Дмитрий Травин

Должен признать, что я начинал читать книгу Дэнни Орбаха «Убить Гитлера. История покушений» (М.: Альпина нон-фикшн, 2026) без особых ожиданий (кто же не слышал про операцию «Валькирия»?), но она перевернула мои взгляды. Все мы знаем про французское сопротивление, польское подполье, югославских партизан. Обычно считается, что эти движения представляли собой реальную борьбу с нацизмом, тогда как в самой Германии, одурманенной «чарами Гитлера», сопротивление практически отсутствовало, а немецкий народ превратился в народ преступников. Израильский историк Орбах показывает, что уже с конца 1930-х гг. множество германских военных, включая фельдмаршалов и генералов, готово было принять участие в свержении Гитлера. Попытки покушений шли одна за другой. Вот здесь начинается самое интересное. Мы привыкли к «черно-белой» картине путчей: с одной стороны власти, с другой – заговорщики. Но жизнь гораздо сложнее. Ядро заговора (крупные офицеры, но не высшее начальство) готово было спасать Германию от фюрера-преступника при любых обстоятельствах, но те, кто обладал властью нам армиями, соглашались действовать лишь при определенных условиях. Если Гитлер будет убит. Если на фронтах будет грозить поражение. Если шансы на успех переворота будут велики. И мотивация этих людей была различной. Кто-то оказался шокирован преступлениями нацизма, а кто-то просто хотел прекратить войну для предотвращения гибели Германии. Все заговорщики являлись немецкими националистами, но одни считали, что нацизм позорит страну, тогда как другие просто боялись оккупации, разрушений и гибели миллионов немцев. Соответственно, генералы, готовые при одних обстоятельствах свергнуть нацизм, при других – твердо вели за собой гитлеровские войска и даже способствовали геноциду. Эта хорошо изученная история показывает нам, сколь сложны отношения в элитах тоталитарных обществ, кажущихся со стороны сцементированными. Даже тогда, когда миллионы простаков оказываются одурманены пропагандой, в элитах царят иные настроения. Но глупо считать, будто такие настроения могут автоматически трансформировать режим. Изменения зависят от появления «окна политических возможностей», а оно – не столько от действий конкретных людей, сколько от сочетания объективно складывающихся обстоятельств. В том числе от случайности.

А вот сама книга. Елена Травина: "Старинные дачи Петербурга: дома и люди".

Я, кажется, никогда не рассказывал о книгах моей жены, хотя она сделала на основе изучения архивных материалов шесть серьезных исследований о дачной жизни начала ХХ века в знаменитых пригородах Петербурга – Комарово, Репино, Зеленогорске, Сестрорецке. Но об этой книге сказать несколько слов хочу, поскольку новое издание рассчитано на самый широкий круг людей, интересующихся дачным бытом, старыми домами и нравами давно ушедших времен. Елена Травина: «Старинные дачи Петербурга: дома и люди» (М.: Эксмо, 2026). Книга получилась необычная, поскольку автор много лет вживался в тот дачный мир, следов которого сегодня столь мало у нас осталось. Можно было бы, наверное, просто описать уцелевшие после войн, пожаров и разорений дачи, рассказать о тех, которых сегодня уже нет, вспомнить их давних владельцев. И было бы все равно интересно. Но книга сделана совершенно иначе. Вы вместе с автором мысленно переноситесь в другую эпоху. Вы отправляетесь по старой железной дороге в места пригородного отдыха, рассуждаете о том, где лучше снять дачу на сезон и как это практически сделать. Читая новую книгу, вы фактически живете в том мире, о котором она написана. Вы знакомитесь с людьми, которых давно уже нет. Но они оживают на страницах, поскольку книга представляет собой не просто рассказ об отдельных достопримечательностях петербургских пригородов, но основательное проникновение в ту эпоху, которой, увы, уже нет. Елена Михайловна вживалась в этот мир с конца 90-х гг., чему я был свидетелем. Сначала мы просто снимали дачу в Комарово и гуляли по поселку. Потом жена стала изучать и фотографировать дачный мир основательно. На этом этапе мне ее еще порой удавалось сопровождать. Но потом я полностью отпал, а она засела в архивы, и написала целую серию научно-популярных книг с подробным рассказом о каждом пятачке той удивительной земли. И вот теперь появилась книга, где в образной форме переданы труды трех десятилетий. Книга недешевая, но очень красивая. Прекрасное оформление вполне соответствует содержанию. Читайте. Не пожалеете.

Несколько дней назад я думал, что вошел в историю, но, присмотревшись, обнаружил, что, скорее, в нее влип. В недавно изданной Cambridge University Press книге немецкого историка Т. Рупрехта о трагедии советских экономистов-рыночников отмечена моя скромная персона, точнее, упомянута моя статья 1994 г. в «Звезде». Но незадачливый автор умудрился в одном абзаце допустить сразу три ошибки. То, что я был связан с диссидентами, взято с «потолка» (ссылки на источник у Рупрехта нет). Ошибочно и утверждение, будто статья вызвала дискуссию. Но хуже другое. Рупрехт приписывает мне авторитарные фантазии, не дочитав, видимо, статью до конца. На самом деле я рассказывал российскому читателю о малоизвестной тогда проблеме: о том, что во всемирной истории экономических преобразований большую роль играли авторитарные реформы. Я приводил примеры успешных реформ, но в конце отмечал, что вышесказанное не надо воспринимать как руководство к действию. Не надо строить автократию, поскольку политика непредсказуемого диктатора может способствовать развитию, а может принести народу страдания. Примерами деструктивных автократий история переполнена. Небрежность Рупрехта показывает, что даже солидный университетский ученый запросто додумывает за автора цели, с которыми тот пишет. Рупрехт верно показывает, сколь трагично было положение российских реформаторов 1990-х, не получавших от народа поддержки, а потому задумывавшихся об авторитарных преобразованиях. Нужен был пример – и он его нашел в моей статье, вложив в нее не тот смысл, который я вложил, а тот, который ему хотелось. Если бы Рупрехт лучше знал Россию того времени, то мог бы задуматься: можно ли вообще в «толстом журнале» с малым тиражом пропагандировать большие идеи? Он мог бы понять, что текст в «Звезде» писался лишь для узкой кучки интеллектуалов, которые хотят просвещаться, тогда как люди, влияющие на политику, журналов не читают. Впрочем, перестану ругать автора. Его книга значительно лучше, чем многие западные исследования российских реформ. Рупрехт анализировал наши сложные проблемы (пусть с серьезными ошибками), а не развешивал ярлыки, как некоторые его коллеги левых взглядов.

Как будто черные птицы сегодня вечером над Петропавловкой.

Есть читатели, которые пришли ко мне случайно. Они порой злятся, обнаруживая не те мысли и выводы, которых ждали. Чтобы меньше было конфликтов, я публикую время от времени что-то вроде своего кредо. Сделаю это вновь, и те, кому эти взгляды не близки, могут мирно покинуть мою страницу. 1. Я пришел к массовому читателю в эпоху гайдаровских преобразований, которые считаю великими преобразованиями, сопоставимыми по значению с отменой крепостного права Александром II и столыпинскими реформами. За прошедшие годы я лишь укрепился в своих взглядах, видя, как обрушились в нашей стране все реформы, кроме тех, что сделал Гайдар. Системных либералов я ценю больше, чем болтунов в белых одеждах. 2. Я стал писать в те давние годы, поскольку хотел развития моей страны – роста экономики, благосостояния, репутации. Я люблю, когда при любом режиме строят дома, а не разрушают, сажают деревья, а не рубят, воздвигают храмы, а не делают из них овощехранилища. И точно так же радуюсь, когда развиваются другие страны. Я не живу по принципу «чем хуже – тем лучше», даже если многое не нравится настолько, что вгоняет в депрессию. 3. Лично я получаю выгоду при рыночной экономике в основном от развития книжного рынка, позволившего собрать библиотеку в шесть тысяч томов (не считая электронных) и материал для многолетней работы над собственными книгами. Но с уважением отношусь к естественной потребности других людей иметь автомобили, дачи, большие гардеробы, обеды в ресторанах, отдых на курортах и т. д. Уважение к ценностям других – залог нормальной жизни. 4. С тех пор как в 17 лет мне пришлось потрудиться около года рабочим, я не терплю сконструированные в праздных умах рассуждения о плохом народе, рабской природе, ужасной русской ментальности, национальной лени и т. д. Все мы не хуже и не лучше других. Мы можем развиваться, если появятся новые Гайдары, и можем деградировать, если в тех или иных кругах возобладает мода на поиск врагов народа, предателей, «либерастов»… 5. Я полагаю, что несмотря на все наши трагедии, «стакан наполовину полон». Это, правда, уже не мой «стакан». Мой разлетелся вдребезги несколько лет назад. А тот, что будет наполнен до краев, принадлежит молодежи. Мне же осталось лишь доделать «малое дело», в котором я кое-чего достиг: дописать книги и рассказать той небольшой читательской аудитории, которая у меня есть, об основаниях оптимизма, связанного нашим «общественным стаканом».

Новая книга профессора-библеиста Андрея Десницкого называется «Первые христиане: Какими они были “на самом деле”» (М.: Альпина нон-фикшн, 2026), но, прочитав ее, я не узнал, что там было на самом деле. И это хорошо. Это говорит, на мой взгляд, о качественной аналитике. Вот когда я читал книгу Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса» (бестселлер XIX века), то не только узнал, как все было «на самом деле», но даже, как мыслил Иисус, что он чувствовал, почему возлюбил людей. Дочитав Ренана, понял, что книга больше похожа не на исследование, а на исторический роман, и, по большому счету, малоинтересна. Десницкий же на основе большого объема научной литературы очерчивает контуры того, что реально могло произойти 2000 лет назад, а что не могло. Он показывает, на чем в основном сходятся современные ученые, а что решительно отвергают. Слова «на самом деле» надо обязательно брать в кавычки, как делает Десницкий, поскольку всего, что хочется знать про первых христиан, мы никогда не узнаем, а то, что наука считает вероятным, составляет наши реальные знания – без вымыслов, беллетризации и идеологизации. Мне, например, оказалась близка мысль о том, что «раннее христианство – не некая система воззрений и практик, которая возникла сразу в готовом виде, а, скорее, ряд изменений внутри иудаизма Второго Храма» (стр. 191). «Первые христиане» продолжают тему, начатую Десницким в книге «Библия: Что было “на самом деле”?» (М.: Альпина нон-фикшн, 2022). В том исследовании автор провел уникальную, на мой взгляд, работу, выделив разнообразные критерии, по которым можно судить о достоверности разных текстов. Свел анализ в большие таблицы, сопоставил выводы с данными археологии и предоставил каждому желающему возможность понять, что есть что в каждом эпизоде Ветхого Завета (стр. 223 – 285). Из книги Десницкого вы не узнаете, что переживал Соломон в тот или иной момент своей жизни, но поймете, насколько автор древнего текста был реально вовлечен в события и насколько психологически достоверно он эти события отражал.

Ленинград моей молодости напоминал декорации к спектаклю, который труппа никак не может сыграть. Декорации, созданные гениальным мастером, но потускневшие со временем, серые, облупленные, печальные. В них была память, но не было жизни. Впрочем, тогда я, конечно, этого не понимал. Я ценил свой город, но любил ли? Сегодняшний Петербург стал живым. Зимой это почти не чувствуется, но летом мой город почти каждый день играет спектакль, сотканный из множества разнообразных сцен. Кораблики на Неве, на Мойке и на Канале у дома, где в детстве я подолгу сидел у окна, глядя на пустую, безжизненную воду. Музыканты на Невском, где в серые семидесятые трудно было представить себе веселье. Столики ресторанов и кафе, вынесенные на улицу так, как будто живем мы где-то в Италии. Экскурсионные группы, бродящие самыми неожиданными маршрутами и всюду обнаруживающие петербургские тайны, неведомые туристическому официозу. Преобразившиеся дворы-колодцы с цветниками, спортплощадками и уютными скамеечками… А самое главное – улицы Петербурга демонстрируют множество разных моделей петербуржского поведения. Вот где настоящий спектакль! Город давно перестал быть местом, по которому передвигаются из дома на работу, а оттуда – домой с возможным заходом в кино или в очередь за продуктами. В старых расцвеченных днем и подсвеченных вечерами декорациях гуляют многочисленные веселые компании, прогуливаются одинокие мечтатели, выгуливают собак их заботливые хозяева. И всюду наслаждаются летним городом выбравшиеся на свидание парочки. Кто-то бежит на шоппинг, кто-то – посидеть в кафе. Появилась какая-то легкость, которая, кажется, невозможной в наше тяжелое время, но, тем не менее, существует. Кто-то скажет, конечно, с ненавистью про то, что город не имеет на эту легкость никакого права. Но для меня она – мост в Европу, который нельзя развести. Мост в Венецию и Брюгге, где по каналам также плывут кораблики. Мост в Лондон и Париж, где магазины переполнены покупателями. Мост в Прагу и Таллин, где так приятно сидеть в кафе после долгой прогулки. Мост в праздник, который всегда с тобой.

Университетские профессора напоминают обезьян, сидящих на ветках. Каждая на своей пальме. Они ведут себя мирно до тех пор, пока какая-то обезьяна не попутается влезть на чужую пальму. Тогда хозяйка начнет активно забрасывать ее кокосами, чтобы прогнать со своей кормовой территории. Так писал Карл Ясперс в книге «Идея университета». С ее помощью я, наконец, структурировал свои представления о том, что может дать Высшая школа. И понял, что мы в Европейском университете работали именно так, как надо. Ситуация в сегодняшней России очень похожа на ту, которую застал Ясперс в Германии начала ХХ века. Основа университета – не пальма «на одного», а дискуссия двух человек. Но не больше. Нормальная полемика предполагает именно диалог, в котором каждая сторона может задавать оппоненту вопросы, оспаривать его положения, не боясь, что кто-то вмешается и переведет разговор на другую тему. Но университет не выстроишь на диалогах. Ячейками университета становятся небольшие группы близких по взглядам исследователей. Ячеек может быть много, причем каждая может основываться на разных научных интересах и разных идеях. В худшем случае университет представляет собой лишь механическую совокупность таких ячеек. Но очень хорошо, если он способен преодолеть замкнутость каждой и формировать поистине универсальные знания за счет того, что некоторые «обезьяны» слезут со своих веток и усядутся рядом с другими «особями» под пальмами для обсуждения общих вопросов. Разрабатывать новые идеи можно внутри университета или вовне. Тем не менее, для увековечения знаний всегда требуется институция. Только университет в целом способен создать систему, при которой идеи, появляющиеся в небольших группах или в диалогах крупных мыслителей, становятся объектом систематического преподавания и научного развития в комплексе статей и монографий. Только в университете формируется возможность для создания научной школы, в которой появляются все новые и новые поколения исследователей. Вопрос лишь в том, примет ли университет новые прорывные исследования одиночек и малых групп, или предпочтет кидаться кокосами в каждого, кто позволит себе смелость развить науку.

КАК ПРИНИМАЛОСЬ РЕШЕНИЕ О ВОЗОБНОВЛЕНИИ СТРОИТЕЛЬСТВА БАМа Почти неделю лежу с больным горлом, и поскольку врачи запрещают разговаривать, я, в перерывах между приступами кашля, читаю последнюю книгу Дмитрия Травина «Кто победил СССР- хиппи или яппи?» (это второй том дилогии «Как мы жили в СССР»). О книге в целом потом напишу отдельно, а сейчас хочу рассказать интересный факт о том, как принималось решение о строительстве БАМа. Как известно, первая итерация строительства БАМа происходила в 1930-е - конец 1950-х годов, затем стройка была «заморожена» (формально в 1958 г., фактически уже после войны работы были существенно сокращены) и после долгого перерыва, уже при Брежневе в 1974 г.-строительство было продолжено, точнее , правильнее сказать - возобновлено. В книге приводится пространная цитата из мемуаров К. Брутенца, работавшего в аппарате ЦК КПСС с 1961 по 1990 гг. * * Когда в брежневском окружении созрел план строительства БАМа- о принятии решения заранее не информировали ни премьера Алексея Косыгина, ни главу Госплана Николая Байбакова. БАМ был нужен для укрепления границы с Китаем, а поэтому ресурсы уже не имели значения. «У Байбакова при оглашении соответствующего предложения брови буквально поползли вверх от удивления, и он, соглашаясь с большим стратегическим и экономическим значением, подобного проекта, принялся возражать. Возражал и Косыгин, хотя менее резко (…). Но Брежнев оборвал их и положил конец обсуждению, заявив определённо: «Нет, чего там: возьмутся военные строители, железнодорожные войска, а главное - бросим клич, призовём молодёжь, комсомольцев! А средства - изыскать!» В этом же стиле обсуждался и пресловутый вопрос о повороте русла северных рек, и едва не было принято постановление о начале работ.» * * Поворот рек потом отыграли назад, впрочем. Историей этой мемуарист иллюстрирует то, что многие решения , как оказавшиеся позднее верными, так и оказавшиеся ошибочными принимались без особого анализа. Обоснование «подтягивали» позже, задним числом. #историяжд

А еще в книге «Кто победил СССР: хиппи или яппи?» моему уважаемому оппоненту Аркадию Любареву не хватило научности. «Автор много лет работал журналистом, и это сказывается», – отметил критик. Открою страшную тайну. Кажется, не было у меня ни одной книги, которую не упрекнули бы за недостаток научности. Даже «Русской ловушке», вошедшей в шорт-лист социологической премии имени Бориса Грушина по номинации «научное исследование», тоже за ненаучность доставалось. Если вдруг вижу, что мало ругают за ненаучность, начинаю беспокоиться. Не засушил ли новую книгу? Не сделал ли ее сложноватой для нормального интеллигентного читателя? Вопрос о «научности» того, что пишу, я решил для себя более двадцати лет назад. Ни в коем случае не стану подгонять свои работы под нудный, сухой язык тех ученых мужей, которые просто не умеют писать по-человечески, а потому критерием научности избрали сухость и нудность. Книга всегда пишется для заинтересованного читателя, а не для удовлетворения научно-бюрократическим критериям журналов. Я готов идти на различные компромиссы при публикации книги (сокращать, дополнять и т. д.), но они не должны формироваться за счет читателя. Так я работал и над «Хиппи и яппи». Кому «научности» не хватило, пусть поищут в другом месте. А если говорить серьезно, я всегда компенсирую «ненаучность» тем, что сам считаю признаком науки. Во-первых, книга должна писаться лишь после того, как автор сам изучил сотни книг и статей, причем все они должны быть включены в библиографию. Во-вторых, на каждое издание, включенное в библиографию, должна быть, как минимум, одна сноска в тексте, иначе можно подумать, что искусственный интеллект над списком литературы трудился. В-третьих, острые проблемы, поставленные наукой, должны реально обсуждаться в моем тексте. В-четвертых, для нынешней «недостаточно научной» книги я провел около полусотни интервью, в т. ч. с весьма высокопоставленными и труднодоступными персонами. И, проделав всю эту работу, постарался написать книгу так, чтобы читать ее было интересно тому, кто ищет смыслы, а не признаки научности.

Политический аналитик Аркадий Любарев написал самый большой (в восьми частях) комментарий к книге «Кто победил СССР: “хиппи” или “яппи”?». Поэтому приводить его здесь нет возможности (кто захочет, найдет). Я лишь отвечу на некоторые критические замечания моего оппонента (поблагодарив для начала за то, что в целом он отметил, что данная книга была ему интересна и, что это уже далеко не первая моя книга, вызывавшая интерес). Главное, пожалуй, состоит в том, что Любарев не согласился с моей «разбивкой» ХХ века на поколения и предложил свой подход. Он «нарезал» столетие значительно мельче, чем я: не на четыре, а на тринадцать поколений (и это без учета тех, кто родился после 1972 г.). В частности, семидесятники распадаются на три поколения. Можно ли так сделать? Почему, нет? Вопрос лишь в том, удастся ли написать книгу, основанную на такой методологии, и объяснить читателю поколенческие проблемы, в том числе семидесятнические. Если такая книга появится, я буду ее внимательным и заинтересованным читателем, а пока все же остаюсь при сложившемся в нашей науке подходе. Как отмечено в «Хиппи и яппи», мой подход к выделению поколений примерно такой же, как у Юрия Левады, Алексея Юрчака и Вадима Радаева. Оспорю лишь один момент в рассуждениях моего уважаемого оппонента. С его точки зрения представители поколения 1955 – 1961 г.р. хуже вписались в нынешнюю систему, чем те, кто чуть старше или чуть моложе. Очень сомневаюсь. Десятки тысяч бизнесменов, чиновников, генералов прекрасно вписались. Любарев показывает, что не вписалась команда Гайдара, но это вообще не поколенческая проблема. Борис Ельцин снял с высших постов людей, которые провели для него реформы, и передал власть совершенно другим людям, что было вовсе не предопределено (в том числе поколенчески). Не буду объяснять, с чем связана такая ельцинская «загогулина», поскольку писал об этом в других своих книгах, но, скорее уж, здесь надо рассуждать о корпорациях (научной и силовой), из которых разные команды происходили.

Это окончание комментария писателя Андрея Столярова к моей книге: "С другой стороны, автор и не стигматизирует семидесятников. Ведь представители этого поколения даже в принципе никому не желают зла, избегают насилия и ни от кого не требуют жертв ради достижения неких великих целей. Все чего семидесятники хотят – спокойно обустраивать свою жизнь, делать карьеру, повышать свой социальный статус и уровень материального благополучия. Правда, - и это уже мысль не автора книги, а моя – у семидесятников есть еще одно качество, которое следовало бы иметь в виду. Стратегия семидесятников, основанная на конформизме и практицизме, наиболее успешно реализуется в лишь в стабильном обществе, в обществе, где существуют, пусть не слишком качественные, но внятные правила социальной игры, в обществе, где нет перемен, вынуждающих приспосабливаться к новым условиям. Говоря проще, идеал семидесятничества – это застой. И данное стремление семидесятников, на мой взгляд, во многом определило черты того общества, которое стало складываться у нас в начале нового тысячелетия. В общем, книга Дмитрия Травина дает богатый материал для раздумий. Для осмысления того, что происходит с нами здесь и сейчас. А если учесть, что написана она ясным и простым языком, со множеством интересным примеров, то моя личная рекомендация однозначна. Эту книгу, безусловно, стоит прочесть."

Писатель Андрей Столяров рассказал о "хиппи и яппи" в других соцсетях, но мне бы хотелось и здесь поделиться его нестандартной оценкой того, какая система институтов оптимальна для семидесятников: "ИТАК, КТО ПОБЕДИЛ? Дмитрий Травин. «Кто победил СССР: «хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением». - М.: Новое литературное обозрение, 2026. В современной публицистике есть книги интересные – читаешь их с удовольствием. Есть также книги полезные – читать скучновато, тяжеловато, но приходится: изложен серьезный материал. Есть даже книги интересные и полезные одновременно. Правда, они встречаются редко. А еще есть книги, которые я бы определил как захватывающие – это когда в книгу просто проваливаешься, не можешь вырваться из нее, пока не прочтешь до конца. Новая книга Дмитрия Травина, на мой взгляд, как раз относится к категории именно таких «захватывающих» книг. Во всяком случае, я прочел ее практически не отрываясь. Напомню на всякий случай, что Дмитрий Травин – петербургский экономист, до недавнего времени – научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета (СПб), автор двухтомной монографии «Европейская модернизация», автор множества книг, некоторые из которых издаются и переиздаются, например, «Почему Россия отстала?» или «Как мы жили в СССР». Его новая книга посвящена интереснейшей теме – анализу поколений, сменявших друг друга в послевоенный период. Автор выделяет в этой последовательности три четких страты. Во-первых, сталинское поколение, представители которого верили в коммунизм, светлое будущее человечества, а самого Сталина считали гениальным вождем, великим учителем и отцом народов. Во-вторых, поколение шестидесятников, которое верило, что можно построить гуманный социализм, «социализм с человеческим лицом», надо только преодолеть пороки сталинского социализма. И, в-третьих, поколение семидесятников, тех, кто вошел в сознательную, активную жизнь в так называемые «долгие семидесятые годы», длившиеся с конца хрущевской оттепели до начала горбачевской перестройки. Данное поколение, по мнению автора, уже не верило ни в какой социализм-коммунизм, и вообще ни в какие большие идеи, основой его социального бытия являлись практицизм и конформизм. Автор очень увлекательно и аргументированно анализирует каждое поколение, обращаясь к книгам, фильмам, спектаклям каждой конкретной эпохи, но, конечно, наибольшее внимание уделяет семидесятникам, считая, что вовсе не демократы и либералы, а именно эти тихие «советские яппи» в конце концов и победили СССР. Они (и это уже моя метафора) просто проели его изнутри. Причем автор, сам будучи семидесятником, отнюдь, не идеализирует это поколение. Он прямо пишет, что конформизм семидесятников «позволял им сравнительно легко переходить от добра ко злу и обратно, не рефлексируя по данному поводу» <…> «Если по оценке семидесятника все равно ничего поделать нельзя со злом, то нет и смысла ему сопротивляться. Полезнее встроиться в систему, творящую зло, ради самосохранения» <…> «Практичность у семидесятника – на первом месте, тогда как духовность (а я бы добавил еще и нравственность – А. С.) – на втором. Там, где шестидесятник, возможно, сразится с ветряной мельницей, падет в этой борьбе, а, оправившись, напишет о ней роман, семидесятник сразу наймется в помощники мельника. И напишет подробную инструкцию по помолу» <…> Правда, «поскольку семидесятнику не свойственна в целом идеологизированность, то зло он творит без особого удовольствия. Его непросто мобилизовать на творение зла. Семидесятник попытается от подобной «чести» уклониться. Но если такое поведение невозможно, он станет на сторону зла и, по возможности, постарается убедить себя в том, что это добро» <…> «По сути дела, семидесятник – истинный пленник доминирующих в обществе институтов (правил игры). При хороших институтах он хороший человек, при плохих – плохой»

Замечательная выставка картин Василия Тропинина в Мраморном дворце! Выставки – это вообще хорошее дело, но в данном случае она особенно полезна, поскольку Тропинин – портретист. Причем, портретист, замечательно передающий характеры своих героев. Отражающий их настроения, переживания, эмоции, проявляющиеся в данный момент времени. Подобные картины интересно сравнивать между собой. Сравнивать то, что мастер нашел в одном человеке, и в другом. Такие сравнения только на выставке и можно осуществить, причем лишь в том случае, если она весьма представительна. А в Мраморном дворце сейчас собрано много работ мастера. Я бы даже сказал, что все творчество Тропинина – это одна большая работа, представляющая русских людей XIX века, и она перед нами. В XIX веке индивидуальность стала отражаться в портретах. Из них ушла былая натянутая веселость. Человек стал сложнее. Вот, скажем, министр юстиции Иван Дмитриев, взгляд которого выдает поэта, скрывающегося под личиной чиновника! Вот академик живописи Николай Уткин, нисколько не скрывающий своей художественной натуры! Вот мрачный генерал Тучков, оставивший на полях Отечественной войне 1812 года трупы двух своих братьев! Вот переживший взлет, опалу и возрождение Михаил Михайлович Сперанский – реформатор с холодным взглядом, не ждущий уже ничего от жизни. Вот молодой реформатор, славянофил Юрий Самарин, в глазах которого читается вера в будущее русского народа! Вот русские купцы – умные, жесткие, расчетливые! А вот одна за другой безвестные игривые девушки: ни одна из них не повторяет другую! Жаль, конечно, что не обошлось без «ляпов», которые в Русском музее довольно часты. Отличный портрет князя Владимира Черкасского, написанный, как отмечено, в 1850 г. На нем изображен молодой человек, которому явно не больше 30 лет. При этом утверждается, будто князь появился на свет в 1794 г. Внимательный студент обнаружил бы, что концы с концами не сходятся. И впрямь, князь родился в 1824 г. Был чуть моложе Николая Милютина и Юрия Самарина, вместе с которыми провел колоссальную работу по подготовке материалов для отмены крепостного права.

Лет шесть-семь назад – в другую эпоху (что в данном случае важно!) – прочел я в библиотеке знаменитую книгу историка Карло Гинзбурга «Сыр и черви» об одном инквизиционном процессе в Италии XVI века. Я не стал бы ее нынче перечитывать, поскольку извлек тогда всё, нужное мне для работы над очередным текстом серии «Почему Россия отстала», но вышло так, что появилось новое издание, и друзья мне его подарили. Ну, а дома в удобном кресле я часто перечитываю то, с чем знакомился раньше в менее комфортных условиях. «Проглотил» Гинзбурга чуть ли не за один день, придя при этом к совершенно неожиданным размышлениям о событиях, происходящих в нашей стране в наше время. Гинзбург, описывая инквизиционный процесс, постоянно отмечает, что подсудимый (простой мельник) и следователи (ученые монахи) говорили фактически на разных языках. Не в смысле на латинском и итальянском, а совсем в ином смысле. Мельник, интуитивно старавшийся постичь, как устроен божий мир, строил свои показания в соответствии с логикой простого, но мыслящего, человека. Но для инквизиторов, долго постигавших мир в соответствии с каноническим учением, многое из сказанного мельником, было какой-то ахинеей. При этом интересовал их (в отличие от нынешних историков) не вопрос понимания образа мысли собеседника, а лишь вопрос определения его вины: сажать или не сажать, казнить или не казнить. Сегодня примерно также «ученые инквизиторы» из-за рубежа рассуждают об образе мысли нашего народа на основе данных массовых опросов: виновен или не виновен, ватник или европеец. Боюсь, что языки при этом у тех, кто отвечал на вопросы, и тех, кто оценивает опросы, совершенно разные. То, как понял интервьюера «простой мельник» (шофер, кассир, курьер), сильно отличается от того, как понимает вопрос интеллектуал с высшим образованием и, возможно, ученой степенью. Для «суда инквизиции» такие различия не слишком важны, но для истинного понимания того, что происходит в нашей стране, важен профессиональный перевод с «языка простого мельника» на язык научных исследований.

«Вот ведь свезло ему с кругом общения, а мы-то почему оказались такие? Линейно- квадратно- гнездовые. Ведь с легкостью отвернулись и те и эти. «Те»- за то, что против. «Эти»- за то, что недостаточно за. СССР сидит в нас прочно. Непобедимо. Вся линия истории. Тяжкая наследственность.» Впрочем, довольно пилить опилки, давно напиленные изрядно траченными временем, практически сломанными лесопилками. Большими и малыми. Великолепную книгу Дмитрия Травина «Кто победил СССР: «хиппи» или «яппи» рекомендую к прочтению всем!

«Провинциалы»- так сгруппировал нас Дмитрий в своей книге. Да, я соглашусь. В отличие от детей столичных, мы не имели доступа к тому уровню образования, которое получили многие наши сверстники в Москве и Ленинграде. У нас не было школ с уклонами «в языки», физико-математических или супер-гуманитарных. О чем я очень сожалею. Родители выписывали стандартные газеты и журналы, «в телевизоре» еле-еле работали два канала. Доступ к мировым новостям был практически закрыт. Но… была великолепная «математичка», которая так любила свой предмет, что заставила полюбить и «разгадать» его и нас. Согласитесь, математика- это основа из основ. Благодарна Эмилии Александровне и поныне. Была отличная музыкалка. База, заложенная в ней, позволила мне легко учиться в консерватории. Был пример родителей- тружеников. Глядя на жизнь которых, выстраивался каркас и моей собственной будущей жизни. Вот с такими «тремя китами» я вырвалась «на свободу» в Ленинград, когда мне было 16. Провинциалка, штурмующая столичную консерваторию. «На свободу за потреблением,»- вот так я бы сформулировала то, что двигало мной, когда сразу по окончании выпускного я поехала в аэропорт « Курумоч» и села в самолет, несущий из провинции в столицу. Интересно порассуждать о свободе. Для нас, музыкантов, это вообще отдельная, довольно непростая, часто болезненная тема. Внутренняя свобода- это тот горизонт, к которому мы движемся постоянно, не останавливаясь, не оглядываясь назад, спотыкаясь и падая, набивая шишки. Сказать, что все мы это совершаем с целью удовлетворения потребностей, излишеств иногда, было бы лукавством. Да, конечно, великий гонорар и крутая карьера- это те самые награды, которые греют сердце и создают комфорт, но дело не только в них. Если честно, мало кто из нас приходит в профессию с целью поднять и возвысить целый мир с помощью своего скромного дара. Наши цели эгоистичны, но и преисполнены альтруизма. Да! Мы стремимся достичь высот, но при этом не жалеем себя. Мы требуем высокой оценки и одновременно готовы дарить себя безвозмездно. Но главное в другом: каждый уважающий себя музыкант никогда и ни при каких обстоятельствах не останавливается в работе, в поиске пути к свободе. Даже если путь этот не будет увенчан массивным и жирным потреблением. В завершение немного о сокурсниках-«консерваторцах». Они ведь тоже «семидесятники». Разными путями пришли мы в профессию. Кто-то поступил, пройдя огромный конкурс, приезжали-то со всего «великого и могучего», кто-то учился за взятку, кого-то протащили «по блату». Были и «целевики»- жители союзных республик, которые заканчивали обучение, будучи народными артистами. Вот так ценили их талант на родине. Не помню, чтоб в период обучения были в нашей среде межэтнические споры или нацпритеснения и вражда. Как-то неприлично и неприемлемо это выглядело, дурным тоном что ли считалось. Пели все мы экзамены в зале Глазунова, спектакли в Оперной студии, ездили на конкурсы, спорили о вокале и обсуждали новинки мировой оперной жизни, если удавалось чудом посмотреть на видео-кассете у друзей свежий спектакль из «Мэт», критиковали, страшно сказать, еще поющих тогда Сазерленд, Кабалье и Паваротти, выслушивали мнение экспертов «коридорной кафедры»- это были такие специальные люди, практически все время сидевшие на креслах в коридоре второго этажа. И никогда, ни при каких обстоятельствах, каким бы жестким не было соревнование меж нами, мы не опускались до ненависти и прямых оскорблений друг друга. Никогда не смешивали политику с личными отношениями. Срабатывал, как видно, некий защитный клапан внутри. Который сегодня внезапно заржавел. Будто дали команду: « Можно! Давай!» И «понеслось г…но по трубам» в обе стороны. Я перестала узнавать тех людей, с которыми училась. «Зачем они тебе?»- спрашивает подруга. Черт, я не знаю, зачем. А зачем вообще писать, изучать и познавать жизнь, поведение, сферу интересов и манеру поведения разных срезов общества? Читая книгу Дмитрия Травина, я, человек беззлобный и не завистливый, ловила себя на мысли:

А вот сам комментарий Валерии Стенькиной: "То, что я сейчас напишу, не отзыв, не критика и не «разбор полетов». Да и какое я имею право выносить экспертную оценку труду, созданному выдающимся ученым. Я хочу поделиться впечатлениями и поразмышлять над темой, заданной в книге Дмитрия Травина «Кто победил СССР: «хиппи» или «яппи». Темой взросления и становления так называемых «семидесятников», к коим буквально в последнем вагоне примкнула и я, появившаяся на свет в 1968 году. Прекрасная книга, написанная красивым, «светлым» языком, легко и быстро читаемая, пробудила во мне ряд детских и юношеских воспоминаний и радостных совпадений с авторскими. Единственное, с чем я рискну поспорить и даже возразить,- это то, что СССР кто-то победил. СССР победить невозможно. Он жив и всегда будет жить внутри каждого из нас, «семидесятников» и не только, то затухая, то периодически пробуждаясь, как глубоко сидящая, дремлющая инфекция. Причем, независимо от места и образа жизни, рода занятий и привязанностей. Но как приятно было читать! Вот фильмы, приводящие в восторг, на которых мы росли, вот книжки, которыми зачитывались, библиотеки, собранные «предками», «выстоянные в очередях», «вымоленные» через правильные знакомства. Вот привычка бежать домой после школы и погружаться с восторгом в вымышленный мир. Путешествовать, влюбляться, разочаровываться, совершать открытия, погибать иногда и часто лить слезы над горькими судьбами любимых персонажей. А потом снова и снова к ним возвращаться с тайной надеждой на “хэппи энд». Я бежала из скучного класса от усталых, «тяжелых» женщин-учительниц не только к книгам. Дома меня ждало пианино « Пенза», роскошная фонотека, собранная мамой и кипа нот. Которую я регулярно обновляла, совершая набеги в библиотеку при оперном театре, куда по блату меня записали. Уже не помню, кто этому способствовал, но восхитительное чувство, испытываемое мной, когда после толкотни в вечно переполненном 50-м автобусе, я открывала тяжелую дверь театра и погружалась в волшебный мир музыки, листая старые клавиры, большие нотные тетради, обладающие одним из самых приятных в мире ароматов, описать который невозможно, мне не забыть никогда. Там можно было найти практически все, что меня на тот момент интересовало. Набрав ровно столько, сколько было позволено, я летела домой к инструменту и… Дальше время переставало существовать. Приходили с работы родители, наступало время ужина, а после- возвращение к Моцарту, Баху, Чайковскому и фавориту на тот момент- Верди. Могла ли вообразить, что впоследствии исполню «Травиату» на сцене любимого тогда, единственного театра. Так, болтаясь в созданном с помощью родителей пузыре, встречаясь с узким кругом подружек, обладающих схожей сферой интересов, я «добила» досадный школьный период. Класс наш был странный. Половина-отличники, вторая- на грани дебильности. Дети заводской и институтской интеллигенции- дети маргиналов, неблагополучных родителей. Помню одну девочку, довольно привлекательной внешности, мама которой сильно пила. Девочка училась на одни только двойки по причине умственной отсталости. Примерно в восьмом классе она погибла. Убили ее. Некролог, похороны, потрясение- другая, мрачная сторона жизни. Первый трагический пример того, как не надо. Были и мальчики, умом не блиставшие. Хулиганы, почти алкоголики. Еле-еле окончившие восьмой класс. Кто-то получил рабочую профессию, создал семью, а кто-то канул в бездну. Безвозвратно. Другая половина класса, весьма амбициозная, двинулась танковой колонной покорять свой «Эверест». Многие преуспели.

Валерия Стенькина, заслуженная артистка России, солистка Мариинского театра, одна из героинь книги «Кто победил СССР: хиппи или яппи» прочла ее и дала свой великолепный комментарий, который хотелось бы целиком включить в само мое исследование, если бы оно не было еще опубликовано. В дополнение к тому, что она написала, я хотел бы сделать свой комментарий. Валерия соглашается с тем, что принадлежит, согласно моей классификации семидесятников, к группе «провинциалы». Но эти группы представляют собой, скорее, идеальные типы (подробно классификацию не даю: посмотрите в самой книге). Реальный человек редко целиком вписывается в одну из них. И я особо хочу обратить сейчас на это внимание своих читателей. Скажем, если охарактеризовать Валерию Стенькину, то она принадлежит к «провинциалам» в плане оторванности от тех столичных культурных веяний, которые серьезно влияли на формирование семидесятников Москвы и Ленинграда (особенно тех, кто учился в физматшколах и в школах языковых, где учителя были сильнее, а одноклассники интеллектуальнее). Но то, как Валерия описывает свое увлечение музыкой, относит ее к категории «эскапистов», к которой я и сам в основном себя отношу применительно к эпохе «долгих семидесятых». Уход из осточертевшего уже всем мира брежневского официоза в мир личных увлечений был весьма характерен для нашего поколения. И это прослеживается по судьбе многих героев моей книги. Наконец, со временем Валерия Стенькина проявила себя, как «активист», поскольку не осталась в провинции, прорвалась в Ленинград, смогла сама определить свою судьбу, победила на нескольких международных оперных конкурсах. То есть реальный семидесятник в данном случае формировался как синтез «провинциала», «эскаписта» и «активиста», на что повлияли, конечно, и внешние обстоятельства. При других обстоятельствах могли бы «сработать» лишь одна или две поколенческих черты, и судьба Валерии оказалась бы иной. Я специально пишу здесь об этом (благо Валерия Стенькина дала материал в своем комментарии) для того, чтобы читатели могли более точно воспринять идеи, заложенные в книгу, но, возможно, недостаточно выраженные в ней.