более дисциплинированным человеком, внутренне созреть, а уже потом легко встать и отправиться тренироваться". Однако Аристотель посмотрел бы на эту последовательность с недоумением, потому что для него никакого готового дисциплинированного человека, который однажды появляется внутри нас и начинает принимать правильные решения, не может быть. Добродетель (то есть хорошая черта характера типа дисциплинированности) у него - не талант, а скорее привычка выбирать меру. Что это значит? Человек становится справедливым, совершая справедливые поступки, мужественным, совершая мужественные, а не наоборот. Всегда сначала действие, потом свойство. Идея простая и очевидная, но почему-то нам бывает непросто ее осознать, верно? Я иду на тренировку не потому, что уже стал дисциплинированным, а постепенно становлюсь дисциплинированным потому, что снова иду на тренировку, особенно в тот день, когда гораздо приятнее было бы остаться дома. Причем одна пропущенная тренировка почти ничего не говорит о человеке, как и один поход в зал не превращает его в спортсмена. Аристотеля интересует не эффектный поступок, который красиво выглядит, а форма, которую жизнь приобретает благодаря повторению. Это довольно неудобная мысль, потому что мы любим описывать себя через намерения: я хочу больше читать, собираюсь регулярно заниматься спортом, планирую начать писать, обязательно буду меньше сидеть в телефоне. Где-то между всеми этими прекрасными планами продолжает существовать реальность, складывающаяся из того, что мы действительно делаем обычным вечером. Почему у Аристотеля речь идет именно о мере? Речь о том, что, разумеется, не нужно при любой температуре, усталости и состоянии здоровья тащить себя на тренировку, чтобы доказать нравственное превосходство над собственным телом. Умение вовремя остановиться, восстановиться и не превратить дисциплину в саморазрушение тоже является частью воспитанной способности наблюдать за реальностью своего тела трезво. Разница в том, что один раз мы остаемся дома, потому что телу действительно нужен отдых, а другой - потому что уже десятый раз подряд очень убедительно объяснили себе, почему начать лучше со следующей недели. Обычно, если развита способность честного и непредвзятого наблюдения за собой, эти ситуации можно различить. С этой способностью наблюдать за собой связана идея свободы. Интуитивная мысль: свобода есть выход из всех ограничений. Но на самом деле без формы она попросту рассыпается: без заученных гамм нет импровизации, без дисциплины нет мастерства, без правил нет игры, без языка нет мысли. Без воспитанной меры желание превращается в зависимость. Свобода представляет собой хорошо настроенную способность действовать, а вовсе не отсутствие границ. Спорт в этом смысле довольно честная философская практика: он быстро показывает, что мы состоим не только из убеждений, ценностей и красивых ответов на вопрос «какой я человек», но ещё и из рутинных повторений, которые незаметно формируют нас. Так что, если захочется понять, кем мы на самом деле становимся, стоит посмотреть на то, что мы делаем в самый обыкновенный вторник, когда никто не наблюдает, вдохновения нет, героическая музыка почему-то не включилась.

Channel name was changed to «Дмитрий Скворцов | Что мы узнали сегодня»

Мир, в котором нет неодушевленных вещей Выражение «неодушевленный предмет» рассказывает о нашей модели реальности больше, чем многие философские трактаты, потому что в нем уже проведена граница: вот мы, живые и мыслящие люди, обладающие желаниями, намерениями и собственной историей, а вот все остальное, молчаливая декорация, которой можно пользоваться, которую можно измерять и передвигать с места на место. Камень в такой реальности является всего лишь камнем, река - потоком воды, лес - совокупностью природных ресурсов, животное - биологическим организмом. Любая попытка увидеть в них собеседников или участников общей жизни кажется либо красивой поэтической метафорой, либо признаком того, что человек недостаточно хорошо учил физику. Однако первая модель, с которой начинается моя книга, устроена совершенно иначе. В мифологическом мире граница между человеком и всем остальным ещё не стала непроницаемой. Реальность состояла не из активных субъектов и пассивных объектов, а из множества существ, сил, животных, растений, мест и вещей, связанных между собой отношениями, обязательствами и общей историей. Гром здесь был больше, чем просто звуковая волна. Имя совсем не просто условным обозначением. Животное могло быть одновременно добычей, родственником и существом, у которого необходимо попросить разрешения или прощения за что-нибудь. Первое желание современного человека - объяснить все это недостатком знаний и сказать, что наши предки просто ещё не понимали настоящего устройства природы. Однако подобный ответ слишком быстро закрывает вопрос, который мне как раз кажется интересным. Что изменилось не только в наших знаниях, но и в наших отношениях с миром, когда окружающее постепенно лишилось голоса и превратилось в объект? Разумеется, я не предлагаю возвращаться к буквальной вере в то, что река обижается, а гроза пытается передать нам личное сообщение. Но люди и сегодня не вполне свободны от ощущения, что вещи способны действовать непредсказуемо: компьютер отказывается работать именно перед важной встречей, город «принимает» или «не принимает», дом хранит память прежних жильцов, аромат словно сам выбирает момент, когда нужно вернуть давно забытое воспоминание, алгоритм решает, какую часть мира мы увидим сегодня утром в ленте новостей. Работая над первой главой, я всё время думаю о том, что мифологическая модель интересна не как наивное детство человечества, которое мы давно переросли, а как зеркало, в котором особенно хорошо видно устройство нашей собственной реальности - мира, где человек объявил себя единственным полноценным субъектом, а всё остальное привычно рассматривал как фон, материал или ресурс. Сегодня климатические изменения, вирусы, технологическая революция ии, информационные алгоритмы и другие нечеловеческие силы все настойчивее напоминают нам, что фон тоже способен действовать, а мир никогда и не был той безмолвной декорацией для человеческих действий, которой мы его считали. Только теперь его стоит рассматривать не с точки зрения мифа, а через призму актуальной философии и науки, очень уже далекой от наивной идеи, что человек - царь природы. Об этом последняя, двенадцатая глава книги об истории философии. С чего начали тысячи лет назад, туда же примерно и приходим, но уже с новыми идеями.

Как впихнуть историю философии в одну книгу и не написать Википедию Когда я придумал книгу о моделях реальности, замысел казался вообще идеально красивым и стройным: двенадцать месяцев большого философского года = двенадцать философских моделей, семь вопросов, которые можно задать каждой из них, и движение от мифологического мира до современности, где человек обнаруживает, что реальность создаётся уже не только богами, государствами и философами, но ещё алгоритмами, технологиями, рынками и множеством нечеловеческих сил, с которыми невозможно просто сесть за стол и обо всём договориться. При этом мне с самого начала хотелось написать не обычную историю философии, где одна эпоха заканчивается, на сцену выходит следующая, благодарит предшественников и объявляет их взгляды устаревшими, а книгу о двенадцати моделях, которые возникли последовательно, но продолжают работать одновременно. Современный человек вообще легко умещает в себе почти всю историю мысли: на работе он верит в рациональность и измеримые показатели, в разговорах об обществе становится немного марксистом, в отношениях требует подлинности, как экзистенциалист, после тяжёлого дня ищет знак, что всё происходящее неслучайно, а перед важным событием может повторить маленький личный ритуал, не особенно задумываясь о том, что на несколько минут вернулся в мифологическую модель мира. И вот здесь начинается главная проблема работы над книгой: как всё это туда впихнуть, не превратив текст в Википедию, где все четко по хронологии, определения звучат безупречно, но после десяти страниц уже совершенно непонятно, зачем живому человеку продолжать чтение. Проклятие преподавателей философии в универах, отпугивающих студентов. У каждой модели десятки важных авторов, у каждого автора несколько идей, которые жалко выбрасывать, за каждой идеей тянется исторический контекст. Поэтому во время работы приходится постоянно выбирать между двумя опасностями: либо упростить мысль настолько, что от философии останется несколько эффектных фраз, либо сохранить все нюансы и незаметно написать учебник для людей, которые и без меня знают, что такое трансцендентальное единство апперцепции. На лекциях находить этот баланс мне гораздо легче, потому что я вижу лица слушателей, чувствую момент, когда мысль начинает ускользать, могу остановиться, пошутить, привести другой пример, вернуться на шаг назад или вообще на пять минут уйти в сторону, если именно там внезапно обнаружился понятный путь к сложной идее. В тексте всё устроено иначе: читатель остаётся с фразой один на один, я не вижу его реакции и не могу тут же добавить: «Подождите, сейчас объясню по-другому», поэтому каждый абзац приходится проверять не только на философскую точность, но и на то, можно ли понять его без специальной подготовки и применить эту мысль к своей жизни. И еще: меня иногда спрашивают на лекциях, почему философия за две с половиной тысячи лет так и не стала чем-то вроде естественной науки, где новые теории объясняют мир точнее старых, и зачем вообще продолжать читать Платона, если после него было столько умных людей. Эта книга в том числе станет моим большим ответом на этот вопрос. В философии не так важно доказать, что последняя мысль правильнее всех предыдущих: люди по-прежнему боятся смерти, спорят о справедливости, пытаются понять, чего они хотят, ищут свободу и одновременно мечтают, чтобы кто-нибудь избавил их от необходимости выбирать. А значит, старые модели не исчезают, а скорее переодеваются, осваивают новые слова и продолжают управлять нашей жизнью. PS: пишу в декорациях такой пасторальной реки в деревне

Мы никогда не живём просто в реальности Привет! А куда это я пропал из канала? Писал книгу в режиме затворничества, очень непросто дается - слишком уж огромную задачу взял на себя. Но все уже практически готово! И теперь буду про нее и вокруг нее много чего рассказывать. Итак, книжка о моделях реальности. Пока пишу, всё чаще ловлю себя на том, что пишется она не только тогда, когда я сижу перед компьютером, раскладываю по главам Платона, Канта, Хайдеггера или Латура и пытаюсь заставить двенадцать философских моделей мирно сосуществовать в одном содержании, но и в гораздо менее торжественные моменты — когда иду по незнакомому городу, выбираю аромат на день в своем шкафу, смотрю на людей в аэропорту или когда на тренировке в очередной раз обнаруживаю, что представления сознания о возможностях тела несколько отличаются от мнения самого тела. В основе книги лежит довольно простая мысль: мы никогда не встречаемся с реальностью непосредственно, такой, какая она есть сама по себе, потому что между миром и нами всегда находится некоторая модель, собранная из языка, памяти, привычек, знаний, страхов, общественных норм и идей нашей эпохи. Есть расхожая фраза: «Нужно просто смотреть на вещи реалистично», — и звучит она так, словно где-то существует чистая, бесспорная реальность, к которой достаточно подойти без предубеждений и внимательно её рассмотреть. Однако два человека могут стоять рядом, видеть одно и то же событие и при этом жить не просто в разных интерпретациях одного мира, а в заметно различающихся реальностях, где неодинаковы причины происходящего, границы возможного и представления о том, что вообще заслуживает внимания. Поэтому в книге я различаю Реальное - то, что существует независимо от наших описаний и всегда оказывается немного больше любой попытки его понять, - и реальности, то есть созданные нами модели, при помощи которых мы превращаем непостижимое многообразие мира в пространство, где можно ориентироваться, принимать решения, отличать опасное от безопасного, красивое от уродливого и своё от чужого. Модель реальности - это не обязательно иллюзия или обман, от которого просвещённому человеку следует как можно скорее избавиться. Без моделей мы вообще не смогли бы действовать: карта, конечно, не является территорией, но без карты территория довольно быстро превращается в лес, в котором все деревья одинаково важны и ни одно направление не кажется предпочтительным. Проблема начинается не тогда, когда у нас есть карта, а тогда, когда мы забываем, что это всего лишь карта, и начинаем принимать нанесённые на неё линии за естественные границы самого мира. В книге я рассматриваю двенадцать таких больших карт — от мифологической модели до современных представлений о сетях, гиперобъектах, технологиях и нечеловеческих силах. История философии при таком взгляде оказывается не складом старых учений и не длинной вереницей людей, которые на протяжении двух с половиной тысяч лет спорили о вещах, далёких от обычной жизни, а историей попыток обустроиться в Реальном, построить достаточно надёжную модель мира и некоторое время жить внутри неё, пока в щели не начнёт проникать что-то непредусмотренное - новое знание, катастрофа, чужая культура, непослушное тело, экономический кризис, технология или просто личный опыт, который больше не помещается в прежнюю картину. Модели реальности живут не в учебниках - они находятся прямо перед нами, в наших маршрутах, вкусах, желаниях и словах, которыми мы объясняем себе собственную жизнь. И, возможно, свобода начинается не с попытки однажды выбраться из всех моделей и увидеть мир «таким, какой он есть», а с гораздо более скромной, но всё-таки важной способности заметить, по какой карте ты сейчас идёшь, кто нарисовал на ней границы и действительно ли дорога, обозначенная как единственно возможная, куда-то ведёт.

С праздником 9 мая! Есть много фильмов о войне, но есть особый многосерийный фильм, точка, где связь поколений разрушена. Есть старшее поколение, для которых невозможно было не видеть его. Есть поколение, родившееся в нулевые, которых миновало советское кино, которые даже самые популярные комедии не видели. А 12серийный черно-белый фильм про войну кажется им и вовсем неподъемным. Зря. А это бриллиант советского кинематографа. Фильм, который нужно смотреть компанией близких, чтобы останавливаться и совместно просчитывать ходы героев, расшифровывать сказанное. Не спеша, без счета времени, погружаясь в дух эпохи, оказываясь в стане врага вместе с главным героем Вячеслава Тихонова. Это фильм интеллектуальнее любых квестов и головоломок. Это редкий случай, когда почти перестаешь дышать, наблюдая за мышлением героя, ведь каждое слово имеет вес, любая неосторожная фраза может стоить жизни не только самому герою, но и его собратьям, ошибка может решить судьбу родины. Я таких фильмов больше не видела, где проведена столь филигранная работа со словом, полунамеками, тайными посланиями. Фильм, который требует усердного умного зрителя. Если вы любите сериалы типа "Во все тяжкие", "Гоморра", "Озарк" и подобные, где герои попадают в передряги, и их жизнь висит на волоске, и нужно срочно выпутываться, то все это по сравнению с сериалом "17 мгновений весны" очень неаккуратная работа. Я сама люблю эти сериалы, если что это не гон на "Breaking Bad" и пр., просто это хороший фастфуд. Но некоторые подсевшие на яркий фастфуд, бьющий по рецепторам тупо и прямолинейно, забывают или даже не догадываются, что есть рестораны высокой кухни. Очень завидую тем, кто только планирует посмотреть "17 мгновений". Рекомендую смотреть не в одиночку, чтобы максимально проживать и обсуждать все происходящее. О фильме: Время и место действия остросюжетной драмы – Германия, канун Победы в Великой отечественной войне. Советский разведчик полковник Исаев, он же – штандартенфюрер СС Штирлиц, исполняет последние задания Центра, диктуемые ходом военных действий и политическими интригами верхов противоборствующих сторон. Знаменитый образ главного героя фильма Штирлица-Исаева (Вячеслав Тихонов) построен по принципу перевоплощения, двойной игры, своеобразного маскарада, несмотря на серьезность и даже документированную достоверность событий в Германии весной 1945 года. Культовый статус этого произведения в целом и его главного героя в частности возник в немалой степени благодаря двойственности существования разведчика в ставке врага, когда он вынужден притворяться вовсе не тем, кем является на самом деле. Фильм награжден в 1976 году Государственной премией РСФСР

Дорогие друзья, с Новым годом! Не буду подводить подробные итоги прошедшего года - он оказался очень богатым на новые идеи, который изложу в книге. Перекроил ее существенно, теперь задумка выглядит как настоящее интеллектуальное приключение - 12 месяцев, 12 миров, 12 сюжетов, которые можно прожить с помощью философии. Вот книжка и будет главной целью на 2026. С января начну регулярно делиться с вами мыслями из нее и для нее. Так что у канала теперь есть осмысленный план, слава богам! Слава Новому году!

Мышление свободного человека Побеседовали с философом Дмитрием Скворцовым о критическом и образном мышлении, свободе и публичности интеллектуала. Почему мыслить бывает больно и как философский образ жизни помогает выдерживать сложность мира. 📹 Смотреть 🎧 Слушать

Очень доволен, сегодня хожу в красоте

Сейчас на этом органе буду разыгрывать свой кожаный парфюм