Глебсмит

С понедельника DeepSeek поднимает цены на API, то есть на коммерческое использование своей модели. Не на проценты, а сразу в 12 (!) раз. DeepSeek, который полтора года назад обвалил американские техбумаги одним фактом своего существования и стал главным аргументом в споре «а точно ли эта штука стоит триллион». Пока пострадают все, кто уже встроил модель внутрь своего продукта и посчитал экономику по старой цене. Потом думаю и до физлиц руки дойдут. DeepSeek был не просто компанией, а аргументом. Он доказывал, что фронтирная модель собирается относительно дёшево, что монополия на дорогое железо не абсолютна и что веса моделей можно просто выложить. На этом выстроили целую идеологическую линию: открытые модели против закрытых, свободный доступ против корпоративного огораживания. Проблема в том, что деньги берут не за файл. «Открытую модель» действительно можно скачать. И работая с ней обнаружишь, что нужны чипы, которых нет, электричество, которое дорожает, и инженеры, которых не найти. Поэтому подавляющее большинство крупных пользователей открытой модели идут ровно туда же, куда и пользователи закрытой: в чужой дата-центр, по счётчику. «Всякое распределение предметов потребления есть всегда лишь следствие распределения самих условий производства», - дедушка Маркс. Модель ИИ - предмет потребления. Дата-центр - условие производства. Раздать первое «бесплатно», не раздав доступа к второму, означает не раздать ничего. Мантра последних лет звучала как intelligence too cheap to meter – интеллект в эпоху ИИ настолько дешёвый, что считать его бессмысленно. Формулировку Альтман позаимствовал у Льюиса Штрауса, председателя Комиссии по атомной энергии США, который в 1954-м обещал это про электричество из атома. Обещание не сбылось ни разу. Зато счётчики поставили везде. Альтман в 2021 году написал эссе, где Маркс не упомянут ни разу, а сказано следующее. Программы, умеющие думать и учиться, будут делать всё больше работы, которую сейчас делают люди. Цена труда упадёт к нулю. Богатство сконцентрируется в двух вещах: в компаниях и в земле, потому что земли фиксированное количество. Сегодня он ведёт на биржу компанию, которая всё это и осуществляет. Отдельно интересно, что параллельно с повышением цены у «бесплатных» китайцев, «платные» американцы делают ровно противоположное. OpenAI повышает лимиты и раздаёт ChatGPT бесплатно - чтобы увеличить количество пользователей перед осенним размещением. Google выкатывает Gemini Flash вдвое дешевле предыдущего. Anthropic режет прайс. Американцы дешевеют, китаец дорожает. Отсюда вывод. Дешевизна не была свойством технологии. Она была позицией. Пока требовалось доказать, что американская модель переоценена, китайцы раздавали свое почти даром. Доказали, народец пришел, счётчик включили. Американцам сегодня требуется показать инвестору кривую роста пользователей, и раздают даром уже в Сан-Франциско. Покажут - подорожает и там. Цена никогда не отражает издержки. Она отражает стадию. Когда один уже начинает выжимать, другой ещё наливает бесплатно. И меняются по очереди. Вопрос то не в щедрости, а в фазе одного и того же процесса. Выжмут досуха и открытые, и закрытые модели, потому что открытость и закрытость это просто наименования способа и подхода к выжиманию. Всякий, кто сейчас считает экономику своего дела по нынешним ценам на ИИ, пишет вилами по воде. Потому что по сути продают не «интеллект», а право войти в чужой дата-центр тогда. Это рента, которая растет по нашей зависимости. Первое время показывали, как дёшево может быть. Потом будут показывать, как дорого может стать ровно с той скоростью, с какой человечество разучивается работать без ИИ.

Я убеждённый левый. В развесёлые девяностые состоял в КПРФ по-настоящему, со взносами. В 1996-м понял, что партия про комфорт партийного начальства, а не про Маркса, и перестал. Тридцать лет спустя смотрю на её московскую организацию и вижу, что ошибался только в мягкости формулировки. Сергей Обухов, пять лет ведший московскую линию партии, идёт в новую Думу внезапно по белгородско-воронежской группе. Из Москвы он ушёл. А главной городской темой партии все эти пять лет было электронное голосование, точнее, требование его отменить раз и навсегда. Вот здесь и стоит включить марксистскую оптику. Цифровая инфраструктура города - не декорация и не техническая частность. И даже не инструмент производства политического результата, в чем Обухов с упорством достойным лучшего применения обвинял Москву последнюю пятилетку. Это такое же средство производство, каким для XIX века была фабрика. Марксист, столкнувшись с таким объектом, обязан задать один вопрос: кому он принадлежит и как обобществить владение им. Партия задала другой: как его отменить. Это луддизм в лабораторно чистом виде. Рабочий, ломающий станок, прав в частности: станок действительно отнимает у него хлеб. Он неправ в целом, потому что принимает форму эксплуатации за её причину. В результате воюет с железом, которое неизбежно выиграет потому что оно эффективнее и приносит считаемый экономический эффект для всех, а не только для гильдии, в которой состоит рабочий. Ту же логику можно было применить к цифровому голосованию. Это такая же часть цифровой архитектуры города вроде ЕМИАС или расписания транспорта в наших смартфонах. И недовольные им должны не "возвращать бумагу", а бороться за проверяемость процедуры такими же технологическими методами. Это была бы позиция класса, претендующего на управление. Требование вернуть прежний порядок - позиция сословия, просящего оставить всё как было. Потому что «как было» давало больше привилегий, чем "как стало". Дальше следствия выстраиваются сами. Отвергнув цифровой слой города целиком, партия лишилась языка, на котором город описывает своё развитие, и осталась с тем, что можно потрогать руками. Её опубликованная программа управления тринадцатимиллионным мегаполисом сводится к хронике коммунальных аварий и требованию аудита «Жилищника». Безусловно, все названное там - реальные беды реальных людей. Но это жалоба, а не анализ, и по жанру она возвращает нас в домарксов социализм с трогательным перечислением страданий народных без единого слова о том, кто этими страданиями распоряжается и как их прекратить структурно. Маркс, кстати, потому и начинал не с бедности, а с товара. Отдельно про людей, которых партия потеряла. Базу достаточно успешной коалиции КПРФ 2021 года в Москве составил образованный городской работник, живущий внутри платформ: он там трудится, потребляет, лечится, спорит со штрафами. Он и есть носитель новых производительных сил, тот самый слой, который должен быть главным адресатом левой политики сегодня. Партия обратилась к нему с предложением вернуть бумажный бюллетень. Собственную коалицию поддержки не раскололи, с ней перестали говорить. Замечу и то, чего в московском списке нет: один из секретарей горкома, единственный, за кем стоит длинная низовая история в конкретном районе, туда не попал. Городская работа партии в этом городе более никому не поручена. Зато в составе кандидатов внезапно объявилас новосибирская экс-депутатка Вера Ганзя, которая в 2021 объявила об уходе из политики с мотивировкой «народ не тот». Буквально: большинству наплевать на эту борьбу, на все свои права, даже на самих себя и своё будущее. Ленин описывал буржуазный парламентаризм как право раз в несколько лет решать, какой представитель господствующего класса будет говорить от имени народа. Сейчас процедура обновилась и переехала в приложение. Партия, называющая себя «коммунистической», реагирует на обновление требованием вернуть предыдущую версию интерфейса. Очень мило.

ЕС повелел помечать тексты, написанные ИИ. Со 2 августа заработала статья 50 AI Act (я о нем писал). Anthropic объяснила, как исполняет требование. Claude по секретному ключу незаметно смещает выбор слов между равнозначными вариантами. Глазом не видно, смысл не меняется, но владелец ключа считает статистику и говорит: текст прошёл через модель. Решение изящное технически и абсолютно бессмысленное практически – буквально установление «подлинности» по соотношению синонимов в тексте. Смотрим, как это ложится на жизнь. Врач написал статью, попросил поправить опечатки и согласования. Помечен весь текст. Переводчик перевел подлинную переписку, чтобы приложить к записке. Помечена переписка. Кто-то сильно умный и неленивый перетасовал главы, вырезал половину, добавил кусками из другой нейросети. Метка на месте (не одна – а целый слоеный пирог), она сидит в самих словах и читается по любому уцелевшему абзацу. Человек, который действительно фабрикует переписку, тратит пять минут. Не буду подсказывать – как, достаточно очевидно и без моих советов. Дальше он предъявляет: знака нет, значит писал живой человек. Метку возьмет тот, кто работал честно. Не возьмет тот, кто сознательно врал. Проверить нельзя ничего. Алгоритм закрыт, ключ у компании, публичного детектора не существует. Зато будет «Заключение о продукции ИИ». Anthropic сама пишет мелким шрифтом, что наличие метки авторства не доказывает, а отсутствие не доказывает участия человека. Как и в других случаях на мелкий шрифт всем плевать. У меня недавно пытались снять работу у сотрудницы на одном конкурсе: не по существу, а потому что «это ИИ». Доказательств не было, хватило подозрения. Теперь под подозрение подведут цифру. Не понравилась аналитика, прогнали, нашли знак, «сняли» из рассмотрения. «Слив»: пять минут доступа, просьба «улучшить стиль», и подлинный документ навсегда с клеймом синтетики. Россия заходит с другой стороны и промахивается. Подписан 243-ФЗ, с сентября вступает в силу, с марта 2027 крупные площадки обязаны дать пользователю возможность помечать ИИ-контент. Плюс реестры «суверенных» и «национальных» моделей. Там метку ставит модель тайно, здесь её ставит пользователь добровольно. Первое ловит невиновных, второе исходит из «признание – царица доказательств». Но главное не в механике. Подлинность на глазах переопределяется как «неИИшность». Раньше подлинный документ означал, что автор действительно автор, факты в документе проверяемы, а аргументы интересны. Теперь довольно спросить, касалась ли текста машина, и этот вопрос потихонечку вытесняет все остальные. Подлинность становится товаром, и цена его растёт ровно с той скоростью, с какой исчезает возможность его получить. Чем труднее подтвердить, что писал человек, тем дороже стоит подтверждение, и тем охотнее его продают те, кто подтвердить ничего не может. Возникает рынок сертификатов на свойство, которое нельзя  достоверно измерить: детекторы, экспертизы, значки «сделано без ИИ», премии за «живое перо». Спрос обеспечен паникой, предложение - невозможностью проверки, и расходятся они тем дальше, чем дольше все делают вид, что вопрос технический. Между тем документ, сделанный с ИИ, есть отражение того, кто его делал. Дайте одну задачу двум профессионалам с одинаковым доступом к одинаковой модели, получите два разных документа. Разные вопросы, разная рамка, разное понимание того, что нужно на самом деле, разный отбор того, что осталось. А если ответы у двоих совпали, значит задачу и ставить не стоило: она сама была пустой. Авторство никуда не делось, оно переехало на шаг выше, из подбора слов в постановку вопроса. Вот это и стоило бы обсуждать: что считать вкладом автора, за что платят, чем меряют квалификацию. Для цирка современной регуляторики это сложно, поэтому занялись ловлей вшей. Искать метку проще, чем признать, что понятие подлинности придётся собирать заново.

В «России в глобальной политике» колонка про голосование против декларации по борьбе со СПИДом, которым мы внезапно гордимся. Сказали «нет» гендерному языку, явили суверенитет духа! Ок. По гомофобии у нас 5+ . Весь мир в курсе. Пора подтягивать другие предметы. В частности фармацевтику. Патент раскрывает формулу, но производства сам по себе не даёт. Это ноу-хау, и передаётся оно только по договору. Поэтому в международных документах к передаче технологий приставлены четыре слова «на взаимно согласованных условиях». Делиться правообладатель обязан ровно настолько, насколько сам захочет. Отсюда цена и география. Препарат от ВИЧ, который колют дважды в год: в США 28000 долларов за год, в Индии его же будут делать по 40. Gilead выбрала шесть заводов, которым можно, и начертила карту, где им разрешено торговать. Вокруг этих четырёх слов 20 лет идёт война, Конвенция по борьбе со СПИДом – малый эпизод в ней. Латам, Африка, бедная Азия давят на отмену, Штаты и Евросоюз держат оборону. Россия объективно на стороне нападающих: у нас есть производства, есть удачные кейсы обхода патентов, есть что предложить рынкам, где сегодня правит Индия. Отмена оговорки открывает нам экспорт. С подачи Малави в июле ГА ООН эти четыре слова вычеркнула из Декларации по СПИДу. Евросоюз со Швейцарией и Канадой немедленно отмежевались, понимают, сколько это стоит. Мы отвергли всю декларацию из-за гендерного языка. Записались на войну со словами, забыв и про пациентов, и про собственную отрасль.

4 августа – очередная годовщина гибели Энвер-паши, и тюркский сегмент интернета отметил дату привычно: фотография красавца в феске при сабле, усы, томный взгляд в будущее. Армянский – традиционно возмущен. Стоит посмотреть на то, что за этой фотографией стоит. Послужной список выглядит так. Сарыкамыш - операция, в которой он лично угробил Третью армию, потеряв за несколько зимних дней десятки тысяч человек, большинство от холода. Кавказская кампания 1918 года - распыление последних сил империи на туранскую фантазию в тот момент, когда фронт в Палестине уже рушился. Ноябрь 1918-го - бегство на немецкой подлодке. 1919-й - заочный смертный приговор стамбульского трибунала. Дальше попытка продаться большевикам в качестве альтернативы Кемалю, отвергнутая после знакомства с «альтернативой» в Москве. Финал – несколько месяцев самопровозглашенным главой басмачей в стране, языка которой он не знал. Взятие Душанбе в феврале 1922 года советские историки записали на него из желания показать масштаб врага, хотя в те дни он находился у Ибрагим-бека на положении пленника. Локайцы, к которым он убежал от большевиков, видели в нём не вождя джихада, а чужого человека с непонятными амбициями: личное оружие не давали, держали при себе, зато его именем просили винтовки у англичан. Когда он все таки смог утечь и от Ибрагим-бека, самодовольство сработало как обычно – полевые командиры, которых он звал под знамена Турана, уходили навсегда кто после разговора, кто после недели-другой. В итоге Ибрагим-бек ударил по его силам раньше, чем до них добралась Красная армия. Человек, приехавший объединить мусульман Туркестана, не сумел договориться с единственным эффективным вождем басмачей. Всё, к чему он прикасался, заканчивалось разгромом. При этом он был абсолютно необходим. Геноцид армян организовывали не кавалеристы при орденах и погонах. Его организовывали Талаат - телеграфист, дослужившийся до министра внутренних дел, человек процентных норм расселения; Бахаэддин Шакир и Назым - врачи, партийные идеологи, кабинетная публика «Тешкилят-ы Махсуса»; комитетчики, статистики, составители транспортных распоряжений. Это была работа канцелярии: квоты, маршруты, отчётность. Из такого материала не делается ни плакат, ни годовщина. На депеше о численности депортируемых нельзя построить культ. У Стругацких есть формула, которую все помнят: где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные. В османском (как впрочем во всех остальных случаях) такой последовательности нет. Талаат никому не расчищал дорогу и никому не уступал места. Утренняя депеша о процентных нормах расселения и была настоящим приказом об уничтожении, подписанным в один и тот же день одной и той же рукой. Серое не предшествует чёрному. Серое - есть то, как чёрное выглядит изнутри канцелярии. Отсюда и потребность в "кавалеристе". Канцелярия не производит образов и не умеет говорить о себе так, чтобы её слушали, ей нужен кто-то верхом, кому можно приписать замысел, размах и трагедию. Энвер на эту должность подошёл идеально, потому что не годился ни на какую другую. Подставка под мундир, за который заплатили Третья армия под Сарыкамышем, население Восточной Бухары и полтора миллиона человек, к чьей гибели он имел прямое отношение. Сегодня Энвер дает тюркскому фашизму лицо, молодость, статус зятя халифа и героя революции 1908 года. Он - единственный из их пантеона телеграфистов, прочитавших пару европейских брошюр про "нацию", чью биографию можно постить картинкой, поэтому его и постят. Спорить с этой фотографией бессмысленно. Она и не про историю. Она про то, что канцелярии нужен всадник. Остаётся добавить одно обстоятельство, которое в юбилейных постах не встречается. 4 августа 1922 года на рассвете у кишлака Чаган эскадрон 8-й отдельной Туркестанской кавбригады накрыл остатки отряда человека, который подписывался «Главнокомандующим всеми войсками ислама, зятем халифа и наместником Пророка». Бригадой командовал Акоп Мелкумян, сын каменщика из села Хырхан Шушинского уезда, увезённый ребёнком в Ашхабад и выучившийся там верховой езде. Через тридцать лет это пригодилось.

8 июля в Брюсселе подписали финальный текст поправок к Регламенту о ИИ. 8 июля же ГД приняла «Закон о поддержке развития технологий ИИ». Совпадение никем не планировалось и поэтому особенно хорошо: два крупнейших регуляторных проекта года доведены до конца в один день в двух юрисдикциях, которые последние четыре года объясняют друг другу, что противоположны во всём. Европа. Регламент принимали в 2024-м как первый в мире всеобъемлющий закон об ИИ, с обязательствами для высокорисковых систем (найм, кредитный скоринг, границы, правосудие) с 2 августа 2026 года. За 26 месяцев европейские органы по стандартизации не написали стандарты, без которых доказать соответствие невозможно. Обязательства сдвинули на 2027–2028. Что не сдвинули ни на день: полномочия Комиссии требовать документацию, доступ к моделям и штрафовать до трёх процентов мирового оборота. Компетенцию AI Office заодно расширили с моделей на построенные на них системы и на ИИ внутри платформ. Содержательные требования отложили, право спрашивать оставили и укрупнили. Москва. Российский закон сообщает о себе прямо в названии: он о поддержке. Вводятся понятия суверенной и национальной модели — через разработчика, локализацию мощностей, происхождение данных и гражданство. Устанавливаются меры господдержки. Маркировка синтетического контента с марта 2027 года. Регулятором назначено Минцифры. В законе принципы, а конкретика в подзаконных актах, которые напишут позже. Списка запрещённых практик нет: ни социального скоринга, ни биометрической категоризации, ни ограничений на распознавание в публичных пространствах. Государство - основной бенефициар этих технологий, и запрещать себе то, что с энтузиазмом разворачивается, странно. Единица регулирования. Брюссель регулирует применение: одна и та же модель высокорисковая в найме и нерегулируемая в игре. Москва регулирует происхождение. Риск против паспорта. Направление стимула. В ЕС соответствие спасает от штрафа, то есть чистый расход. В России соответствие открывает доступ к поддержке и госзакупке, то есть вход в поток. География. Регламент работает экстерриториально: вышел на европейский рынок - попал под него, где бы ты ни сидел. Российский закон чужих не ловит, он очерчивает своих. Один экспортирует юрисдикцию, другой строит забор. Сроки. Брюссель дал себе 26 месяцев и не успел. Москва дала два, с 8 июля по 1 сентября, и успеет, потому что вступать в силу почти нечему, принципы на то и принципы. Централизация. ЕС начинал с двадцати семи национальных органов, не получил их и передал полномочия в центр. Россия начала с центра. Брюссель пришёл к московской схеме через провал и с опозданием на два года. Симметрия помельче, но красивое. Российский закон вводит соответствие традиционным ценностям как регуляторный критерий, наполняемый уполномоченным органом. Европейский регламент оперирует основными правами граждан в той же функции: открытая категория, содержание которой определяется потом специальными людьми. Содержательно совпало ровно одно: маркировка синтетического контента. Обе пришли к ней после Китая, который ввёл маркировку в сентябре 2025-го. Мировой консенсус по регулированию ИИ состоит из неприязни к ИИ-контенту. И теперь про то, ради чего всё писалось. Издержки соответствия фиксированные и это работает порогом входа. Для компании с юридическим департаментом на сорок человек это строка бюджета. Для команды из шести человек это причина не выходить на данный рынок. Крупный игрок размазывает расходы на миллионы пользователей, местный стартап несёт ту же сумму целиком. Регулирование, что российское, что европейское, защищает рынок от маленьких компаний и частной инициативы. В Брюсселе бюджеты цифрового лоббизма выросли за два года на треть, в отрасли занято порядка 890 человек на полной ставке — больше, чем депутатов Европарламента. В Москве та же функция называется GR: реестра нет, отчётности нет, встречи никто не считает, зато адрес один-два, а не 27 плюс три института. И там и там работа будет. Не для математиков, правда. Ну и главное, Ни один параметр ни одной модели от обоих документов не изменится.

В Португалии скандал из любимой серии «сразу про все». Португальские выпускные экзамены устроены как ЕГЭ: одна оценка идёт в аттестат и она - вступительная. Дальше национальный конкурс, где место распределяют по баллу. Ни собеседования, ни портфолио, ни живого человека. На медицину проходной под 190 из 200, один-два балла в аттестате определяют доступ к образованию. В этом году это впервые перевели в цифру целиком. 300 тыс бумажных работ 166 тыс школьников отсканировали и залили в платформу, которую поддерживает микроконтора с оборотом 500 тыс евро. Ядро ей заказали в 2018 году за 30 тысяч, обновление в 2023-м за 19 тыс. Всё по гранту ЕС. Результат в 2026 предсказуем: терялись целые работы, не подгружались листы-продолжения, ученики находили в своём экзамене чужой текст, куча работ вышли в ведомостях с пометкой «приостановлено». Интересно как система себя повела. I. Ошибку признают Министерство подробно описало ошибку в матрице проверки, министр признал, что информационная безопасность платформы была главным риском. Признание оказалось ни во что не конвертируемым. В формулировке «ошибка параметризации в матрице классификации» оказыается, что ошиблось "нечто". Претензию на этом не построить. НО! Факт да, масштаб нет. Премьер публично отказался называть происходящее хаосом. Министр сообщил, что совесть у него чиста. Полное признание породило бы обязательство, поэтому значимость признаётся техническая, а любая другая отрицается. II. Переописание пострадавших Отказа в пересмотре нет, есть заявительный порядок. Заяви сам, уложись в срок, заплати 25 евро. Сбор министр отменять отказался, назвав его «taxa moderadora», т.е. платой за то, чтобы вы поменьше беспокоили систему. То, что многие получили результат уже после истечения срока апелляции, проигнорировали. Так 15.000 заявителей оказались не искателями справедливости, а покупателями услуги «проверьте ещё раз». III. Списать дешевле, чем исправить Совет ректоров предложил сдвинуть календарь поступления. Правительство отказалось. Исправление требует человеческого труда и издержек. Списание есть операция в таблице, стоимость ноль. У справедливости нет цены, а в таблице отсутствие цены неотличимо от нуля. Финансиализация побеждает в тот момент, когда перестают даже изображать, что какие-то вещи в ведомость не вносятся. Министр-экономист, ни дня не работавший со школами до портфеля, принял это как норму. IV. Защититься можно теоретически, но... Суд работает поштучно, медленно и дорого, а место в 2026 году решением 2029-го не восстановить. Социалисты, единственная оппозиция с реальным весом, сказали, что до сентября шагов не будет: систему начинали при них и контракты подписаны ими. Пресса возмущалась вроде громко, ресурс на расследование нашёлся у одного делового портала, и копал он контракты. Аудит обещан, ответственность министр (не)примет по его итогам, аудитора назначает проверяемое министерство и до сих пор не назвало. V. Списание принято к исполнению 1400 работ без оценки. 15000 апелляций. В первый день приёма документов в вузы подали 304 заявления против 10 тыс годом раньше. Система ведёт открытый учёт пострадавших, и из этого не следует ничего. Раньше списание требовало невидимости: чтобы никого не «видеть», надо было не считать. Теперь видимость полная, но прозрачность больше не производит ни подотчётность, ни ответственность. Главное изменение - именно в этом. Свобода от ответственности. Идеальная, потому что собрана из ничьих решений: подрядчика выбрали по закону, аудит заказывает проверяемый, комиссию тормозит «оппозиционная» партия. Крутой кейс того, что я называю «коррекцией общественного договора». Элита сегодня герметично закрывается от любой ответственности, помогают ей в этом современные технологии, а простому человеку принять бесправие и жить дальше становится существенно дешевле, чем бороться за т.н. «правду». История совсем не португальская, просто в небольшой стране виднее. PS. В каждой такой истории по миру глубоко внутри сидит контора из «большой четвёрки». Здесь Deloitte. Сюжет с ним слишком объёмный и слишком смешной, разберу отдельно.

Продолжаем про цифровизацию. История со здравоохранением устроена иначе, чем с Госуслугами, где Москва выступила инициатором стандарта и образцом его выполнения. К платформе «МосМедИИ» подключены больше 2000 медучреждений из 75 субъектов. Регион не копирует московское решение. Он отправляет снимок в Москву и получает его назад с разметкой. Передача стандарта заканчивается, когда стандарт освоен. Подключение к платформе не заканчивается. В Англии NHS строит такую же схему — Artificial Intelligence Deployment Platform: централизованный хаб принимает снимки, маршрутизирует их к подходящему ИИ-продукту и возвращает с разметкой. Разница в стадии: британская платформа — пилот, проверяющий гипотезу, что централизация ускорит внедрение. У нас обработано свыше 16 млн исследований, ежемесячно проходит больше миллиона. В 2024-м NHS отдала £216 млн на аутсорсинг чтения снимков частным компаниям. Барьеры рентгенологи характеризуют: нет доказательств работы алгоритма; сложности с обращением данных; интеграция с ИТ; нет денег. Каждый из пунктов — плата посреднику. У государства, которое работает напрямую, этой статьи расходов нет. ИИ не заменяет врача, а служит его «помощником» — это обязательная формулировка: сервисы зарегистрированы как медицинские изделия. Массовый скрининг — самый объёмный и рутинный слой работы, и рентгенологи прямо названы в дефицитных специальностях государственных учреждений регионов. Алгоритм закрывает физическое отсутствие людей при обязательных сверху объёмах. Это звучит менее нарядно, чем «передовые цифровые решения», зато важнее на практике. Специалисты московского Центра диагностики и телемедицины апробировали больше 70 ИИ-сервисов. К работе допущены 18. Городское учреждение департамента здравоохранения Москвы фактически фильтрует технологии для 74 других субъектов. Формально это следствие поручения Президента 2024 года об открытии платформы регионам, по существу — субъект федерации исполняет федеральную функцию отбора медизделий. Стандарт МФЦ регион мог принять и переделать под себя. Список из 18 сервисов переделать нельзя, можно только подключиться. Побочный продукт работы важнее самой услуги: сложился архив — 16 млн исследований в едином формате, снятых на технике разных поколений, в 75 регионах с разными профилями заболеваемости, размеченных и проверенных по одной методике. Такого архива нет ни у кого на Западе, и не потому, что другие не догадались. Там, где данные - предмет торговли, они не собираются в одно место. Каждая больница, сеть, вендор держит свою долю и оценивает её в деньгах. Консолидировать значит выкупить, а цена больше, чем готов заплатить любой участник, включая государство. Tempus и Paige собрали 40 млн клинических записей через четыре с половиной тысячи интеграций: покупкой, годами и по частям. У нас архив образовался сам, как побочный эффект производства. Отсюда самое интересное. Архив собран, лежит в одних руках. Это редкая и удобная позиция: не нужно ни у кого ничего выкупать и ни с кем договариваться. Схема напрашивается простая. Разработчик получает доступ к данным, а взамен готовый сервис возвращается на платформу и работает в государственных клиниках. Разработчик выигрывает: таких данных ему больше взять негде. Регионы выигрывают: сервисов на платформе становится больше. И человек, чей снимок обучил модель, получает обратно результат, а не счёт за подписку. Сейчас на платформе 18 сервисов из 70 проверенных. Данных хватит, чтобы это число выросло в разы, и каждый следующий будет обучен на российских снимках, а не на чужих открытых наборах. Та же логика дальше работает не только в медицине. Транспорт, образование, городское хозяйство - везде, где государство оказывает массовую услугу, у него по ходу дела накапливается корпус данных, которого нет ни у кого. Медицина просто первая дошла до момента, когда этим можно распорядиться. Собянин 6 лет назад начинал с эксперимента по компьютерному зрению в лучевой диагностике. Получилась национальная инфраструктура и попутно самая большая в стране база медицинских изображений. Второе окажется не менее ценным, чем первое.

Много писал про Фаучи в ковид. Сейчас даже скучновато: ему 85, он сидит в сенатском комитете и сто раз подряд говорит «по совету адвоката отказываюсь отвечать». Но написать надо, потому что появился документ. Сенат выложил 1141 страницу дневника Фаучи за 2019–2022 и отдельно «предысторию» за 2001–2015. Кеннеди, ныне министр здравоохранения, говорит, что файлы восемь месяцев выкапывали с одиннадцати правительственных серверов. Жанр знакомый: в 2021 году были письма, теперь дневник. Сравниваем что у человека в голове vs что он говорит перед камерами. Происхождение. Февраль 2020, закрытый созвон двенадцати вирусологов: двое уверены в естественном происхождении, остальные считают возможной искусственную вставку, и это нельзя оставлять без внимания. Публично версия в ближайшие месяцы съезжает в конспирологию. То есть знали примерно все, а не соглашались только те, у кого были с этой лабораторией свои отношения. Они и победили. Маски. Фраза «маски не работают» появилась потому, что весной 2020-го не было масок, Фаучи это записывает. Потом маятник ушёл в другую сторону, и в 2021-м он сетует, что тяжело защищать позицию по маскам на улице. Между двумя записями миллионы людей, которых сначала убеждали, что защита бессмысленна, а потом штрафовали за её отсутствие. Ни одно из двух утверждений не выведено из данных. Локдауны. В 2022 году Фаучи публично говорит, что не имел отношения к закрытию школ. В дневнике за март 2020-го - как он убедил де Блазио (Нью-Йорк) закрыть школы, бары и рестораны, а аппарат Ньюсома сообщил ему, что Калифорния закрывает школы по итогам его телевыступлений. Лекарства. 18 марта 2020 года Фаучи пишет: гидроксихлорохин — одобренный препарат, начинать можно с него, а ремдесивир вести по строгому исследовательскому протоколу. Через три недели Трамп публично хвалит гидроксихлорохин, и препарат превращается в «анекдотические свидетельства». Нового исследования между этими датами не появилось. Появилась политическая принадлежность молекулы. Вакцины. Сентябрь 2021: консультативный комитет CDC девятью голосами против шести отказывает в расширении бустеров, Фаучи по собственной записи умоляет Валенски отменить решение, она отменяет. Август 2022: CDC собирается публично признать, что вакцины не предотвращают инфицирование и передачу. Формулировку снимают: в дневнике записано, что она конфликтовала бы с рекомендацией нового бустера. Теперь вывод. Главная беда ковида не в том, что кто-то соврал. Врали все, с обеих сторон, это ожидаемо. Беда в том, что накоплен не тот опыт, который пригодился бы в следующий раз. Пожалуй, первая эпидемия в истории с таким итогом. Могли накопить: как считать смертность, когда системы учёта врут; при каком горизонте закрытие школ обходится дороже открытия; сколько стоит день локдауна в отложенной онкологии; как выглядит честная коммуникация неопределённости. Накопили другое. Все выучили, что любой факт есть позиция в борьбе, что учёный у микрофона выступает не как учёный, а как участник. Это подтверждалось каждый день и закрепилось намертво. Науку не купили и не опровергли. Её просто опустили в низший сегмент "сферы обслуживания" начальства. В лаборатории вопрос «эффективна ли вакцина против передачи» имеет ответ. В момент, когда ответ должен стать строкой на сайте регулятора, он перестаёт быть научным и становится вопросом о деньгах и интересах. И решает его тот, кто сидит в точке, где сходятся ведомства. Позиция арбитража порядково мощнее позиции знания. Защита от этого не в поиске честного арбитра - честных не бывает - а в том, чтобы точек, где утверждают результат, было больше одной. Единственное, что реально ограничивало Фаучи, люди типа Кеннеди, которые могли сказать иначе и быть услышанными. Плохо, некомпетентно, из дурных побуждений - неважно. Важно, что могли. И в этом смысле сто раз «отказываюсь свидетельствовать против себя» в сто раз содержательнее полного отсутствия знания о российском, китайском или европейском пути — смертности, протоколах, вакцинах, общей цены ковида.

Внутри того, что происходит вокруг ИИ, есть поразительный сюжет - книжный. Слежу за ним с неослабевающим интересом. И вот сейчас очередное обострение. Оказывается, книги в процессе обучения моделей уничтожаются сотнями тысяч и по этому поводу у образованных людей случился приступ моральной паники со статьями, телесюжетами и ветками в твиттере. Бумажную книгу можно скормить модели двумя способами. Первый: срезать корешок, пропустить листы через протяжный сканер, остатки в переработку. Быстро и дёшево. Второй: раскрывать разворот за разворотом под камерой – медленно и дорого. Обе услуги предлагает одна и та же контора: подрядчик, которого нанимала Anthropic, в предложении прямо указывает «деструктивное» и «недеструктивное» сканирование больших объёмов. Anthropic выбрала первый путь. Во внутренних документах, вскрытых судом (в рамках сюжета уже и суды есть, ждущие своего Гришема), есть целый ворох смет. И вот с этой развилки, где кто-то поставил галочку в графе «дешевле», пошло-поехало. Лучший текст по теме лежит на сайте компании ISBNdb, которая тридцать лет вела базу штрихкодов, а сегодня подбирает ИИ-лабораториям бумажные книги партиями до миллиона штук: Эти книги уже полностью погасили свои финансовые обязательства перед своими создателями. Там же про обязательную переработку корешков: ответственная утилизация - «завершение жизненного цикла книги: от дерева к знанию и обратно к дереву». Раньше знания «приобретали» долго, а результат хранился в голове, куда не дотягивается ни один юрист. Это делало их худшим из активов с точки зрения капитала: неотчуждаемый, ненаследуемый, неликвидный. Теперь знания приобретают в прямом смысле, с накладной. На входе предмет: 300г, штамп расформированной библиотеки, чья-то пометка карандашом. Гидравлический нож, сканер, утилизация. На выходе: сдвиг в распределении вероятностей внутри продукта юрлица. Суд признал это законным, потому что предмет уничтожался, а содержание нет. Предмет можно было подарить, завещать, конфисковать, запретить, вывезти в чемодане, спрятать в стене и найти через двести лет на чердаке. После обработки существует нематериальный актив на балансе. Товарный запас списан, интеллектуальная собственность оприходована. Букинист, торгующий специальной литературой, рассказывает в ТВ-сюжете, что с апреля продаёт тысячи книг в неделю вместо десятков. Главный признак покупателя: полное безразличие к цене. «Это примета ИИ, у них очень много денег». И там же объяснение, откуда взялся товарный излишек. Раньше такие книги покупали школы и библиотеки, но покупки идут вниз из-за сокращения финансирования, университетские библиотеки ничего не берут. Один и тот же корпус специализированных монографий. Институт, который покупал их, чтобы люди читали, разорён. Институт, который покупает их, чтобы люди больше не читали, платит. Возвращаясь к суду. Авторы в коллективном иске судились с Anthropic два года и получили следующее. Пиратство признано, за него заплачено полтора миллиарда - крупнейшее урегулирование по авторскому праву в истории США. Вопрос, ради которого всё затевалось, решён отдельно: покупать книги легально, перемалывать и обучать на них модель - добросовестное использование. Плата присуждена за то, что компания поленилась купить то, что можно было купить. То есть сегодняшний рыдающий класс сходил в суд, выиграл компенсацию и проиграл принцип. По обоюдному согласию, кстати, истцы взяли деньги, ответчик закрепил правило. Итого. Столетиями культурный капитал был единственным активом, где у образованного имелось преимущество перед капиталом. Прочли больше, помним точнее, различаем издания, знаем, где искать и зачем искать. Сегодня этот актив купили по цене макулатуры, отсортировали по штрихкоду и поставили на баланс. Отсюда и накал эмоций: хоронят не книгу, а последнее место, где интеллигенция котировалась выше своей зарплаты, где буквально стоила выше мусора в глазах начальства. Эта страница закрыта. Хотя книги жалко. Букинист из репортажа сформулировал это в граните: деньги хорошие, склад разгружается, а конец у книжек так себе.

Государство как бесплатный сервис 27 июля 2010 года вступил в силу 210-ФЗ об организации предоставления госуслуг. Сегодня у сотрудников центров «Мои документы» профессиональный праздник, шестнадцатый по счёту. За шестнадцать лет выросло поколение, для которого поход в госучреждение не связан с унижением. С праздником тех, кто сидит по ту сторону стойки. Дата служебная — годовщина закона. Но за ней стоит сюжет, который у нас обсуждают куда меньше, чем он того стоит. Теория Писал об этом подробно в статье, за которую меня немало клевали эмигранты-либералы, объявив чуть ли не идеологом «цифрового тоталитаризма». Коротко. Западная дискуссия о цифровизации построена на противопоставлении свободы и контроля. Рамка скрывает простой факт: издержки цифрового контроля граждане несут в обеих системах, а выгоды распределены неравномерно. Житель Лондона платит за удобство той же приватностью, что житель Москвы. Google знает о нём не меньше, чем городские сервисы знают о москвиче. Разница в том, что западный пользователь платит корпорациям за то, что здесь государство предоставляет бесплатно и лучше по качеству. Шошана Зубофф в «Надзорном капитализме» описала корпоративную добычу данных точно, но видит только два варианта: корпоративный контроль и возврат к доинтернетному капитализму. Третий вариант она не рассматривает: когда данные собирает государство напрямую, без посредника, и рассчитывается с человеком сервисом. Здесь коренится «цифровая легитимность» России или Китая: контроль конвертируется в принятие и поддержку через качество услуг. Это заметно каждому, кто записывается к врачу в приложении. Мегаполис как источник решений О больших городах говорят как об источнике денег. Вторая их работа менее заметна: придумывать и обкатывать решения, которые потом можно повторить там, где не хватит ни бюджета, ни компетенции придумать самим. Москва такое решение сделала из госуслуг. Приёмные отдельных ведомств собрали в одну сеть с общим стандартом. Дальше стандарт пошёл вглубь: около трёх тысяч сотрудников «Моих документов» сегодня работают администраторами в 460 зданиях поликлиник и больниц, восемьдесят помогают оформлять документы новорождённых прямо в роддомах. Опыт передают регионам через Академию искреннего сервиса, в этом году Москва принимала Всероссийский форум МФЦ. Работает ли масштабирование, проверяется не в Москве. Благовещенск Был на прошлой неделе, зашёл в «Мои Документы» на Амурской. Электронная очередь, пятнадцать минут, документ на руках. Интереснее другое: в том же здании сидит центр «Мой бизнес». Регистрация ИП и ООО, льготные займы, поддержка экспорта — до Китая через реку, — кластеры по сельскому хозяйству и туризму, бизнес-омбудсмен. Деловое пространство, которым предприниматели пользуются бесплатно. Человек приходит за справкой, а выходит с пониманием, где взять деньги на пекарню. Московский стандарт тут не скопировали, а достроили под свою задачу. Так работает правильное масштабирование. Что из этого следует Цифровизацию принято объяснять избавлением от бюрократии. Верно, но это первый слой. Второй — общий стандарт по стране. Охват населения услугами МФЦ превысил 99%. В Тынде услугу получают по тем же правилам, что в Москве. Для страны такого размера единая процедура обращения государства с человеком значит больше, чем принято думать. Цифровизация это прежде всего победа над географией. А потом уже все остальное.

Минцифры выкатило Доктрину развития системы противодействия правонарушениям, совершаемым с использованием ИКТ. Формальный набор идей по тому, как противодействовать мошенничеству и всяким цифровым преступлениям. Безопасность подается через постоянную идентификацию плюс оценку поведения человека, система контроля над которым должна в случае отклонений от нормы человека мгновенно и неотвратимо «защитить». В глоссарии, ещё до всяких «перспективных сценариев», прямым текстом дано определение: «цифровая идентификация» из которой выращивают «цифрового двойника» гражданина - данные, атрибуты и поведенческие характеристики, по которым систему учат оценивать его состояние, обнаруживать аномалии и прогнозировать угрозы. Дальше идёт главная новелла текста – «токен», который должен всё это координировать без единой базы данных: обещано, что данные останутся разрозненными у каждого держателя (банки, госуслуги, работодатель и цифровые сервисы). Но чтобы токен реагировал мгновенно в любой точке присутствия человека, за его поведением нужно следить постоянно и везде, иначе никакой мгновенности не выйдет. Разрозненное хранение и тотальное наблюдение вещи разные, а в тексте поданы как одно и то же достижение. У Доктрины на этот случай есть собственная метафора: «общий цифровой иммунитет», «коллективная защитная реакция», «мгновенная мобилизация во всех точках присутствия». Раз уж заговорили языком биологии, стоит вспомнить её целиком, а не только рекламную часть. У иммунной системы есть задача сложнее, чем «найти чужого»: отличить чужого от своего. Отказ этого механизма называется аутоиммунным заболеванием: волчанка, ревматоидный артрит, диабет первого типа и сонм других, часто смертельных болезней. Организм в этих случаях не сломан: он работает но применяет боевой протокол не туда. Чем чувствительнее система распознавания угроз, тем выше вероятность сбоя. Это статистика: детектор всегда компромисс между тем, сколько реальных угроз он ловит, и сколько своих принимает за чужих. Систему, которую описывает Доктрина, предлагается обучать именно на предсказании: ловить аномалию поведения ещё до того, как она превратится в подтверждённое мошенничество. Ок. Предположим, что поймают больше настоящих схем. Заодно поймают больше и тех, кто просто ведёт себя не так: сменил работу, уехал, начал вести дела иначе, чем вчера. Документ подробно и добросовестно прорабатывает защиту от внешнего мошенника: антифрод-меры, блокировка инфраструктуры, обратное взыскание, межведомственная координация. Что делать, если система приняла своего за чужого, прописано одним абзацем без единого числа: ни сроков, ни порядка обжалования, ни того, кто отвечает за ложное срабатывание. Единственная страховка сформулирована так, что и Кафка бы позавидовал: «отсутствие ограничения на действия граждан... в случае отсутствия оснований для подозрений». Похожие идеи уже обкатывают в разных углах света. Worldcoin взял биометрию и криптографическое доказательство личности без слежки за поведением. В Европе в рамках eIDAS 2.0 человек управляет своим «цифровым кошельком» (который обещали централизованно раздать всем до конца 2026, но как обычно в ЕС опаздывают). Британия возвращает деньги жертвам мошенничества, поделив ответственность между банками вообще без биометрии. Каждый элемент апробирован по отдельности. В одну систему, объединяющую идентификацию, слежку за поведением и обещание всё вернуть пока никто это не собирал. Сделка в общем виде выглядит так: гражданину предлагают постоянное наблюдение за поведением, «добровольно-принудительную» бесконечную биометрию (можно отказаться, но тогда и доступы к сервисам могут деградировать), предиктивную оценку его состояния и участие всех его данных в общей системе прогноза угроз. Взамен расплывчатое обещание вернуть деньги, если что-то пойдёт не так, без сроков, без чётко прописанной доли ответственности банков и без всякого порядка обжалования. Иммунитет– метафора так-то хорошая. Но что будет если у «иммунной системы» Минцифры внезапно обострится волчанка. А она обострится, так устроена архитектура.

Государственный департамент выпустил 100 страниц доклада о том, что главную угрозу США и западной цивилизации представляет Куба. Читать это надо как смесь хорошей фантастики с качественной политтехнологией. Выбор мишени. Китай слишком велик, ссориться дорого. Россия занята. Иран не побеждается никак. Куба идеальна: реальна настолько, чтобы служить обратным адресом, и ничтожна настолько, чтобы гарантировать исход. Надувание. Жабу нужно довести до размеров цивилизационной угрозы. Через трубочку подаётся всё: бумаги ЦРУ 60х, слушания Конгресса, давние шпионские дела, материалы эмигрантских СМИ. Материал разнородный до неприличия, но набирается объём, а объём читается как масштаб. К финалу Куба оказывается «менее государством, нежели всеобъемлющей операцией разведки и подрыва». На случай, если читатель вспомнит про то что там нет еды и света, авторы страхуются: «принять бедность Кубы за безобидность значит совершенно не понять угрозу». Портрет. Что Гавана якобы экспортирует? Это марксизм, порвавший с классовым анализом ради расового и цивилизационного. Субъект истории: колонизованные народы и их «внутренние колонии» внутри метрополий. Противник - западная цивилизация целиком. Цель: преобразование культуры, а не перераспределение доходов. Расовая оптика вместо классовой, институциональный расизм, деколонизация, пересечение угнетений, культура как поле боя. Предмет американской домашней склоки, для которого правые пятнадцать лет не могли подобрать приличного имени. «Культурный марксизм» отдавал Франкфуртской школой, «Woke» не имеет адреса. А Куба рядом. Заключение доклада говорит прямым текстом: главный метод Гаваны состоял в том, чтобы «убедить детей Запада отвернуться от собственного наследия». Применение. Пока речь идёт о взглядах сограждан, доступны полемика, выборы, переубеждение. Скучно, долго, можно проиграть. Стоит переписать те же взгляды как импортированную доктрину враждебной державы, и открывается то, что любое государство обожает: иностранные агенты, санкционные списки, отзыв налогового статуса у фондов, ревизия университетских партнёрств, депортация. Как это работает, показывает раздел про Демократических социалистов Америки, которая сейчас на подъеме. Организация, признают авторы, «не была сформирована осязаемым влиянием кубинского правительства» и приняла свою повестку «по собственной воле». Абзацем ниже она зачислена в кубинскую сеть на правах идейного наследника. Связь не установлена, принадлежность присвоена. Крупнейшие потрясения американской политики (беспорядки 2020 года, рост Antifa, кампусные протесты) связаны с кубинским влиянием, как формулируют авторы, in some way, shape, or form. Это и есть вся доказательная база. Не нравится ICE — «солидарность с кубинской революцией». Занимаетесь колониальной историей — «транслируете доктрину Гаваны». Полагаете, что расовое неравенство имеет структурные причины, работаете на остров, где перебои с хлебом. Тут интересное. Госдеп написал и вменил "коллективному Мамдани" доктрину, которой не существовало. Изложил связно, последовательно и, как по мне, привлекательно: с генеалогией, теорией субъекта, объяснением поражения советской модели и обоснованием собственной успешности. Ни один живой левый активист такого текста о себе не сочинил. Теперь текст есть, а читатель найдется. Молодой человек, недовольный происходящим, обнаружит, что его смутные симпатии обладают стройной родословной и славной историей побед. Государство, желавшее опозорить внутреннего врага, выдало ему устав, знамя и барабан. Охранка делала ровно это, только с профсоюзами и рабочими организациями: организуем сами, возглавим сами, будем контролировать. Разница в том, что создавались управляемые организации. «Манифест коммунистической партии» у Зубатова не писали. А тут создаётся неуправляемая идентичность, которую и отозвать нельзя. Жаба надута. Победа над ней объявлена заранее и обойдётся (вроде бы) недорого. Но чую, что кусок этой жабы после взрыва останется во рту у американских правых, проведших отличную работу за противника. Они его буквально придумали и описали.

🙂 В Венгрии обсуждают возможность восстановить монархию. Попросили рассказать политолога Глеба Кузнецова – были ли такие прецеденты раньше и как это работает? ✔️Примеров восстановления монархии в истории немало. Из последних ярких: Испания 1975 года и Камбоджа 1993го. Разные континенты и практически одинаковая конструкция. ✔️Задача при восстановлении монархии всегда одна: элите нужен внешний гарант собственной сохранности. Когда одна элита сменяет другую через революцию или войну и попутно вырезает какое-то количество сограждан, новые вожди со временем стареют. И начинают понимать: механизм, который они запустили, работает в обе стороны. С их детьми могут поступить ровно так же, как они поступили с предшественниками. Значит, нужен кто-то, кто объявит, что примирение состоялось, счёт закрыт, прошлое перестало быть основанием для претензий. Монарх на эту роль подходит идеально: под него пишут пакет законов, и этот пакет фиксирует всё, что новая элита успела приобрести. ✔️Франкистская элита, люди, пролившие реки крови в Гражданской войне, получила титулы, породнилась с традиционной аристократией и вместе с ней встала под Бурбона со словами про «примирение с прошлым». Официальная оценка прошлого при этом безупречно негативная. Франкизм осуждён, памятники снесены, Франко перезахоронен, за прославление режима положены санкции. ✔️Но негативная оценка – ритуал, а не разбирательство. Судья, попытавшийся квалифицировать франкистские преступления как преступления против человечности, то есть обойти срок давности, сам оказался на скамье подсудимых и был лишен мантии. Осуждать прошлое можно и нужно. Устанавливать его нельзя. Раны не залечены; монархия работает повязкой, которая не даёт на них смотреть. ✔️Камбоджа собрала ту же конструкцию из другого материала. К власти после вьетнамского вторжения пришли люди, действовавшие по принципу «вовремя предать, значит предвидеть». Хун Сен был командиром у красных кхмеров. К началу 1990х у этой элиты была реальная власть и нулевая внешняя легитимность. Парижские соглашения и выборы под эгидой ООН дали ей и то и другое: Сианук вернулся на трон, конституция записала, что король царствует, но не правит, а функция монарха была прямо определена как символ национального единства. Дальше – вполне «испанское» распределение этажей. Сверху корона, ниже те, кто держит аппарат и не отдал его до сих пор, передав буквально по наследству. ✔️Механизм закрытия прошлого сработал так же. Трибунал вынес приговоры трём людям и был свёрнут; премьер публично объяснял, что расширение процессов приведёт к гражданской войне. Аргумент про мир и стабильность здесь функционально тождествен испанскому «пакту забвения»: он превращает отказ от разбирательства в условие существования государства. Прошлое осуждено в качестве общей формулы и закрыто в качестве набора дел. ✔️Общее в исходной сделке: корона возвращается не потому, что кто-то любит монархию. А потому, что элите нужна фигура, у которой можно «занять» легитимность, вместо того, чтобы мучительно отвечать на вопрос о происхождении собственной. Монархия здесь не институт власти, а страховой полис. Для понимания того, как это устроено изнутри, полезно пересмотреть первый сезон «Бумажного дома». Он ровно об этом: об общественном расколе, который нельзя не то что преодолеть, а даже проговорить, потому что вся конструкция держится на договорённости его не замечать. 🙂 Подписывайтесь на ОГОНЬ в МАХ

Многие в последний год недоумевают: как один и тот же чиновник умудряется быть одновременно главным трибуном цифровизации и её самым методичным палачом на зависть (полу)мифическому Неду Лудду? Отвечаю: именно так и умудряется. И это не раздвоение личности, а рабочая схема. На примере вчерашней речуги Трампа про «украденные у американского народа выборы» (у него всегда все выпукло, буквально «для тупых») выглядит это дело так. Одна и та же получасовая речь: детский инвестсчёт через веб-портал, цены на лекарства через веб-портал, рекорды биржи, разогретые цифровыми компаниями.  Двумя абзацами ниже требование убрать удаленное голосование и вернуть избирателя к очереди с бумажкой, запретить цифровые машины подсчета, потому что «противник обладает техническими возможностями скомпрометировать инфраструктуру». Обладает возможностями, не применил их. Разница как между «у соседа есть ключи» и «сосед вскрыл вашу дверь». По тексту речи это работает одним и тем же фокусом, раз за разом. Разведка пишет: у Венесуэлы есть определённые технические возможности манипулировать собственными электронными урнами в её собственных, венесуэльских выборах. С трибуны это превращается в способность Венесуэлы дотянуться до американских машин для голосования, хотя ни к одному американскому проводу Каракас, по тем же документам, не подходил и на километр. Или подрядчик законно скачал с коммерческого сайта общедоступные данные избирателей шести штатов - те самые файлы имя-адрес-партия, которые любой избирательный штаб в Америке покупает по подписке. С трибуны это звучит как крупнейшая кража данных в истории человечества со стороны Китая. Отдельного упоминания достоин пассаж про мешки с документами эпохи Обамы, которые должны были сжечь, но по разгильдяйству не сожгли: подано как разоблачение заговора, хотя логически доказывает обратное умелые заговорщики мешки бы сожгли вовремя. Итак, к выводам: 1. Цифра любима, когда добавляет центру читаемости сверху вниз. Камеры с распознаванием лиц на каждом углу, маркировка товара от шубы до банки шпрот, автоматический контроль возмещения НДС, цифровой рубль (доллар, евро), который невозможно потратить незамеченным. Государство обожает любой канал, по которому население становится видимым. 2. Та же цифра становится вражеской диверсией, как только видимость идёт в обратную сторону. VPN, попытки удавить Telegram, YouTube, анонимная симка и прочее. Тут вспоминают про суверенитет, хрупкость инфраструктуры и несравненную надёжность старой доброй бумаги. 3. Централизованная цифровая инфраструктура выборов - не изобретение спецслужб и не признак злого умысла. У Эстонии e-voting десятилетиями считается образцовым и их цифровизаторы вызывают завистливое цоканье языком на международных выставках, у Люксембурга похожая архитектура работает тихо и без скандалов. У России такой узел тоже есть и это реальное технологическое достижение, а не ширма. 4. А вот у США такого узла нет и структурно не появится: подсчёт голосов раздроблен по трём тысячам округов, у федеральной власти нет единой цифровой ручки, за которую можно подёргать. Машины для голосований, заказ которых спущен на региональный уровень, разные правила дистанта, разные правила верификации голосующего. Явление одно и тоже: цифровая инфраструктура выборов. Но для одной страны является достижением и предметом экспорта опыта, а для другой, у которой его физически нет, превращается в «угрозу суверенитету». Одна и та же деталь, сфотографированная с разных сторон стола. И вот Трамп требует чтобы человек не только с ID физическим физически присутствовал на участке, но и его там фотографировали. Формула, годная для любых широт: люби сеть, пока ключ у тебя, объявляй её угрозой суверенитету, как только ключ оказался у кого-то ещё или его вообще нет. Обычная бухгалтерия контроля. Уот Тайлер жёг поместные архивы, потому что не мог прочитать документы, которые его сторонников закабаляли. Начальство всегда и везде поступает ровно наоборот: закабаляет именно способностью прочитать всё, до чего может дотянуться само, и объявляют угрозой всё, до чего дотянуться не может.

О демографии почти всегда говорят в одном направлении: рождаемость. Выплаты, маткапитал, ипотека, уговоры с экранов. Логика понятная, но медленная. Результат сегодняшнего решения выйдет на рынок труда через двадцать с лишним лет, и вычленить в нём эффект конкретной меры уже невозможно. Демография - в том числе доля дееспособных лет внутри жизни. Можно не наращивать количество людей, а удлинять эффективный срок уже живущих: сжимать болезнь к концу, отодвигать немощь, держать человека в силе дольше. Действует на тех, кто уже есть, и меряется в один бюджетный цикл, а не раз в поколение. К этому второму ответу сейчас поворачивает весь мир, пусть и по-разному. В Америке ставка частная и биологическая: расколдовать само старение. Altos Labs стартовал в 2022-м с 3 млрд долларов (сейчас – 6) и перепрограммирует стареющие клетки; научный советник - нобелевский лауреат Яманака. Retro Biosciences Сэма Альтмана (оценка ок. 2 млрд) обещает «добавить человеку 10 здоровых лет». За этим - калифорнийская вера, что деньги решают все, долголетие станет крупнейшим фармрынком в истории. Государства как субъекта тут нет: только венчур и миллиардеры. В Европе ставка обратная - государственная. Британия ещё в промышленной стратегии 2019 года поставила миссию: дать людям как минимум пять дополнительных здоровых и самостоятельных лет к 2035 году, при базовой цифре здоровой жизни в 62,5 года. Честности ради: парламент признал, что правительство в цель не укладывается и даже не отслеживает движение к ней. На бумаге есть, не делается ничего. В Китае - тоже государственная модель, но работающая. Стратегию активного ответа на старение подняли на национальный уровень в октябре 2020-го. В 14-й пятилетке «здоровое старение» сделали стратегией, а в 15-й (2026–2030) под него подводят реформу, технологии и «серебряную экономику». Параллельно - повышение пенсионного возраста как часть той же стратегии. Тот же поворот, что везде, только с китайским масштабом и прямотой. На этом фоне видно, чем занимается Россия и почему в центре Москва. У нас ставку не декларировали лозунгом и не отдали венчуру - её обкатали на городе. «Московское долголетие» в 2018-м выглядело как бабушки в парках: скандинавская ходьба, кружки, языки. За семь лет это сотни тысяч участников. То, что смотрелось как досуг, было пилотом идеи: старость можно сделать длинной и деятельной. Обкатанное в столице ушло наверх. Нацпроект «Продолжительная и активная жизнь» (2025–2030): 11 федеральных проектов, свыше 2 триллионов рублей, цель - 78 лет к 2030-му. Под него - Институт биологии старения и медицины здорового долголетия при РНЦХ им. Петровского, чью модель «Центра медицины долголетия» впервые показали в мае 2025-го. Введена новая должность - врач по медицине здорового долголетия, а сами центры поэтапно вносят в Программу госгарантий и разворачивают в регионах. Бабушки в парках превратились в национальный проект с институтами и миллиардами. Пока регионы заводят первые центры, Москва ушла на шаг вперёд. С лета 2026-го она запустила проект комплексной диагностики здоровья: расширенный скрининг через ЕМИАС с анализами, что раньше были доступны только платно, с определением биологического возраста и того, по какому из шести сценариев идёт старение. Предложенная формула: уйти от медицины по факту болезни и пассивного старения к медицине выявления рисков и предрисков. Результат уже не риторический. Средняя ожидаемая продолжительность жизни в Москве в 2025 году впервые превысила 80 лет - на семь лет выше среднероссийской. Москва здесь и инициатор, и главный полигон: решение сначала реализовывают на масштабе мегаполиса, потом тиражируют на страну. Пока Америка ставит на биологию, а Европа - на лозунги, российская версия держится на конкретной городской инженерии. И пока регионы разворачивают вчерашний московский образец, столица уже испытывает завтрашний

Послушал грустных родителей выпускников и подумал, что под любой тезис про будущее образования найдётся честная цифра. «Среднее образование наше всё»: две трети девятиклассников ушли в колледжи, сварщик с разрядом обгоняет выпускника с дипломом менеджера. «Вузы живее всех живых»: премия за диплом держится под 55%, домохозяйство с бакалавром вдвое богаче того, где только школа. «Образованные беднеют»: учитель отстаёт от средней всё сильнее, половина выпускников через год работает не по специальности. «Образованные богатеют»: вот айтишник и финансист гребут лопатой. Всё это правда одновременно. Да. Премия за диплом цела, но расти перестала ещё в 2015-м. Зато разброс между удачной и провальной траекторией стал больше, чем между дипломированным и недипломированным вообще. Любой спорщик со средними в руках формально прав. Раньше диплом был как ровный-пусть и покатый пол: почти любой, кто на него встал, оказывался примерно на одной высоте. Теперь это лестница без перил, где одни улетели наверх, а другие провалились вниз. Обесценилась не польза от высшего. Обесценилась гарантия. Формула «выучился - устроился» была обещанием, что почти любой билет выигрывает. Сегодня диплом как лотерейный билет в среднем стоит своих денег, но лично тебе не обещает ничего. Выигрыш переехал: раньше платили за сам факт диплома, теперь - за навык плюс умение переучиваться быстрее, чем твоя профессия устаревает. В Америке место, которое двадцать лет назад брали без всякого высшего, теперь в 65% случаев требует диплом, хотя у тех, кто на этом месте реально работает, он есть только у каждого пятого. «Безопасные» ставки перестали быть безопасными. IT, та самая «профессия будущего», вылезла в лидеры по недотрудоустройству. ИИ сожрал ту работу, с которой раньше начинали карьеру. Лестница, по которой залезали в профессию, становится похожа на пожарную лестницу многоквартирного дома. И есть, и не допрыгнешь. Дальше больше. «Защищено от машины» и «прилично платят» тоже разъехались. Учитель делает работу, которую нельзя ускорить и нельзя поручить ИИ: труд присутствия, живой человек рядом с живым человеком. Идеальная, казалось бы, ставка на будущее. И именно этот труд оплачивается хуже всех, а премия за диплом издевательски мала. В России учитель получает 71% от средней по стране, и отставание не сокращается, а растёт. Причём среднее учительское выводят выводят из надбавок и умножения ставок. Ставка сама по себе ближе к минималке, а не к медиане. С медиками ещё грубее. Чтобы отчитаться о росте доходов просто вывели санитарок и младших медсестёр из категории «медработники» - нет категории, нет и статистики. И перестали публиковать зарплаты врачей, среднего и младшего персонала по отдельности. То есть убрали левый хвост кривой распределения. И в среднем по больнице внезапно «разбогатели». На Западе то же самое. В Британии реальный доход врачей-выпускников за десять лет просел, что вызвало рекордную волну забастовок. По всей ОЭСР учитель получает в среднем на 17% меньше, чем люди с таким же образованием, а в США на 37% меньше, хуже, чем в любой другой стране. Дело не в экономике. Общественное благо не само собой дешевеет по какому-то закону природы. Рушится само общество всеобщего благосостояния. Послевоенный договор - и на Западе, и в советской его версии состоял в том, что общество вскладчину содержит школы, больницы, пенсии, что общее благо оплачивается всеми. Этот договор сейчас молча расфинансируют сверху. И не потому, что кончились деньги. А потому, что элиты решили, что есть вещи поважнее. Геополитика важнее. Отдача на капитал важнее. Гонка за искусственным интеллектом важнее. Не труд подешевел. И не диплом сам по себе. Подешевела идея, что за труд, связанный с общественным благом (а это значительная часть получивших ВО) вообще кто-то обязан платить кроме конкретного получателя блага. Поэтому вопрос «идти в вуз или нет» - неправильный вопрос. Гарантий больше не выдают, выдают билеты с разными шансами. И выбирать теперь надо не диплом, а своё место в этой лотерее.

Спорт всегда был политикой, и ложь о том, что это не так, стоит в ряду тех неправд, что разрушают институты изнутри. МОК вернул российских спортсменов, футбол - самый популярный вид спорта - с подачи еропейской конфедерации в тот же день ответил отказом. Одно событие, две организации, два противоположных решения. Общего правила, которое сработало бы одинаково для всех, в природе нет. Формулу «спорт вне политики» всегда произносит тот, кому нынешний расклад выгоден. В 2022-м эти же организации вводили отстранение и называли это принципом. В 2026-м снимают и снова называют принципом. Сам принцип не сдвинулся ни разу, сдвигалось направление, в котором им удобно пользоваться. Российское Минспорта сделало ровно то, что вообще решается на его уровне, и сделало чисто. МОК дали юридическую возможность отменить своё решение, не признавая его политическим. Следом восстановили членство ОКР, отменили унизительные проверки на нейтральность, добились отзыва рекомендаций федерациям, вернули кучу видов спорта и право проводить турниры дома. Дегтярёв забрал всё, что забиралось наличными инструментами, и не стал тратить ресурс на то, что этими инструментами не берётся. По совокупности это самый результативный министр спорта за историю страны. Но замок не в министре. Замок в политике. Весь этот максимум не выведет «Спартак» на поле против «Барселоны». Футбол устроен иначе. Это очные пары, и любой соперник имеет право не выйти на газон. Пока половина Европы обещают бойкот, ни один министр, будь он трижды эффективен, дверь не откроет. Ключ от неё лежит не в Лозанне и не на Лужнецкой набережной. Он в других кабинетах. Личное, чтобы потом не возвращаться. Молодым вихрастым пареньком я был президентом футбольного клуба на Дальнем Востоке и носился по молодости и глупости с «идеями» как сделать нашу «Вторую лигу. Зона восток» чем-то инвестиционно привлекательным. Предлагал простую вещь: разделить ФФР на европейскую и азиатскую половины, чтобы клубы Дальнего Востока и Сибири играли в азиатских кубках по географии и по здравому смыслу. Дошёл с этим до тогдашнего руководства федерации. Мне с презрительной ухмылкой сказали, что я идиот. Это было единственным аргументом в ответ на мой тезис, что одна страна может иметь хоть четыре футбольных ассоциации, как Великобритания например. Сегодня - после решения МОК - наличие двух федераций футбола нам бы очень помогло. Прошло время, наверное дюжина дальневосточных клубов умерло (включая мой «Амур»), российский футбол оказался заперт в УЕФА, единственной конфедерации, где к нему относятся хуже всех, без единого запасного выхода. Была бы половина в Азии, была бы открытая дверь. «Барселоны» за ней нет, зато есть Роналду, Шанхай и ОАЭ, есть сборная Узбекистана и Китая, есть живой футбол вместо карантина. Идиот читал карту. Профессионалы читали меню в доме приемов исполкома УЕФА. Отсюда и начинается взрослый разговор без нытья про двойные стандарты. Возвращение в европейский футбол означает вещь, которую вслух не проговаривают. Каждый ваш «ПСЖ» приходит в комплекте с «Жальгирисом». Играете ли вы в Лиге чемпионов, решает по большому счёту не великая федерация, а прибалтийская ассоциация. Голос Литвы весит здесь ровно столько, сколько голос Испании. И вопрос стоит простой, как яйцо. Готовы ли мы ждать «Реала», понимая, что путь к нему идет через согласие всех «Жальгирисов» и «Легий» Европы, ждать ровно столько, сколько им – в Варшаве и Вильнюсе - будет угодно. Или не готовы. Готовы ли мы к реализму все вместе, включая владельцев клубов. Если не готовы ждать и Роналду для нас ок, просто скажите Дегтяреву. Он все сделает.

По поводу 250-летия Штатов имеет место забавный идеологический спор, оформленные как склока о наследстве между классическими «либералами» и «постлибералами» в стиле Вэнса. 1. Итак, юбилей Декларации - учредительного документа либерального проекта — страна отмечает с вице-президентом, который публично называет себя постлибералом, то есть человеком, считающим проект провалившимся. Это как если бы тамадой на свадьбе работал адвокат по разводам. Все в курсе, и никто не видит проблемы: ни тамада, ни свадьба. 2. Аккурат к празднику охранители канона выкатили обвинительное заключение (Washington Examiner, 3 июля). Постлибералам вменяется: сращивание церкви и государства, дирижизм, расширение власти ради насилия над обществом, «цезаризм» - то есть стремление к управлению не через институты и процедуры, а через людей. Свобода вписана в англо-американское наследие, мол де, стало быть настоящий консерватор в Америке обязан охранять либерализм. Главный калибр: постлибералы это новые южане: Конфедерация тоже объявила, что учреждает новый порядок взамен основательского, только там вместо «общего блага» было рабство. Финальный аккорд, потрепанная от переупотребления за полтораста лет цитата Линкольна: вы зовёте себя консерваторами, а нас революционерами, при том что политику отцов-основателей отвергаете вы. 3. Другая сторона отвечает в два хода. Диагноз: либерализм не провалился, а преуспел. Обещал автономного индивида и получил его, отдельного, свободного и одинокого, в торговом центре вместо церковного прихода. И контрприговор: хватит спорить, наступит ли постлиберализм, он наступил явочным порядком, причём вашими либеральными руками: финансовая система превращена в оружие (от санкций до политики ФРС), cancel culture - корпоративная политика, нейтрального государства нет лет тридцать. Выбор не между нейтральностью и ценностями, а между непризнанной государственной религией и признанной. То есть между правдой и неправдой. 4. А пока умные спорят, практичные развлекаются. Потому что есть третий путь, и он уже в Овальном кабинете. Действующий президент не участвует в тяжбе о наследстве по одной простой причине: человек, который может в любой момент выписать новые правоустанавливающие документы, не судится о старых. Он переучредил правила футбола. Он назвал своим именем столько объектов, что Броз Тито на закате жизни постеснялся бы: транспортный коридор через Кавказ — Trump Route, госсайт лекарств — TrumpRX, накопительный счёт каждого новорождённого американца — Trump account. Аэропорты, конгресс-центры и музеи даже не считаем. 5. Это, если присмотреться, самый содержательный вклад в дискуссию. Теоретики постлиберализма пишут эссе о суверене, который стоит над процедурой и учреждает порядок заново; охранители пишут эссе о том, что такой суверен Америке не нужен. Тем временем суверен наличествует, ничего из этой полемики не читал (как, впрочем, и «Золотой ключик») и демонстрирует господство самым доходчивым из известных способов: как способность переучреждать правила по настроению, включая правила игры, в которую играет весь остальной мир. Не «красный Цезарь» из страшилок классических консерваторов и не реставратор «правильного порядка» из мечтаний постлибералов - просто человек, для которого учредительный акт есть жанр ежедневного пользования типа туалетной бумаги. Так что юбилей отмечен по существу. Буквально «порвали два баяна». 250 лет назад группа джентльменов объявила, что старые документы больше не действуют, и выписала новые после надлежащей дискуссии, полной ссылок на авторитеты от библейских до классических. Сегодня в их праздник спорят двое - кто из них законный наследник той дерзости. А наследует, как обычно, не тот, кто выиграл спор, а тот, кто менее склонен к рефлексии. Зато более – к обычному классическому «власть как насилие» над всем куда падает взгляд. Что собственно и итожит спор: суверен всегда и везде выглядит как Трамп. Просто если он читал хотя бы «Золотой ключик» в детстве – ведет себя покультурнее.

Главный вывод ЧМ 2026: биржа человеческих чувств подохладела к "успеху" и принялась платить за чудо. В успехе нет «прибавочной стоимости», его созерцают снизу вверх. Чудо распаковывают на глазах, в прямом эфире, в нём узнают себя. Роналду машет с балкона тем, кто пришёл на него смотреть; Возинья ловит мяч для тех, кто хочет им быть. Начнём с балкона. В Торонто, после Хорватии, бог выходит на карниз отеля, и внизу колышется толпа, простоявшая под окнами полдня и бежавшая за автобусом, как бегут за колесницей во время процессии. Стархантеры маршируют, божество раздаёт им взмахом руки то, за чем они пришли. Но «божественное тело» Роналдо - мощи, положенные под стекло: обмеренные, застрахованные, снабжённые табличкой и годом канонизации. Толпа молится не чуду, а факту чуда, заверенному нотариально ещё до её рождения. Совершенство не даёт прибавочной стоимости. Биржа аффекта спекулирует недооценённым, лишь на нём снимают сверхприбыль. Оттого весь жар ЧМ собрался там, где чудо ещё не заверено, где оно «дёшево» - вокруг маленьких, бедных, «ничтожных». Тут не восхищение, а отождествление. Человек, увидевший, как безвестный 40-летний вратарь унижает миллионеров, переживает значительно более сильную эмоцию, чем тот кто издалека помахал Месси. 1. Возинья. 20 лет пути по периферии: Ангола, Молдова, Кипр, Словакия, вторая португальская лига. Рынок выставил на этом теле ярлык в пятьдесят тысяч подписчиков – ничтожно для профессионального спортсмена на финише карьеры. Сейвы, внезапный успех, и то же самое тело, переоценено в семнадцать миллионов; бразильский стример надувает реликвию, как надувают котировку перед выходом из позиции. 2. Парагвай. Еще круче. Тренер Альфаро выбив Германию, выдал прямо на прессухе то, что запрещено говорить правилами ФИФА – «политику»: соперник выращен в первоклассных европейских академиях, на питательном растворе капитала, «а мы приходим с красной земли, той самой, чьи полосы у нас на футболке» и «поэтому мы сильнее и когда выигрываем, и когда нет». Тела из теплицы против тел, слепленных из глины. Классовый анализ, контрабандой пронесённый под видом лирики о родной почве. 3. Кюрасао и Гаити. Кюрасао наименьшая страна в истории первенства, 156 тысяч душ, 25 из 26 игроков рождены в Нидерландах. Сборная как обратный случай колониальной ренты. Метрополия четыре века растила тела, что теперь надевают цвета колонии. Гаити - предел предела: государства там нет, стадион захвачен бандами в 2024, команда не сыграла ни единого домашнего отбора. Футбол - последний институт мёртвого государства: флаг реет над руиной лишь потому, что несколько рассеянных по миру тел соглашаются подержать его на весу. Мы, судя по всему, стоим на пороге своеобразного возвращения левого но не как доктрины, а как того, что доктрине предшествует: как сырого предпочтения массы, за кого ей переживать. Последние десятилетия нам продавали идеал - "успешный успех", self-made победитель, предприниматель собственного тела и биографии, который обязан триумфом только себе и потому не должен никому, хотя «благодеяние» оказать может. Фигура выдыхается. Аффект утекает из неё: процессия под балконом ещё идёт, но по привычке поклонения. Восторг ожидания перетёк к фигуре противоположной - к тому, кто должен был проиграть и не сломался. Не вознесение, а несгибаемость; не высота, с которой снисходят, а глубина, из которой встают. Футбол - чувствительный сейсмограф коллективного, он ловит толчок раньше, чем его почувствует официальная политика. Стрелка качнулась: идеалом становится тот, кто внизу, побитый жизнью, но не согнувшийся. Когда толпа перестаёт хотеть смотреть на бога и начинает обожествлять не сильно успешного бедняка – это не про спорт. Это барометр эпохи, и он падает к грозе.