Irina Sheludko Psy

А вдруг я нанесу своему ребенку травму? Не стали ли мы считать детей более хрупкими, чем они есть –современные трудности воспитания или может быть лучше сказать взросления, так как часто мы сталкиваемся с похожими проблемами уже и у взрослых людей в части эмоциональной зрелости и гибкости. «Психоаналитики Керри Келли Новик и Джек Новик пишут, что за последнее столетие отношения между родителями и детьми заметно изменились. Раньше дети боялись потерять любовь родителей. Теперь нередко родители боятся потерять любовь ребенка. Конечно, прежнее воспитание не было лучше. Родительская власть часто была почти неограниченной, а послушания добивались страхом и наказанием. Психоанализ помог взрослым увидеть в ребёнке человека с собственными чувствами, желаниями и внутренним миром (как тут не вспомнить Франсуазу Дольто и других коллег, которые много для этого сделали, прим. мое). Но вместе с этим возникла другая крайность. Нам стало казаться, что отказ может травмировать ребёнка, запрет – разрушить доверие, а его злость означает, что мы сделали что-то неправильно. Новики считают, что родители оказались перед ложным выбором: либо жесткое авторитарное воспитание, либо почти полное отсутствие ограничений. Боясь подавить ребенка, взрослые начинают бояться устанавливать правила и предъявлять требования. В результате мы не только считаем детей более хрупкими, чем они есть, – мы невольно делаем их более хрупкими. Если ребёнка стараются немедленно избавить от любого разочарования, у него не появляется опыт: я могу услышать «нет», рассердиться, пережить это и успокоиться. Моё желание не исполнилось, но со мной ничего страшного не произошло и отношения не разрушились. Новики называют эту постепенно развивающуюся способность «эмоциональными мышцами» (в другом переводе «эмоциональными мускулами», прич. Мое). Как и обычные мышцы, они укрепляются только тогда, когда используются. Для этого ребёнку нужны посильные требования, понятные границы и взрослый, который может выдержать его недовольство, не испугавшись и не начиная мстить. Граница сама по себе не делает ребенка сильнее. Важно, как она устанавливается. Можно сказать «нет», не унижая. Можно не одобрить поступок, не объявляя плохим самого ребенка. Можно выдержать его злость и остаться рядом. Из такого опыта формируется то, что Новики называют «внутренним помощником»: способность самому остановиться, соотнести своё желание с реальностью, подумать о последствиях и исправить то, что было сделано. Получается парадокс: стараясь уберечь ребёнка от каждого неприятного переживания, мы лишаем его возможности почувствовать собственную устойчивость. Детям нужна не жизнь без конфликтов, а опыт того, что конфликт можно пережить». Источник: коллега Мария Кондратчик и Moral Development Through the Life Cycle Kerry Kelly Novick & Jack Novick. А о том, что психоаналитики Новик считают сильными эмоциональными мускулами мы с вами говорили здесь, проверьте себя на предмет эмоциональной гибкости.

– Как научиться быть собой… проявлять свои чувства, а не угождать другим. – Хорошо, когда в вашей жизни есть или были люди, которые принимали вас такой какая вы есть. – А если таких не было? – Тогда очень важно получить другой опыт, чтобы можно было на него опираться. – А как его получить?   Не всем повезло иметь в жизни людей, которые любили безусловно, принимали таким какая (какой) ты есть, иногда нам везет и во взрослом возрасте появляются партнеры, друзья, подруги, коллеги, которые дарят принципиально другой опыт или показывают, что можно и по-другому, если совсем не повезло, то одна из идей психоанализа, о которой хорошо известно, это свободное ассоциирование, когда мы можем говорить то, что приходит в голову или говорить как оно приходит в голову без цензуры, без идеи подбирать слова чтобы не обидеть или не задеть психоаналитика, говорить думая о себе, а не о другом или о том что он (она) подумает, или о том чтобы быть тем кто понравится, а не тем кем я являюсь на самом деле. Но зачем мы это делаем, ну кроме идеи Фрейда получить доступ к бессознательному? Еще одна идея о том, что мы на самом деле предлагаем, когда просим человека свободно ассоциировать, от психоаналитика Вика Седлака, спасибо коллеге Наталье Кафидовой за цитату.   «Пациент имеет право обращаться с нами так, как сочтёт нужным. Именно к этому мы его и приглашаем, когда предлагаем свободно ассоциировать. А наша ответственность – замечать, как именно пациент с нами обращается, осмыслять это и понимать последствия такого обращения.   Предлагая пациенту свободно ассоциировать, мы заключаем с ним своего рода соглашение. Мы предоставляем ему свободу быть самим собой. И часть этого негласного соглашения состоит в том, что мы как бы говорим: «Мы постараемся предложить психоаналитическое понимание того, какой вы и почему вы именно такой».   Безусловно это непросто, независимо от того, как мы росли и формировались в нас скорее всего не было такого опыта, наоборот были посылы думай, где и что ты говоришь и т.д. С одной стороны, в социуме это естественно, с другой, иногда этого так много, что истинная собственная природа и уникальность подавляется даже для себя самого, становится недоступной даже для исследования, не говоря уже о выражении и проявлении.   Здесь нам в помощь психоаналитик Уилфред Бион, обращаясь к коллегам, он говорил: «Вам нужно дать зародышу мысли шанс. Вы наверняка будете ему возражать … вам нужно осмелиться думать и чувствовать то, что вы думаете или чувствуете, независимо от того, что об этом думает ваше общество … и даже независимо от того, что вы сами об этом думаете».   Да, это трудно, вот, например, есть интерес поговорить «про то, как присвоить себе право на злость, если раньше за это чувство вины накрывало, выражать её по здоровому, а не подавлять в себе в попытках угодить» и это довольно частый вопрос, про эмоции, про то, как развивать эмоциональный интеллект, мы говорили много.   Выражать по здоровому, это значит говорить, выражать не только злость, но и любые другие эмоции, словами, но я думаю, что многие, в том числе и автор вопроса, и без меня об этом знает, но… почему возникает вопрос «как присвоить себе право на злость». Кто дал вам право испытывать чувство голода, холода, хотеть спать и т.д. весь спектр естественных физиологических человеческих проявлений?   Вы хотите есть независимо от идеи права в голове, это чистая физиология. Эмоции – это тоже психофизиологическая реакция организма, в первую очередь телесная, мы ее не контролируем, управлять можем, контролировать возникновение, нет. Да, я понимаю, что скорее всего человек жил в тотальном запрете чувствовать, проживать и проявлять свои эмоции, и я не знаю может ли в таком случае помочь предложение, что право присваивать себе то, что вы чувствуете, в момент вашего рождения, выдала вам природа или творец, в зависимости от того, в какую идею сотворения человека вы верите, и конечно лимбическая система мозга, которая отвечает за эмоции, без которых жизнь человека была бы немыслима.

Дорогие друзья, рада всех приветствовать. Всегда приятно выходить из летнего отпуска, вливаться в рабочую колею, входить в кабинет, сразу так дышится хорошо. Я скучаю по работе в отпуске, скучаю по общению в блоге, помню за мной остались неотвеченные вопросы, мы обязательно к ним вернемся. Все темы у меня записаны, и незаконченными задачами висят в расписании. Но есть трудные вопросы, на которые у меня, нет ответа, например, «как воспитать и не избаловать ребенка в эпоху все доступности…» или «все дозволенности». Здесь включается филолог по первому образованию, который тут же спрашивает, что такое все доступность, все дозволенность? Где проходит грань для конкретной семьи, конкретного родителя, который задается этим вопросом? С одной стороны, если родитель задается этим вопросом, уже много значит, вопрос в фокусе его внимания, и он будет каким-то образом устанавливать (искать) правила, рамки, границы, традиции в семье и т.д., важно, чтобы они не были крайне жесткими, безапелляционными или неаргументированными «сказала нет, значит нет», а почему нет, почему нельзя, непонятно. Вспоминается известная фраза «Не воспитывайте детей, все равно они будут похожи на вас. Воспитывайте себя», вроде банальность, но мы хорошо понимаем, что дети сознательно или бессознательно перенимают поступки, поведение, отношение к себе, другим миру в целом, образ жизни родителей, а не слова, это не значит, что не надо разговаривать, это означает, что, если у родителя «есть царь в голове», если родитель сам понимает, что такое хорошо, что такое плохо, он сам способен выдерживать (соблюдать) определенные правила, рамки, границы, готов уважать, понимать, принимать как себя, так и другого, независимо от возраста, то у него много что получится дать и своему ребенку. Иногда трудность воспитания в том, что мы учим детей тому, чему сами не готовы следовать. Мы учим детей уважать взрослых, но мы научим их, только если сами будем уважать ребенка и научим его самоуважению. То на что я еще хочу обратить внимание, «эпоха все доступности» не означает все доступность в семье. В семье будет так как установят родители (родители родителей, или тот у кого авторитет и влияние), это значит, мы должны установить правила и рамки, а потом от своего ребенка уметь выдерживать то, как ребенок будет их усваивать, разумеется, это не произойдет с первого раза. Тут родителю требуется много терпения. Только в опыте с родителями приобретаются навыки, перенимаются правила и интегрируются внутрь. Если мы хотим вырастить ребенка ответственным, независимым, самостоятельным, умеющим говорить «нет», чувствующим рамки дозволенности, необходимо выдержать независимость по отношению к родителю, выдержать «нет, я не буду это делать, я не буду это есть» от своего ребенка, не ранясь об его нет. Невозможно научить ребенка говорить «нет» чужому человеку или глобально «эпохе все доступности», как будто этот навык возьмется откуда ни возьмись, когда он вырастет, нет, он будет учиться, говорить постепенно, и первое, кому он скажет нет, это своим любимым маме и папе, и не всегда он скажет это спокойно и аргументировано, и родителям важно его нет принять для того чтобы ребенок смог получить опыт принятия собственных идей, желаний, потребностей, чтобы дальше применять в своей жизни, но если родители отменяют нет ребенка (независимо от возраста, у каждого возраста свое нет), не принимают, дают понять ему, что твое «нет» не имеет никакого значения, он никогда не сможет применить это правило в жизни, причем не зависимо от того кому он говорит это нет, себе или другому. Вот, наверное, такие мои мысли и идеи, я приглашаю вас к дискуссии – какие проблемы возникают у вас в воспитании детей, мы будем вместе искать ответы, делиться опытом, в следующий раз приведу несколько примеров из собственного опыта диалогов с подростком. Расскажите, пожалуйста, какие идеи или вопросы у вас возникают сейчас, о чем бы вы хотели поговорить, подискутировать, какие темы вас волнуют сегодня.

Прошедшие семинары «Пациент уходит» нежно любимого Института Психологии и Психоанализа на Чистых Прудах, напомнили мне что и у нас был запрос поговорить про #завершениетерапии «Интересно порассуждать о завершении терапии. Как донести важность продолжать терапию и в то же время не настаивать на продолжении, а дать свободу выбора (в условиях, когда сеттинг продолжить действительно следует)». «Тоже интересно про завершение терапии, но с другого ракурса. Может ли терапевт обозначить что терапия подходит к завершению? На какие маркеры следует обратить внимание, чтобы убедиться в том, что процесс подходит к завершению?» Традиционно, будет серия текстов, если у вас есть свои вопросы по теме пишите в комментариях, всегда рада диалогу. Важно, взгляд, который я могу предложить, психоаналитический через призму метода, техники и этики психоанализа в большей степени в традиции французской школы, возможно, друзья вы практикуете или находитесь в терапии в другом подходе, соответственно идеи, правила могут отличаться, но каким бы ни был метод завершение психотерапии является не просто «мы перестали встречаться один (несколько) раз в неделю», это сложный и важный процесс, в случае психоанализа часто довольно продолжительный, который поднимает большие пласты душевной работы (сепарационную тревогу, работу горя), и то как происходит завершение обсуждается и оговаривается в самом начале терапии (анализа) при обсуждении контракта. Поэтому, отвечая на вопрос «как говорить о завершении» первая идея – мы опираемся на договоренности и правила которые обсудили и зафиксировали в контракте (устном, письменном, оферте на сайте): важность обсуждения завершения и прощания; что считается завершением терапии (анализа), что нет; как происходит завершение и кто его инициирует; совместное назначение даты завершения; и ключевая идея, которую я неоднократно проговариваю, пациент волен завершить в любой момент когда посчитает необходимым для себя; что возможны в силу разных причин, прерывания (да, я это тоже предлагаю проговаривать в самом начале), такое случается (иногда исходя из истории мы, довольно точно, можем прогнозировать прерывание, это тоже нормально) и что если есть возможность, силы, хорошо было бы обсудить внезапное прерывание и попрощаться на потенциально возможных завершающих сеансах, что не обязывает пациента ими пользоваться, и тем более оставаться в терапии, скорее это помогает понять или попытаться понять что происходит, что возможно мы как терапевты что-то сделали не так, возможно пациент ощущается себя непонятым, неуслышанным и/или пациент буквально воспроизводит какой-то неосмысленный (ранний) опыт, что тоже иногда неизбежно, но в данный момент для пациента завершение или прерывание это не так уж и плохо, и скорее хорошо, даже если причины не до конца понятны. Безусловно терапевт может донести важность и смысл продолжать терапию и/или продолжить в будущем, но, как было верно отмечено в вопросе, мы не можем настаивать на продолжении, наша задача до конца делать свою психоаналитическую работу – анализировать и исследовать, даже если терапевт считает, что «действительно следует» это мнение терапевта, но только сам пациент знает что хорошо для него сейчас и сейчас для него хорошо уйти, возможно выбрать другой метод, другой способ себе помочь, возможно перейти к действиям, которые с его точки зрения тормозит терапевтический процесс, т.е. перейти от пассивности к активности и много других причин. Что мы можем сделать, так это дать свободу выбора – возможно ее никогда не было у пациента. Мы можем принять и ключевое поддержать решение пациента с уважением. Мы можем быть открытым к сотрудничеству в будущем. Мы можем инвестировать ожидание и продолжать думать о своем пациенте держа для него дверь своего кабинета открытой когда он будет готов сам. Отвечая на вторую часть первого вопроса, на мой взгляд именно это важнее донести до пациента когда он уходит, чем идею что стоит продолжить терапию. Продолжение следует.

Расставание… ощущение ценности или неценности себя, которая зависит от того, что делает или не делает другой человек… Как вам кажется героиня прожила расставание? Смогла ли принять что ощущение ценности себя расположено внутри, а не снаружи… в других людях? Отрывок из рассказа Ольги Савельевой, начало выше. Никогда так не говори, – сказала я строго. – Никогда, слышишь? Мы можем ссориться сколько угодно, но это лишь показатель того, что мы эмоциональны. А вот это «замени» – это отвержение. Я без тебя смогу, но не хочу. И мне нравится не хотеть без тебя... Это про взрослый осознанный выбор быть вместе. Недавно ещё один ранее близкий человек вдруг просто выключился из моей жизни. Как лампочка. Просто раз и всё. Минус один. Перед этим была ссора. Не критичная. Вполне себе преодолимая. Не было сказано ничего такого, что нельзя простить. Но захотеть лепить из этого пластилина – тоже работа. Иногда человек говорит, что не хочет лепить и уходит. Чтобы не разговаривать, и не выдерживать себя в этом разговоре. Ведь в разговоре придется встретиться с тем, с чем не хочется встречаться, от чего хочется сбегать. Поэтому нет. Он тоже не в Москве, видимо. У человека этого вчера увидела статус, он вероятно, написан для меня: «Иногда ничего не делать и не говорить – лучшее решение». Ну да. Давай пообщаемся через блог))) Я не согласна. Ничего не делать, когда всё сломалось – это не лучшее решение, а удобное. Не требующее от тебя никаких усилий. Так ведь в нашем случае и не надо было никаких усилий. Вот тебе дверь. Вот тебе я. Да что там дверь… Нет двери. Я стою в пустом проёме Предлагаю: «Давай поговорим». А ты: «Иногда лучше ничего не делать и не говорить». А, ну ясно. Ох уж эти бывшие. Там где шрам кожа не грубее, как кажется изначально. Наоборот. Там тонюсенько все. И сразу кровит. Ну ничего. Я уже умею. Я больше не падаю на обочину, я понимаю, что это тоже правила игры. Иногда переоценивать свою ценность для других. Я нашла отличные оправдания всем бывшим ценным. Они заняты, не могут, болеют, не успевают, не в Москве, что там ещё… – А зачем прощать тех, кому не нужно твое прощение? Они его не просили и ценности в нем не чувствуют. – Так зачем? – спрашивал меня психолог. Какой прекрасный вопрос. Не знаю, зачем. Чтобы не носить с собой обид, вот зачем. Чтобы не тонуть в боли и разочаровании. Чтобы не лежать на обочине без сил. Чтобы иметь смелость уйти от той двери, за которой больше нет людей, которым ты нужен. Чтобы проживать новость о том, что ты кому-то не нужен, без драмы. И чтобы быстрее заживали шрамы... © Ольга Савельева А как вы ощущаете, проживаете собственную ценность, друзья?

Расставание… ощущение ценности или неценности себя, которая зависит от того, что делает или не делает другой человек… Как вам кажется героиня прожила расставание? Отрывок из рассказа Ольги Савельевой, начало выше. «А ещё хуже, что появляется мысль «Я недостойна, чтобы за меня боролись». С ней сложнее всего работать. И моя система координат, где у меня всё строилось, всё было складно и ладно, рухнула. И я сижу на обломках, и не верю, что все казавшееся таким надёжным, оказалось по факту мыльной водой. Три года я заставляла себя отойти от той метафоричной двери. Просто отойти, отлепить себя и за шкирку саму себя вывести вон. «И брось ты этот чемодан, ради Бога, не тащи, он тебя якорит, уходи налегке». И у меня получилось. Я ушла. По-настоящему ушла, внутри. Не сбежала, а именно ушла. Не оглядываясь, потому что... а зачем? Там, в прошлом, всё по-прежнему. Я очень хорошо помню, что было там. И варианта, что я обернусь, а там воспоминания переписались, нет. Причем переписались так, как я мечтаю. Но шрам на том месте, где жила моя ценность, остался. Теперь у меня много людей вокруг, которым я нужна и ценна. Я это знаю. И вижу. Я их создала. В смысле, отношения с ними. Но жизнь продолжается, и в ней происходят разные ситуации. И однажды я поняла, что после развода любое событие, в котором выбирают не меня, становится для меня трагедией вселенского масштаба. Я об него так сильно разрушаюсь, что долго не могу собраться и опять бежать жизненный марафон, а лежу на обочине без сил, как будто меня били. Например, однажды я пришла за помощью к близким людям. Создала чатик, в него добавила близких и ценных (я была уверена, что я для них тоже ценна), описала ситуацию, и сказала, что мне очень плохо и страшно, помогите. А они сказали, что... Ну, там фраза была, которая меня пристрелила. «Мы не в Москве…». Когда кто-то просит помощи, потому что сейчас, вот прямо сейчас, происходит нападение и уничтожение, то лучше так не говорить. В принципе, не важно, где вы, можно, же помочь удаленно, обсудить, придумать план, потом, когда вы вернётесь... Просто именно сейчас я в беде, когда вы вернётесь, может быть поздно. «…» А я опять очнулась на обочине, как будто каждое слово как бита -мы-не-в-Москве - и меня этими словами отходили с ног до головы. Я поняла, что мне нужно научиться проживать свою неценность для других людей менее трагично. Как учил психолог, я не тратила время на попытки понять, почему они так поступили, я инвестировала его в то, чтобы принять это как факт: не все будут за меня бороться. Кто-то просто не умеет бороться, кто-то не хочет, у кого-то нет ресурса, у кого-то желания, а моя важна роль - решить: нужно ли мне бороться за тех, кому я не нужна. Однажды у нас был разговор с моим организатором (я обожаю моих организаторов, это близкие мне люди) на повышенных тонах. Случился мини-конфликт. Непонимание. Ссора. Для меня ссора – это просто ссора. Не что-то необратимое и не что-то критичное. Это просто временное несовпадение. Жили-жили-споткнулись-дальше живем. Ссора – это материал. Пластилин для развития мелкой моторики души. Из нее можно слепить что угодно: что-то классное или что-то страшное. Более того, я считаю, что ссориться – нормально. Умение проживать кризисы и справляться с ними – это отличный жизненный навык. И вот мы ругаемся, и организатор произносит фразу в сердцах: – Может тогда тебе взять другого организатора? Раз я не справляюсь? Заменишь меня? А я не говорила, что она не справляется, мы спорили из-за рекламного бюджета … она считала, что это ее зона ответственности, и я должна ей доверять. А я доверяла, но не понимала, почему не попробовать мою гипотезу. Эта фраза: «Может, тогда заменишь меня?» меня прямо ошеломила. Нет, не заменю. Я не бросаю тех, кого люблю, я борюсь за них, потому что эта борьба тоже любовь. А если человек уходит, я бегу за ним, срываю дверь с петель, и, не дожидаясь лифта, по лестнице бегу, задыхаясь от ужаса, что не успею… Чуть-чуть ниже…

Расставание или жизнь в логике «Все или ничего». #отношениявпаре Почитаем отрывок из рассказа Ольги Савельевой. Развод просто заканчивает брак, бездействие – обесценивает его. После развода у меня появилась новая осязаемая травма. Она стоит на двух китах – отверженности и неценности, и называется не одним словом, а целым предложением из пяти слов: «Он за меня не боролся». Этот факт (а это факт) меня настолько изумил, что я сначала решила, что муж (тогда ещё не бывший, а вполне себе действующий, хотя... какой действующий? Скорее бездействующий) просто не осознает, что я правда ухожу. Поэтому он так просто меня отпустил. Отпустил – и всё. Хочешь развестись? Вперёд. Уходишь? Давай. Собралась на выход? Скатертью дорожка. Решение о разводе и даже сам развод был для меня в какой-то степени манифестом. Транспарантом. Восклицательным знаком. … гарантированно привлекающим внимание! Видишь? Я реально ухожу! Правда! Не шучу. Собираю чемодан, открываю дверь, выхожу. Всё по-настоящему. Захлопываю дверь, видишь? В метафоричном плане я ещё какое-то время стояла за захлопнутой дверью, когда вышла. Стояла и ждала: «Ну, очнись! Рвани дверь, выбеги испуганно за мной на лестничную клетку…» Потом устала стоять, присела на чемодан. Ну? Ну? Ну? Но нет. Никто не выбежал. И это был удар похлеще развода. Просто все годы брака он говорил, что… Ну, в целом не важно. Важно, что я верила. И жила с ощущением собственной ценности. Исключительности. Вот с этим ощущением, что на моем фоне меркнут все остальные женщины (ну, именно для него, не вообще, а мне и не надо было вообще), что я не просто ценная, я – целая Вселенная. И вдруг оказалось, что эта ценность длинною в 21 год – мыльный пузырь. Раз и нет. И нет никакой Вселенной, вон их сколько вокруг, женщин, и все одинаково скроены, и чем я лучше или уникальнее? Да ничем. Так что хочешь идти – иди. – Получается всё, что было, не имело для него значения? - ревела я у психолога. – Почему вы так решили? – Ну, если бы имело, он бы вгрызался руками, ногами, поступками, он бы бежал, падал, вставал и снова бежал… – Мы не можем знать его трактовок, Оля. Это наши домыслы. Но мы можем поработать с вашими. Почему вы решили, что его сегодняшний выбор, точнее, не выбор, обесценивает весь период брака? Это не так. Я смотрела на психолога. У нее скаталась помада у краешков губ, и она говорила какую-то чушь. В смысле, почему? Потому что, если тебе ценно – ты борешься. Если не ценно – не борешься. Это же очевидно. – Я своими поступками кричу: «Мне плохо, я так не могу, я умираю, я ухожу, если я не уйду – я умру!», а человек отвечает: «Иди» вместо «Что сделать, чтобы ты осталась?» Разве это не звучит как: «Тоже мне потеря!» Вот это безразличие – для меня – это был крах веры, что я была нужна. Значит, не была. Значит, не нужна. Это ощущение ненужности заполонило всю меня. Просто затопило. Я в нем утонула, ходила по улицам утопленницей, с пустыми глазами, в которых плескалась боль. Чтобы выжить, я создала вокруг много людей, которым я нужна. В работе, в дружбе, в семье. И тестировала на них свою ценность. Вот этому человеку я нужна? Да. Если случится турбулентность, он будет за меня бороться? Да. Хорошо. Следующий… Развод просто заканчивает брак, бездействие – обесценивает его. Сразу появляются мысли: «А была ли любовь?» Конец отрывка © Ольга Савельева Что тут сказать, друзья? Иногда наши представления, убеждения о жизни, любви, о том какими должны быть отношения такие бескомпромиссные, и не допускающие другого варианта развития событий, что очень трудно жить, очень много страдания вызывает, тогда когда мы сталкиваемся с другим способом жить, любить, чувствовать. На самом деле не всегда когда вместе или когда не отпустил это про любовь. Не всегда когда человек соглашается на расставание это про то что не любил или не любит сейчас – иногда любит, но отпускает… иногда любит, но уходит сам. Любить не значит оставаться там, где тебе плохо, где плохо твоему партнеру, или вам обоим. А вы что думаете о любви и ценности себя?

Завершаем разговор об ипохондрии (начало выше в нескольких текстах) отрывками (с сокращениями) из статьи «Грёзы наяву и ипохондрия» психоаналитика Алины Шеллекес. Важные акценты. «В-четвёртых, если аналитическая работа может продвигаться достаточно успешно, ипохондрик постепенно заместит своё гиперчувствительное внимание к телу более зрелыми, вербальными средствами, так что его способности перерабатывать эмоциональные переживания будут направляться не в тело, а станут частью его матрицы внутренних и внешних отношений. Это, разумеется, требует немалого мышления и вербализации со стороны аналитика – тем более что тенденция ипохондрика состоит в том, чтобы затушёвывать свою эмоциональную жизнь и отсоединяться от неё посредством ипохондрической тревоги или оболочки грёз наяву». «В-пятых, ипохондрическая тревога и усиленное внимание к различным частям тела нередко представляют собой искажённый способ быть в контакте с телом, которое не переживается как живое. Так, пугающая боль или болезнь в том или ином органе становится своего рода прибором для картирования тела – через воображаемую боль. В той мере, в какой ипохондрик способен установить более тесную связь со своими чувствами и со своим живым телом – включая, разумеется, свою сексуальность, – велика вероятность, что контакт с телом сможет переживаться как источник удовольствия, а не как воображаемая болезнь. Следовательно, чем больше ипохондрик способен быть в контакте с витальностью своего тела и контейнировать её, тем менее выраженной будет потребность использовать ипохондрическую тревогу как главную площадку для контакта с телом». «В-шестых, хотя ипохондрия первоначально рассматривалась как «токсическое запруживание либидо, связанное с нарциссической регрессией» (Broden & Myers, 1981; Freud, 1914), можно помыслить и о бессознательных конфликтных проблемах, лежащих в основе ипохондрического симптома, таких как бессознательные фантазии об избиении и истязании, связанные с отрицаемой враждебностью к важным объектам (Broden & Myers, 1981), или с ранними травматическими слуховыми переживаниями первосцены (Niederland, 1958); бессознательные фантазии о внутреннем преследователе, играющем роль конкретно вытесненного Супер-Эго (Arlow & Brenner, 1969); смещение кастрационной тревоги в страхи заболеть или измениться (Fenichel, 1945). … большое значение имеет необходимость дать ипохондрику возможность соприкоснуться со своими агрессивными частями, не страшась ни быть разрушенным, ни разрушать. Само собой разумеется, это может оказать большое влияние на ослабление мазохистической привязанности к боли, которую я обсуждала ранее». «В-седьмых, при работе с ипохондрическим пациентом требуется большая мера терпимости и самоконтейнирования – или контейнирования со стороны значимого другого, – поскольку его катастрофические тревоги могут достигать такой величины, что у аналитика возникает потребность защищаться от того, что порой может переживаться как потенциальный физический и эмоциональный потоп». В статье Алина Шеллекес обращается к Кафке, чья ипохондрия была столь же сильна, сколь и его творческий дар, и чьи произведения были лишь отчасти спасены его другом Максом Бродом вопреки настоянию Кафки уничтожить их после его смерти, и завершает статью «строками, которые Фрейд цитирует в своей работе «К введению в нарциссизм» – из последней строфы «Семи песен творения» Гейне, где Гейне размышляет об акте творения: «Болезнь, без сомнения, была конечной причиной всего побуждения творить. Творя, я мог исцелиться; творя, я становился здоровым». К сожалению, ни Кафка, ни Мольер, скончавшийся на сцене во время участия в своей пьесе «Мнимый больной», не были спасены – в конкретном смысле – актом творения. Быть может, они были бы спасены от преждевременной смерти, если бы пережили на опыте то, о чём говорил Фрейд: «сильный эгоизм защищает от заболевания, но в конечном счёте мы должны начать любить, чтобы не заболеть, и мы обречены заболеть, если вследствие фрустрации оказываемся неспособны любить».

С чем часто борются люди, страдающие ипохондрией? «Со своим ужасом заболеть и – ещё более – со своим ужасом быть в полной мере». Алина Шеллекес Завершаем разговор об ипохондрии (начало выше в нескольких текстах) отрывками (с сокращениями) из статьи «Грёзы наяву и ипохондрия» психоаналитика Алины Шеллекес. Несколько важных акцентов. «Во-первых, поскольку ипохондрик поддерживает столь тесный контакт со своим телом в ущерб своей способности вовлекаться в отношения с объектами на более глубоком и интимном уровне, терапия/анализ должны постепенно создавать защищённое пространство, в котором человек может рискнуть вступать в отношения, не чувствуя себя подвергаемым вторжению и не нуждаясь в том, чтобы отсоединиться и отступить в гиперчувствительное вслушивание в тело. Если достаточная часть аналитической работы идёт хорошо, и аналитик, и пациент могут спасать друг друга от опасности погружения в чрезмерное отсоединение, которое часто происходит через оболочку грёз наяву и другие диссоциативные модусы. Эта мечтательность и поглощённость воображаемым больным телом удерживает человека вдали от того, чего недостаёт на межличностном уровне». «Во-вторых, параллельно с проработкой более богатой и глубокой вовлечённости в отношения с аналитиком требуются большие усилия, чтобы другие отношения – настоящие и прошлые – могли разворачиваться более осмысленным и творческим образом. Нередко ипохондрические пациенты ни эмоционально не переварили того воздействия, которое значимые другие оказали на них, ни глубоко не осознают того воздействия, которое они сами оказывают на других. Отношения переживаются в высшей степени статично, так что объект не обладает способностью порождать новые смыслы и новые реальности, и, как следствие, способность субъекта вовлекаться в динамичные и творческие отношения также оказывается затруднена. Поскольку отстранённые, невовлечённые отношения во многом связаны с лежащей в их основе потребностью в совершенном и блаженном союзе с объектом, в котором можно чувствовать себя в безопасности и всемогущим, сердцевиной аналитической работы становится необходимость, с одной стороны, сделать возможной регрессию к изначальным состояниям разума, которые не были пережиты в достаточной мере, в присутствии вовлечённого, но при этом ни инвазивного, ни отстранённого объекта, а с другой – тем не менее постепенно дать пациенту возможность рискнуть вовлечься в неидеальные эмоциональные отношения, оплакивая при этом идеальный объект. Хотя можно сказать, что это одна из целей почти любого анализа, акцент на этой диалектике в настоящем контексте, поскольку, опора ипохондрика на грёзы наяву об идеализированных будущих сценариях столь сильна, что отсоединяет его от реальности его жизни, которая не обязательно так плоха, как он опасается». «В-третьих, ипохондрическая тревога маскирует глубоко укоренённое отрицание смерти и, в более широком смысле, любой ограниченности. От тела ожидается, что оно навсегда останется в совершенном состоянии, без слабости или недуга, как будто можно переживать абсолютную соматическую безопасность и, замещающим образом, абсолютную эмоциональную стабильность. Эти черты становятся главной частью не только чрезмерной активности грёз наяву, но и потребности жить во вневременной модальности, в которой отрицаются пределы и конечность. Это отрицание становится одним из центральных вопросов в анализе, где время и ограничения являются неотъемлемой частью аналитической ткани. Иными словами, следует вновь и вновь обращать внимание на различные тактики, используемые ипохондриком, чтобы отрицать течение времени и старение – будь то в жизни или в анализе. … ипохондрическая тревога является также способом установить воображаемый контроль над телом, существует большая потребность укрепить способность ипохондрика выносить неопределённость и, тело, которое не соответствует его идеализированным ожиданиям, – и всё это без переживания полной утраты контроля, агонии и беспомощности». Завершение ниже.

Об ипохондрии… начало выше. Рассматриваем трансформацию раннего травматичного опыта в ипохондрию, по итогам прекрасной лекции по ипохондрии психоаналитика Алины Шеллекес, читаем вместе статью «Грёзы наяву и ипохондрия» (с сокращениями). «Это фантазируемое воссоединение может становиться чрезмерной надеждой, которая чаще всего создаёт тяжёлые требования к реальным объектам – осуществить это воссоединение. … способствует склонности держать реальность на расстоянии, жить в будущем, тогда как настоящее становится непрерывным источником мазохистического страдания (выше мы отметили, что мазохистический компонент свойственен ипохондрик)… «часто становятся слегка регрессивными коконами, которые позволяют отступить в воображаемые миры лучших времён и лучших отношений. Блаженное воображаемое единство с идеальным объектом, присутствующее в этих фантазиях, весьма сходно с качеством переживания вневременности (Hagglund, 2001; Levine, 2009; Schellekes, 2010, 2017), в котором межличностные различения размываются ровно так же, как и любые различия между измерениями времени: прошлым, настоящим и будущим». «…» «В нормальном развитии, хотя фантазирование является менее зрелым способом переживания, выражения и модуляции внутреннего опыта, чем абстрактное и символическое мышление, оно представляет собой важное и творческое средство на различных уровнях … оно может помогать в переработке внутренних и внешних переживаний (Sugarman, 2008); выносить отсутствие объекта; позволяет выражать стремления и предвосхищать важные личные события (Lussheimer, 1954)», «когда фантазирование становится чрезмерным, оно превращается фэнтэзинг (Винникотт) «диссоциированную аддиктивную психическую активность, удерживающую человека в состоянии отвлекаемости и рассеянности, поглощающую значительную часть его эмоциональной энергии, но не обязательно обогащающую его способность мыслить, видеть сны и быть активно вовлечённым в жизнь, или, выражаясь словами Винникотта: «вряд ли что-либо произойдёт, поскольку в диссоциированном состоянии происходит так много всего… и притом мгновенно, – за исключением того, что не происходит вовсе ничего» (Winnicott, 1971). Всемогущее удовлетворение, присущее грёзе наяву, становится, дополнительным препятствием для активной вовлечённости в жизнь, поскольку большинство реальных переживаний ставит человека лицом к лицу с собственными ограничениями и ограничениями другого». Таким образом «чрезмерная, приносящая удовлетворение активность грёз наяву может кристаллизовать эффективную защиту от инвазивности. Однако дело обстоит сложнее, поскольку человек никогда полностью не отказывается от своей связи с объектом. Повторяющаяся потребность оставаться привязанным к объекту присутствует постоянно, пусть и в замаскированной форме. Так, когда психика младенца/ребёнка захлёстнута невыносимым возбуждением или беспорядочными болезненными эмоциональными переживаниями, нередко развивается «привязанность к боли» (Valenstein, 1973; Aisenstein & Gibeault, 1991) … вместо того чтобы отделиться от болезненного качества присутствия объекта и оплакать это отделение, в развитии ипохондрика мы встречаем адгезивную привязанность к тем болезненным физическим и эмоциональным качествам, что характеризовали присутствие объекта … воображаемые боль и страдание, которых ипохондрик столь обильно страшится, становятся – через его тщательное внимание к телесным ощущениям и воображаемым сценариям болезни – своего рода психическим убежищем (Steiner, 1993) в теле, где воображаемая боль поддерживает живой связь с фрустрирующим инвазивным объектом, который нередко оказывается установлен в фантазию о больном органе. И хотя человек «был истерзан сбивающим с толку, инвазивным присутствием объекта, он становится бессознательным режиссёром ипохондрической драмы, в которой объект, так и не оплаканный и не интегрированный по-настоящему, постоянно поддерживается живым через самоистязание, воплощённое в богатой образности страдания и болезни». Продолжение следует. #ипохондрия

Об ипохондрии… начало выше. Рассмотрим трансформацию раннего травматичного опыта в ипохондрию, по итогам прекрасной лекции по ипохондрии психоаналитика Алины Шеллекес, читаем вместе статью «Грёзы наяву и ипохондрия» (с сокращениями). Ранний опыт многих (не всех, но многих, прим. мое) ипохондрических пациентов, с точки зрения и клинического опыта Алины Шеллекес, супервизирующего клинического психолога и обучающего психоаналитика «нередко окрашен присутствием объекта, который переживался либо как слишком возбуждающий, либо как слишком инвазивный, либо как смесь того и другого – будь то в плане его непоследовательности или в плане захлёстывания младенца стимулами, превосходившими его способности к контейнированию и переработке». Инвазивный объект – термин, введённый психоаналитиком Полом Уильямсом «для описания состояний, в которых младенческая самость амальгамируется с последствиями неконтейнированных проекций и с проективной активностью объекта, оставляющими младенца в состоянии эмоциональной турбулентности и смятения, что, в свою очередь, угрожает самому его чувству себя. Индивид, инкорпорировавший инвазивный объект, скорее всего будет чувствовать себя нестабильным, опустошённым в отношении личностного смысла и занятым или преследуемым неидентифицируемыми телесными восприятиями. Тело младенца вовлечено в травму в том смысле, что несёт статус первичного объекта, к которому младенец относится и который может установиться в качестве внутреннего объекта, тем самым подводя человека к тому, чтобы «приглашать» вторжение – как своего рода идентификацию с инвазивностью. Уильямс также предложил различать интрузивные и инвазивные объекты. Интрузивные, как правило, мотивированы потребностью занять субъекта или контролировать его по причинам, которые могут включать паразитизм и садизм. Инвазивные же объекты стремятся прежде всего изгнать невыносимые младенческие конфликты, используя по большей части чрезмерные проективные механизмы. Изгнание носит компульсивный и насильственный характер, но, по-видимому, не стремится контролировать субъекта или становиться его чертой таким же образом, поскольку его цель – вылепить вместилище для эвакуации, прежде чем отступить на позицию патологического нарциссизма (Williams, 2004)». «Способность родителя помогать маленькому ребёнку в переработке и репрезентации множества переживаемых им ощущений (Tustin, 1981, 1990) – когда интернализуется инвазивный объект, оказывается, затруднена, оставляя ребёнка в том, что Тастин назвала «агонией сознания». Даже когда присутствие объекта кажется вполне преданным, его возможное инвазивное качество сбивает с толку и подавляет, поскольку обычно лишено каких-либо границ, так что для психики ребёнка такое присутствие объекта переживается как пугающее и угрожающее его отдельному чувству себя (Arlow & Brenner, 1969; Nissen, 2000; Williams, 2004; Skogstad, 2013). В таком состоянии вторжения нормальный процесс проецирования своих невыносимых ощущений в объект почти невозможен, поскольку способность родителя задействовать свою альфа-функцию довольно дефицитарна», что приводит к том что теперь «родительский объект проецирует свои эмоциональные потребности в ребёнка». «Когда человек захлёстнут внутренними невыносимыми и неперевариваемыми состояниями разума и внешними сбивающими с толку, захлёстывающими переживаниями, он вырабатывает, как мы знаем, различные эмоциональные тактики», в т.ч. «выработку отстранённой, почти диссоциативной позиции, благодаря построению приватного воображаемого мира, отсоединённого от реальности и от эмоциональной близости с инвазивным объектом», обретая сначала «утешение и иллюзорный контроль», а затем «развития фантастические сценарии идиллических мест, чудесных людей и отношений – всё это воображается как блаженные, свободные от конфликта зоны эмоциональной безмятежности», которые «маскируют фантазируемое регрессивное единство с первичным объектом» продолжение ниже. #ипохондрия

Интересно «об ипохондрии, страхе заболеть и при том, как будто специально неправильном образе жизни, переедании». Ко второй части вопроса мы вернемся чуть позже. В предверии лекции по ипохондрии Алины Шеллекес, супервизирующего клинического психолога и обучающего психоаналитика, читаю ее статью «Грёзы наяву и ипохондрия». Почитаем вместе несколько отрывков с сокращениями. Ипохондрия серьезно «нарушает способность человека жить физически и эмоционально. Даже у относительно хорошо функционирующих личностей ипохондрическая поглощённость телом может становиться настолько всеохватной, что в своём крайнем выражении способна вызывать аутоподобные уходы в мир гипертрофированного внимания к собственным ощущениям, где густо переплетаются грёзы о болезни и разрушении и захлёстывающая тревога, что порождает крайне мучительное и отрешённое существование». «Ипохондрик воображает, как каждый малейший признак телесного неблагополучия и каждый незначительный симптом приведёт к катастрофическим и смертельным последствиям. … сценарий включает почти трансоподобное состояние разума, в котором ипохондрик уносится в развёрнутую фантазию о том, как ему (или очень близкому человеку) поставят диагноз тяжёлого заболевания, как будут разрушаться его органы, как дни и ночи будут проходить в боли и муке на фоне медицинского лечения и долгих госпитализаций, как одиноко и страшно будут переживаться такие состояния». Важно сказать, что ипохондрики не обязательно пребывают в крайней тревоге заболеть самому или уже убеждённости в собственной болезни, но это может быть смещенная тревога «замещающим образом, в теле близких родственников». Ипохондрические «нарративы грёз наяву при чрезмерном использовании приобретают аутистические черты, поскольку ипохондрик погружается в мир, управляемый ощущениями, всё больше отстраняясь от своего окружения и причитая/оплакивая то жалкое воображаемое существование, которое его постигнет». Несмотря на то, что при ипохондрии «часто присутствует захлёстывающая тревога», Алина Шеллекес, отмечает наблюдение, что «такого рода грёзы наяву о связанных с болезнью сценариях нередко приобретают онирическое (сновидческое или возможно ревери, прим. мое) качество, при котором обнаруживается видимое противоречие между пугающим содержанием ипохондрической фантазии и аффектом, и тоном голоса, сопровождающими вербализацию этой фантазии. В этих случаях, когда человек «воображает ожидаемую соматическую катастрофу, мелодия речи и выражаемый аффект не всегда насыщены тревогой, но порой передают ощущение унесённости в страну грёз, полную мазохистической мучительной стимуляции. Важно отметить, что суть описываемой здесь фантазии-грёзы наяву не всегда сопровождается собственно тревогой смерти (хотя, казалось бы, этого можно было бы ожидать, поскольку большинство воображаемых болезней смертельны), а скорее богатой образностью состояния болезни, страдания, вторжения в тело недуга, боли и инвазивных медицинских процедур. Мазохистический компонент очевиден в этой образности, поскольку ипохондрик одновременно терроризирован своей убеждённостью в болезни и при этом зачарован своими телесными ощущениями и погружён в них; он одновременно тревожится по поводу всех медицинских вмешательств и при этом сам выпрашивает медицинскую помощь и процедуры по любой расплывчатой или конкретной жалобе (Barsky & Klerman, 1983). Таким образом, ипохондрическая идеация представляет собой смесь слоёв: в одних преобладают мазохистические, насыщенные символикой фантазии, а в других само погружение в телесные ощущения и их воображение становится своего рода «аутистической формой», лишённой символической активности, создавая тем самым связанный с аутистическими ощущениями анклав». Продолжение следует. #ипохондрия

Зачем говорить одно и тоже в кабинете? Что нового я узнаю, если буду рассказывать то, что я и так знаю? В чем смысл говорения в кабинете аналитика, я и дома могу себе рассказать перед зеркалом или подруге… Можно, конечно, большинство наших близких так или иначе являются объектами переноса, но… так уж ли нам надо своего друга, подругу, коллегу, супруга, партнера превращать в психоаналитика (психотерапевта) стирая роли и время, запуская тем самым очередное навязчивое повторение? Вопрос открытый… Так в чем смысл? Если коротко, то в связывании, интеграции и присвоении того, что мы уже и так знаем, сорри за тавтологию, на уровне знания или иногда только на уровне восприятия, что как мы с вами знаем, не всегда является одновременно присвоенным опытом. О значении аналитической речи по итогам семинара Аурелии Ивановны Коротецкой по работе Андре Грина «Расколотое время». Аурелия Ивановна: «Для Грина перенос нельзя понимать только как повторение отношений прошлого. В аналитической речи перенос становится способом организации времени. Аналитик начинает одновременно принадлежать настоящему и прошлому. На него проецируются различные фигуры истории субъекта. Он становится носителем множественных идентичностей. Именно поэтому аналитическая ситуация разрушает обычную временную организацию коммуникации. В ней прошлое входит в настоящее не как воспоминание, а как актуальное переживание. Далее Грин показывает, что за речью всегда присутствует возможность её прерывания, отказа, отрицания, молчания. Существует постоянное напряжение между стремлением к выражению и стремлением к устранению выражения. Это напряжение нельзя свести к языковому отрицанию. Оно касается более глубокого уровня психической жизни. Именно здесь Грин связывает негативность с тем, что Фрейд называл навязчивым повторением. В основе многих форм сопротивления лежит тенденция не к развитию связи, а к её разрушению. Но задача аналитической речи состоит в противоположном. Она направлена на восстановление способности к связыванию. Поэтому Грин напоминает о значении приставки re у Фрейда. Узнать вновь. Найти вновь. Признать вновь. В аналитической работе речь идёт не просто о нахождении нового содержания. Речь идёт о повторном присвоении того, что уже существовало в психике, но оказалось от неё отделено. В этом смысле ассоциативная работа становится процессом возвращения субъекта к самому себе. Однако это возвращение никогда не является прямым. Оно требует обходного пути через перенос, через другого человека, через речь, через повторение. Только благодаря этому обходу становится возможным новое узнавание. Грин пишет, что психический смысл достигается лишь тогда, когда новый смысл оказывается вновь включённым в систему связей субъекта. Простого осознания недостаточно. Недостаточно обнаружить скрытое содержание. Оно должно быть повторно интегрировано в психическую организацию. Лишь тогда возникает подлинная символизация. Именно поэтому аналитическая работа всегда включает два времени. Сначала происходит разрыв. Появляется нечто неожиданное, странное, чуждое. Затем возникает второе время – время присвоения. Субъект начинает узнавать себя в том, что первоначально переживалось как чужое. Грин прямо говорит о двух временах познания: времени разрыва и времени соединения. После этого он обращается к проблеме интерсубъективности. Здесь его позиция очень характерна. Он признаёт важность современных теорий интерсубъективности, но отказывается противопоставлять её интрапсихическому измерению. Для него аналитическая ситуация всегда содержит оба аспекта одновременно.Пациент говорит другому человеку, но одновременно говорит себе. Аналитик слушает пациента, но становится также частью его внутреннего мира. Поэтому противопоставление внутреннего и внешнего оказывается недостаточным».

Немного несерьезного о том, что любви все возрасты покорны… правда, если мы к ней открыты. Автор текста Славa Cэ Moй пaпа дpaлся, пил и сидeл в тюрьме. Он обeспечил маме шиpoкую псиxoлогическую пpaктику. Когда папа умер, мама так и не смогла изобразить скорбь. Сeйчас, терапевтируя брошенных женщин, мама не впoлне понимает, в чём пpoблема. Вот звoнит пациент Оля. Гoворит: – умиpaю, муж ушёл. Мама поздpaвляет: – Клёво, Оля! Пoeздки, тeaтры, вязание кукол, чёрная магия – весь миp тeперь перед вами! Но Оля хочет мyжа обратно – и всё. Много лет она ограничивала его в eде для его же здopoвья, и в сексе – непонятно зачем. Она мешала играть в компьютер и прививала фортепианные концерты. Заботилась как могла. Он сделал несколько шаoв от обезьяны к человеку, но вдруг свинтил к какой-то Алёне с нoгами на 8 см длиннее. Вопрос: откуда у мужчин эта зацикленнoсть на сантиметpax? Мама скaзала: – Оля. Не спpaшивайте, какую часть в жизни мужчины занимает секс. Спрашивайте, какую часть в сексе мужчины занимает жизнь. Оля пожeлала лечиться на природе. Она потащила маму гулять туда, где paньше выгуливала мужа. Также, она запретила жирную пищу и прописала фортепианные концерты. Мaма на всё пошла из сочувствия к жeнской упёртости. Мама говорила: – Один брак – как дача в Нижнем Хрюкинo. А много браков – как путeшествия по миру. Ещё: – Новый мyж не возникнет, покyда старый не съеxaл. Ещё: – Наше пpoшлoе – как затычка в трубе, полнoй единорогов. Мир полон длинноногих хищниц. Но и Олины 96 сантиметров – не приговор. Подбородки по всему телу были бы хуже. У Оли образование, цвет глаз, квартира с видом на реку. В сумме выходит не меньше метра отличных женских ног. Что за пессимизм? Некоторых женщин на мясо сдавать неудобно, не то, что замуж. И всё равно они как-то проникают в ЗАГС. Каждой Мальвине отдельное Буратино – вот так устроен мир. Оля не хотела других мужей. Израсходовав аргументы, объявила: – На мне венец безбрачия! – На мне тоже! – обрадовалась мама. – Это наш дар! Мы сёстры в венцах! Можем днём ходить в пижамах, питаться сыром, рыбой и оливками. У меня в доме порядок, наведённый ещё в 1993-м! Если бы кто позвал замуж, я бы в обморок упала от ужаса! Так сказала мама и стукнула воображаемой туфлёй по воображаемой трибуне. Оля поверила. Но тут подошёл какой-то пенсионер, спросил: – Надя? – Ну, Надя. – А я Костя! Этот Костя был соседом 40 лет назад, и тогда уже влюбился. Надя состояла в браке с уголовником, и Костя тогда не решился мешать их любви. Зато сейчас рад встрече и хочет жениться. Провидение, добрый рок, всё такое. Надя оттащила жениха в сторону. Говорит: – Костя, у нас сеансы терапии по 12 километров, мне после них замуж почти не хочется. Костя: – Ничего, я дождусь тебя на другом конце тренинга! Главное – мы встретились! И ушёл, счастливый идиот. Всю терапию сломал. Оля заметила, как Надя не упала в обморок, хоть и обещала. И значит, никакая она не сестра по венцу безбрачия. Кругом враньё и подставы. Мама говорит, вчера Оля пыталась огреть трубой новую бабу бывшего мужа. Когда не вышло, поклялась сбить машиной. Это ее южная кровь провоцирует женщин на удивительно красивые поступки. Я говорю: – Мама! Плевать на Олю! Я поведу тебя к венцу! Давай же планировать свадьбу! – Да я Костю этого почти не помню. – говорит мама. – Если и выходить, так за Сергея Палыча. Или за Антона, военного лётчика. В этом году маме исполнится 79. Она практикующий психолог, бегает за троллейбусами. Я многого о ней не знаю, кажется… © Вячеслав Солдатенко (Слава Cэ)

6 июня не стало Джейн Милтон, видного кляйнианского аналитика и бывшего почетного архивиста Melanie Klein Trust. Почитаем вместе «Что такое психоанализ» для Джейн Милтон «Проработка тесным образом связана с другой центральной концепцией психоанализа – гореванием. И горевание, и проработка подразумевают постепенный отказ от любимых, но утраченных людей или идеалов; они предполагают психическую работу и боль, и оба занимают время. Анализ предполагает отказ от желаемых, но нереалистичных представлений о самих себе и моделей взаимоотношений. Старое должно быть оплакано, чтобы мы стали свободны и получили возможность для нового. Мы также должны понять, что не можем стать другими людьми; через анализ мы глубже и полнее становимся самими собой. Страдание – часть человеческого существования, люди развиваются как через успех, так и через потери, конфликты и провалы. Но для тех, в чьей жизни страдание доминирует, чьи внутренние конфликты блокируют развитие, и чьи неудачи повторяются, психоанализ способен видоизменить деструктивные паттерны и предложить возможность большего контроля своей жизни. Как сказал сам Фрейд, когда его спросили, как психоанализ может помочь, если болезнь связана с ранним опытом, который невозможно изменить: «…мы много получим, если преуспеем в превращении ваших истерических мучений в привычное страдание. Вы будете лучше подготовлены к противостоянию страданию, если ваша психическая жизнь будет обращена в сторону здоровья» (Джейн Милтон).

«Мать взрослого сына: когда любовь поглощает…». Идеи любви которая поглощает, отсылают меня к размышлению о том что Рут Стайн назвала «фальшивая любовь и перверсивный пакт» – к идеям перверсии, где ребенок используется по принципу фетишистского объекта, основная характеристика которого, то что он неживой – это вещь. Если мать (отец) имеют первертные черты, ребенок становится игрушкой, отношения с ним не будут строится как с отдельной личностью, а только как с частичным объектом, у которого нет и не может быть своих потребностей, желаний, собственной жизни, кроме как быть объектом наслаждения своей матери. Первертными могут быть и мужчины (отцы) и женщины (матери), но как правило, пишет Эстела Уэллдон, если у мужчин первертные действия направлены на внешний частичный объект, то у женщины, часто, против себя – своего тела или против объектов, которые матери рассматривают как собственные творения, а это конечно дети «мой ребенок, что хочу то и делаю», именно поэтому, к большому сожалению, «материнство становится подходящим средством реализации первертного поведения» (Э. Уэллдон). Эстела Уэллдон в книге «Игры с динамитом. Индивидуальный подход к психоаналитическому пониманию перверсий, насилия и преступности» отмечает, что рождение ребенка для первертной матери иногда становится единственным способом понять и выразить собственные эмоциональные потребности, которые прежде не были ею осознаны и не адресовались кому бы то ни было. Такие женщины колеблются между восприятием своих детей либо в качестве здоровой части себя, либо в качестве недооцененных зеркальных отражений самих себя. Первертная мать ощущает своего ребёнка как часть себя, с которой она никогда не расстанется, и не позволит ему развить свою собственную гендерную идентичность, уже не говоря о достижении индивидуации, поэтому как еще пишет Рут Стайн, пишет «перверсия – это прибежище, позволяющее маскировать ненависть и подозрение под возбуждение и (фальшивую) любовь … перверсия – это специфическая матрица отношений, сексуализованный, параноидный, симбиотический, грандиозный пакт, негласный контракт, подписанный против реальности». Этот пакт учрежден в перверсивном режиме соблазнения, щекотания, сексуализованного удовольствия и опьяняющего (intoxicating) чувства власти», т.е., дорогие друзья, возвращаясь к комментарию, об который мы размышляем, мать, которая поглощает взрослого сына или дочь, это совсем не про любовь, но что умеют делать первертные матери (родители), то это мастерски придавать всему что угодно форму любви, там где ее нет; подменять все что угодно любовью, Рут Стайн приводит пример «повествователь у Марселя Пруста рассказывает, как мать ласково улыбнулась, когда он в гневе и полный ненависти к ней разбил ее любимую вазу, – и сказала, что это событие останется в памяти как знак его глубокой любви к ней и их вечных уз. Яростный, злобный акт ненависти таким образом одним махом был успешно перефразирован в жест любовного альянса». Из печального. Ребенок или даже взрослый сын или дочь не могут (или не всегда могут) самостоятельно распознать, что были объектами первертного использования, и будут навязчиво воспроизводить травматичный опыт в компульсивных, деструктивных, чаще сексуализированных формах в своей жизни «они будут продолжать маскировать катастрофическое событие брошенности или утопления, изначальное насилие, которое обеззвучило вопль, превратив его в контр-фобическое отрицание и псевдо-живость» (Р. Стайн). Из оптимистично. В анализе, пишет, Рут Стайн эти типы отношений могут быть воскрешены в более безопасной переносно-контрпереносной матрице, но уже поменявшись ролями – роль обольщающего, развращающего родителя будет играть анализанд, а роль растерянного, обманутого и одураченного, возбужденного и устыженного ребенка достанется аналитику. Анализанд будет воспроизводить, то, что ему хорошо знакомо «перверсивный пакт», но уже с аналитиком, а значит появляется шанс проработать.

Интересно «про сновидения», продолжение   Отрывок из практики Т. Огдена из его новой книги «Это искусство психоанализа: сновидеть неприснившиеся сны и прерванные крики», записала случай коллега Юлия Гордецкая.   «Когда я (Т. Огден) комментировал что-либо или задавал вопросы на ранних стадиях этого анализа, пациентка вздрагивала точно так же, как тогда в приемной при нашей первой встрече. Я не обсуждал с ней эти реакции и быстро научился почти ничего не говорить во время сессий. Даже звук того, как я шевелился в кресле, переживался пациенткой так, словно я дал ей пощечину.   Чтобы г-жа Р могла выносить мое присутствие, я должен был оставаться как можно более тихим и незаметным. Ощущая мою неподвижность (за исключением звука и ритма моего дыхания), пациентка в ходе первых сессий заметно расслабилась и в течение нескольких недель после этого совсем перестала говорить на наших встречах. Я не воспринимал эту необходимость сохранять тишину как результат тиранического правила пациентки; скорее, пребывание с ней напомнило мне о том, как я сидел в спальне младшего сына, когда ему было три года и он ворочался в постели, пытаясь заснуть после того, как его разбудил ночной кошмар.   Я не чувствовал себя утомленным г-жой Р. (или моим сыном), наоборот, я ощущал, что мое присутствие подобно успокаивающему бальзаму, нанесенному на место ожога. Во время длительного молчания с пациенткой я вспомнил, что, когда моему сыну удалось расслабиться и провалиться в сон, ритм его дыхания стал сливаться с моим. В полудремотном состоянии в одну из ночей, когда я сидел с ним, мне снились сны, в которых моя жена и дети исчезали. Сны ощущались настолько реальными, что, когда я просыпался, мне требовалось время, чтобы осознать, что это были всего лишь сны.   Оглядываясь назад, я думаю, что в те ночи с сыном я бессознательно становился с ним единым целым - физически и психологически: я дышал в ритме его дыхания и сновидел его страхи. Часы, проведенные у его кровати, остались в моей памяти как тревожные и нежные переживания. В сессии с г-жой Р., когда я вспомнил тот период, проведенный рядом с сыном, мне на ум пришла строка из стихотворения Шеймаса Хини: «Никогда в жизни мы больше не были так близки». Я чувствовал, что пациентке нужно от меня то же, что было нужно моему совсем маленькому сыну. И я был готов позволить ей использовать меня таким образом, когда она рискнула опереться на меня на столь глубоком уровне. В reverie, в котором переплелись мои мысли о сыне и строка из стихотворения Хини, я предсознательно говорил сам с собой об опыте бескорыстного холдинга, в котором нуждалась г-жа Р. И этот опыт был столь же физическим (для меня и, я надеюсь, для нее), сколь и психологическим».

Интересно «про сновидения», продолжение темы Сегодня немного о сновидениях через призму психоаналитика Томаса Огдена, который в своей новой книге  «Это искусство психоанализа: сновидеть неприснившиеся сны и прерванные крики» предлагает взгляд на сновидение и процесс психоанализа – как искусство сновидения наяву, где фокусом становится совместное превращение невыносимого эмоционального опыта в мыслимые, переносимые и соответственно переживаемые образы и мышление.   «Человек обращается к психоаналитику, потому что испытывает эмоциональную боль, которую он сам того не ведая, либо не способен сновидеть (то есть не способен выполнять бессознательную психологическую работу) либо настолько обеспокоен тем, что ему снится, что его сновидения прерываются. В той степени, в которой человек не может сновидеть свой эмоциональный опыт, он не способен измениться, вырасти или стать каким-то иным, отличным от того, кем он был раньше. Пациент и аналитик в рамках психоаналитической ситуации участвуют в эксперименте, направленном на создание условий в которых анализант (при участии аналитика) становится более способным сновидеть свои не приснившиеся и прерванные сны», то есть по сути учится лучше развивать способность переваривать по Биону сырой чувственный опыт, который иногда остается только на уровне восприятия, но никогда не становится опытом душевным, присвоенным, он может оставаться тем опытом который есть у нас у всех с  младенчества (или очень раннего периода), когда воспринимать мы могли, а прорабатывать нет. В итоге он (этот непереваренный опыт) как кот Шредингера, который находится в двух состояниях одновременно – он и есть, и его нет… но мы же знаем, что он может дать о себе знать в самые неподходящее время актуализируя трудный опыт здесь и сейчас.   Что должно происходит в кабинете с точки зрения Огдена: «Сновидения пациента и аналитика являются и их собственными сновидениями (и reverie), и сновидениями третьего субъекта, который одновременно является и каждым из них, и ни одним из них. Аналитик, участвуя в сно-видении неприснившихся и прерванных снов пациента, узнает пациента таким образом и на такой глубине, что это может позволить ему сказать пациенту нечто истинное, отражающее сознательный и бессознательный эмоциональный опыт, возникающий в аналитических отношениях в данный момент. То, что говорит аналитик, должно быть сказано таким образом, чтобы это могло быть использовано пациентом в целях сознательной и без сознательной психологической работы, то есть для сно-видения своего собственного опыта и тем самым более полного сно-творения себя в жизни». Если в строке поиска на канале набрать слово сновидения, то можно почитать еще много интересного про сновидения и важную работу сновидения, а мы ниже почитаем отрывок из клинической практики Томаса Огдена про работу сно-видения.

Начало выше #отношениявпаре Важный текст Аурелии Ивановны Коротецкой о трагедия Орфея – трагедии остановившегося времени и «драмы психики, неспособной принять превращение утраты во внутренне усвоенное прошлое». Орфей «больше не способен инвестировать будущее. После окончательной утраты Эвридики он отвергает другие связи, других женщин, другие объекты любви. Его либидо остаётся фиксированным на утраченном объекте. Но объект, который невозможно ни вернуть, ни отпустить, становится мёртвым центром психической жизни. Грин сказал бы, что психика начинает организовываться вокруг негативного: не вокруг живого присутствия, а вокруг отсутствия, которое невозможно переработать. С этой точки зрения смерть Орфея неизбежна. Его разрывают менады – фигуры дионисийской витальности, телесности и циркуляции влечений. Орфей больше не принадлежит миру живых, потому что остаётся пленником погребальной временности. Он больше не способен преобразовывать желание; он лишь сохраняет верность утраченному объекту. И, возможно, один из самых тревожных образов всего мифа – это голова Орфея, продолжающая петь после смерти. Голос сохраняется, но тело исчезло. Желание продолжает существовать, но уже вне живого обмена с объектом. Это почти образ психики, которая больше не может жить во времени, а лишь бесконечно повторяет эхо утраты. Именно поэтому миф об Орфее так глубоко отзывается в психоанализе. Он показывает, что психическая жизнь зависит не от уничтожения отсутствия, а от способности выдерживать его, не разрушая связь с объектом. Любить – значит не удерживать объект неизменным и вечно присутствующим, а уметь перенести его превращение в память, во внутренний след, в историю. В конечном счёте Орфей теряет Эвридику не потому, что оборачивается. Он оборачивается потому, что так и не смог психически её утратить». #работагоря

Только партнер за дверь, не прошло и часа, вы звоните, пишите партнеру, он не отвечает 2 минуты, 3, 5 – мучительная тревога, паника, смертельная обида, ощущение отвержения… 30 минут – это уже катастрофа, мир остановился, ощущение собственного несуществования, полный разрыв связи, партнера в лучшем случае в блок. Кому-то знакомо? #отношениявпаре Почему так происходит и причем тут миф об Орфее? Если коротко – это неспособность выдержать временное отсутствие объекта; неспособность пребывать в ожидании; есть только реальный объект, но нет внутреннего (устойчивого внутреннего), соответственно связь тут же прерывается, как только объект исчезает из поля зрения (или не отвечает мгновенно) так как с ним нужно постоянно поддерживать реальную связь. Осмысление мифа об Орфее через психоаналитическую перспективу Андре Грина показывает нам историю невозможности вынести время разлуки, поддерживать непрерывность душевной связи с другим, когда его нет в поле зрения, в поле досягаемости через буквально прикосновение. И это проблема и трудность многих отношений в парах сегодня. Важный текст Аурелии Ивановны Коротецкой о «драме психики, неспособной принять превращение утраты во внутренне усвоенное прошлое». «После смерти Эвридики Орфей отвергает то, чего требует всякая психическая работа горя: признание необратимости. Он не может принять, что любимый объект должен перестать существовать как непосредственное присутствие, чтобы продолжать существовать как внутренний объект. Именно поэтому он спускается в Аид. Его нисхождение – это не просто путешествие в мир мёртвых, а бунт против самого времени. Орфей пытается уничтожить дистанцию между прошлым и настоящим, между жизнью и смертью, между желанием и пределом. В логике Грина можно сказать, что Орфей отказывается от процесса историзации. Он не способен превратить утрату в психический опыт, поддающийся репрезентации. Эвридика не становится воспоминанием; она остаётся отсутствующим присутствием, продолжающим организовывать всю либидинальную экономику. Поэтому его психика больше не течёт во времени, а начинает вращаться вокруг одного-единственного момента: исчезновения объекта. Условие, поставленное Аидом, имеет чрезвычайно важное метапсихологическое значение: Орфей не должен оборачиваться, чтобы посмотреть на Эвридику, пока полностью не выйдет из подземного мира. Этот запрет касается не только недоверия или искушения; он касается способности выдерживать временное отсутствие объекта. Не оборачиваться – значит уметь переносить промежуток, паузу, время между желанием и удовлетворением. Это значит принять, что объект не может быть немедленно и полностью присвоен. Но Орфей не способен выдержать этот промежуток. Он оборачивается, потому что его психика не может вынести разлуку без уверенности в присутствии. В этот момент время рушится. Эвридика исчезает во второй раз, и эта вторая утрата гораздо разрушительнее первой, потому что несёт в себе отпечаток повторения. Здесь миф становится почти идеальной иллюстрацией навязчивого повторения, описанного Фрейдом и переосмысленного Грином. Орфей повторяет не потому, что слишком хорошо помнит, а потому, что не может превратить утрату в живую память. Он вновь переживает момент исчезновения, потому что объект не был достаточно символизирован, чтобы стать прошлым. В этом смысле трагедия Орфея – это трагедия остановившегося времени». Окончание ниже. #работагоря