Nomica Chronica | Юридическая летопись

Сегодня отмечает свой день рождения доктор юридических наук, профессор Александр Евгеньевич Кирпичев. Редакция журнала поздравляет Александра Евгеньевича и желает ему научных и творческих успехов! В честь праздника публикуем тезисы докторской диссертации Александра Евгеньевича

С.Н. БРАТУСЬ О СУДЕБНОЙ ПРАКТИКЕ   Прежде всего надо определить содержание понятия «судебная практика». Что считать судебной практикой? Можно ли судебную практику отождествлять с судебной деятельностью, с осуществлением судом всех возложенных на него функций? Полагаем, что нельзя. Судебная практика уже судебной деятельности, ее часть. Более того, далеко не все решения входят в содержание понятия судебной практики, хотя эти решения — акты судебной деятельности. Не все решения (определения и постановления), которые включались и включаются в указатели материалов судебной практики, публикуемые в «Бюллетене Верховного Суда СССР», составляют судебную практику. Откроем, например, указатель, опубликованный в названном «Бюллетене» в 1959 году (№4) и охватывающий постановления Пленума Верховного Суда СССР и его коллегий по отдельным делам за период с 1942 по 1956 гг. Назовем некоторые заголовки, отражающие суть определений Судебной коллегии по гражданским делам, которые включены в раздел «Вопросы гражданского права»: «Собственник вправе требовать выселения из дома лиц, занявших жилую площадь без его ведома и согласия» (дело Грабовской, 1956 год); «Бесхозяйным имуществом может быть признано лишь такое имущество, которое не имеет собственника или собственник которого неизвестен» (дело Акопян, 1952 год; дело Кущенко, 1953 год); «В случае недействительности договора, как совершенного недееспособным лицом, каждая из сторон обязана возвратить все полученное по Договору» (Дело Гребенниковой, 1956 год) и др. Это лишь отдельные примеры из множества определений Судебной коллегии по гражданским делам, свидетельствующие о том, что приведенные выше заголовки являются лишь напоминанием судебным органам, вынесшим неправильные решения, о законах, которыми им следовало руководствоваться при рассмотрении соответствующих гражданских дел. В силу тех или иных причин эти совершенно ясные и исчерпывающие указания закона игнорировались судами или неправильно ими применялись: то ли в силу их неосведомленности, то ли вследствие непонимания закона или неумения его применить. Можно и на более свежих примерах — определениях Коллегии или постановлениях Пленума Верховного Суда СССР по отдельным делам, основанных на применении нового гражданского законодательства — Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик и ГК союзных республик, — показать, что и в настоящее время такие указания, воспроизводящие содержание закона, даются судам. Повторениями норм, являются, например, указания, следующим образом сформулированные в заголовке перед постановлением: «Право общей долевой собственности государства и гражданина может быть прекращено путем передачи имущества гражданину со взысканием с него стоимости доли имущества, принадлежащей государству». «Расторжение договора найма жилого помещения по мотивам того, что наниматель имеет на праве личной собственности дом в другом населенном пункте действующим законодательством не предусмотрено». Судебная практика появляется лишь тогда, когда возникает необходимость в разъяснении смысла закона в связи с рассмотрением и разрешением в судебном порядке гражданско-правового спора. Такое разъяснение смысла закона характерно для значительного числа постановлений Пленума Верховного Суда СССР, определений Судебной коллегии по гражданским делам. В этих случаях можно утверждать, что указанные судебные инстанции познают закон, раскрывают его смысл и содержание, показывают, как его надо применять. Эти постановления и определения можно назвать разъяснительными; они не создают новых правоположений, конкретизирующих разъясняемые нормы. Но в этих разъяснениях делаются необходимые логические выводы, раскрывающие содержание закона, прямо и непосредственно не сформулированные expressis verbis в этом законе. Такие разъяснения имеют большое значение для нижестоящих судебных инстанций. Будучи обязательными для данного конкретного дела, они служат образцом (если сделаны правильно) для решения аналогичных дел. Их влияние на практику судов основывается не на авторитете силы, а на силе авторитета.

Публикуем интервью с Булатом Венеровичем Назмутдиновым, директором программы «Юриспруденция: междисциплинарные исследования» РАНХиГС. Тема - междисциплинарный подход в праве: от философии к цифре. Отвечая на вопросы редакции журнала "Юридическая Летопись", Булат Венерович рассматривает исторические этапы и современные контуры взаимодействия права с другими науками.

Рассмотрим теперь защиту привилегий, например привилегии работодателя давать характеристику работнику, которая может содержать клевету. Выгоду от тайной характеристики получит следующий, а не текущий работодатель, и первому будет трудно компенсировать второго. Хотя он мог бы в принципе обещать возместить второму любые убытки и ущерб, которые могли возникнуть при судебном преследовании за клевету, выгоды слишком невелики, чтобы оправдать подобные соглашения. Ответ права заключается в экстернализации некоторых издержек, связанных с выдачей характеристики, чтобы побудить предоставление будущему работодателю внешней выгоды. Привилегия не является абсолютной; она утрачивается, если работодатель, выдавший характеристику работнику, знал о том, что она содержит ложную критику в отношении работника. В этом случае нет внешней выгоды (почему?), поэтому нет причин допускать экстернализацию издержек. Но правдивые сведения дают абсолютное освобождение от ответственности, поскольку существует внешняя выгода даже в том случае, если ответчик полагал, что он лжет. Наконец, рассмотрим проблему ответственности за перепечатку клеветнического материала. Если газета публикует клеветническую статью и другая газета просто излагает содержание этой статьи (возможно, предваряя его фразой «газета... Times сообщает, что...»), должна ли вторая газета нести ответственность или же только первая? Ответственность должны нести обе; это разумный результат с точки зрения как права, так и экономики. Если бы издатели, воспроизводящие чужие материалы, не несли ответственности, то каждая газета отказывалась бы первой напечатать спорную статью, которая могла бы привести к судебному иску за клевету. Каждая газета стремилась бы оказаться по возможности второй, чтобы избежать издержек судебного разбирательства и при этом опубликовать материал быстрее остальных. Если бы все редакторы газет думали так, могла бы быть существенная задержка с публикацией спорных статей. Если же как первоначальный издатель, так и все перепечатавшие ответственны за любую клевету в первоначальной статье, то отсутствуют какие-либо стимулы к задержке публикации; в результате новости выходят быстрее. Даже если не допускается взаимодействие между виновниками причинения ущерба, ожидаемые санкции к первоначальному издателю будут меньше и стимул к опубликованию материала первым сильнее, чем в системе, в которой перепечатавшие не несут ответственности. Цит.: Познер Р. А, Экономический анализ права : В 2-х т. /Пер. с англ, под ред. В. Л. Тамбовцева. СПб. : Экономическая школа, 2004. Т. 1. С. 288-290.

РИЧАРД ПОЗНЕР О КЛЕВЕТЕ Клевета как причинение ущерба содержит в себе элементы преднамеренности, небрежности и строгой ответственности. Обычно классифицируемая как преднамеренное правонарушение, так как письменное или устное критическое высказывание о ком-либо является сознательным актом, она имеет сильный привкус строгой ответственности, как в правиле, согласно которому от ответственности не освобождает тот факт, что ответчик мог предпринять разумные усилия для того, чтобы избежать оклеветания истца. В деле Jones v. E. Hulton & Co. автор вымышленного газетного рассказа случайно дал одному из персонажей имя реального человека, Артемуса Джонса, который подал в суд за клевету и выиграл процесс, доказав, что его соседи думали, что рассказ был написан о нем. Джонс ничего не мог предпринять, чтобы избежать ущерба, и даже в случае, если бы газета была осторожной, написание вымышленной истории, выглядящей как правда, не является настолько ценным видом деятельности, чтобы ущерб нельзя было предотвратить с разумными издержками изменением этой деятельности. Кроме того, инцидент содержал элемент безрассудства. Подобно субъекту, стреляющему по окнам дома, который он считает незаселенным, и случайно убивающему оказавшегося там человека, газета отрицательно высказывалась о человеке, которого она считала несуществующим, но некто, обладающий именем и некоторыми свойствами вымышленного персонажа, мог попасть под удар и действительно попал. Но распространитель газеты не должен был нести ответственность перед Джонсом, если только он не проявил небрежность, не обнаружив клевету; это имеет смысл, поскольку трудно определить, какое изменение объема деятельности было бы оптимальным для распространителя. В правовом регулировании клеветы есть два загадочных исключения, которые можно объяснить с экономической точки зрения. Первое состоит в том, что групповая клевета (например, высказывание «Все доктора — шарлатаны») не является основанием для судебного преследования. Маловероятно, что клевета нанесет вред членам группы, поскольку отказ от целого рынка обойдется намного дороже, чем отказ от услуг конкретного индивида. Если бы клеветническое высказывание звучало как «Доктор Джонс — шарлатан», то пациенты доктора Джонса могли бы легко перейти к другим врачам. Но что делать пациентам, если все врачи — шарлатаны? Они вполне могут остаться со старым знакомым Джонсом, которого они по крайней мере знают. Второе правило, странным образом связанное с первым, состоит в том, что вы не можете оклеветать умершего. Клевета наносит ущерб репутации, а репутация, как мы видели при обсуждении посягательства на частную жизнь в главе 3, является основным фактором, побуждающим других людей к участию в рыночных или нерыночных трансакциях с вами. Таким образом, если вы умерли, а значит прекратили участвовать в трансакциях, прекратился и ущерб. Он столь же ничтожен, как и ущерб, который получил некто от потери способности выполнять работу, которую он потерял бы в любом случае. Но если клевета гласит, что умерший страдал наследственным заболеванием, неблагоприятные последствия не прекращаются с его смертью и право признает исключение в таких случаях. Право относится к письменной клевете (пасквиль) более строго, чем к устной (злословие). Издержки предотвращения клеветы при письменной коммуникации ниже, чем при устной. Письменное изложение мыслей является более осознанной деятельностью; обычно есть время, чтобы оценить возможное влияние чьих-либо слов, которого (времени) часто нет при устном высказывании. Таким образом, меньше опасность, что ответственность за клевету будет сдерживать социально значимые коммуникации, осуществляемые в письменной форме, чем опасность того, что она будет сдерживать устные коммуникации. Это подразумевает — и многие юристы поддерживают данную позицию, — что речь на радио или телевидении, прочитанная по заранее написанному тексту, а не произнесенная спонтанно, должна классифицироваться как пасквиль, а не как злословие. (Что если речь произносится по заметкам, написанным непосредственно перед моментом ее произнесения?)

Сегодня отмечает свой день рождения доктор юридических наук, профессор Дмитрий Вадимович Дождев. Редакция журнала поздравляет Дмитрия Вадимовича и желает ему научных и творческих успехов! В честь праздника публикуем цитаты Дмитрия Вадимовича.

Большинство известных русских дореволюционных цивилистов были членами партии крупной буржуазии—кадетской партии. Одни из них при этом были близки ^общефилософскому и особенно «нравственному» идеализму и проповедывали в той или иной форме «возрождение естественного права», одновременно с проповедью твердой законности и определенности права. Это надо сказать о Покровском; это относится и к Петражицкому*, который впрочем в философии был сторонником эмпириокритицизма. Другие держались «практически-догматического» направления, отрицали «естественное право», объявляли себя позитивистами и в философии и в правоведении (Шершеневич, Винавер). Третьи претендовали на «социологическое изучение гражданского права» (Муромцев, Гамбаров и др.). *Характерным для Петражицкого является стремление подчеркнуть первенство «народнохозяйственного» интереса (читай обще классового интереса буржуазии и интересов финансовой олигархии) над интересом «частнохозяйственным» (т. е. интересом «неорганизованного» среднего буржуа). К числу черт, характерных для него как выразителя интересов крупного активного капитала, принадлежало отрицательное отношение к излюбленным требованиям рантье (например к требованиям защиты «неимущественного интереса» вроде защищавшегося Покровским права отказываться от комнаты и фиакра под № 13). Типичным для Петражицкого было также стремление поставить законодательство на «научно-политическую» почву, что должно было иметь якобы конечным результатом постепенное «внедрение действенной любви в отношениях между людьми».

С. И. РАЕВИЧ ИМПЕРИАЛИЗМ ДОВОЕННОГО ПЕРИОДА В начале XX в. ряд писателей, выполняющих социальный заказ финансовой олигархии и пытающихся привлечь сравнительно широкие круги мелкой буржуазии и интеллигенции «социальными» лозунгами, идут дальше. Французский юрист Дюги провозглашает, что развитие права ушло со времени Наполеонова кодекса далеко вперед по пути преодоления индивидуализма; что «индивид и коллектив обладают теперь не правами, а лишь обязанностями», основанными на «взаимозависимости людей». Он пытается обосновать взгляд на право собственности как на «социальную функцию». Вот что читаем мы у него по этому вопросу: «Какую экономическую потребность должен был удовлетворить, говоря вообще, юридический институт собственности? Она очень проста и возникает в каждом обществе; это есть потребность предназначать определенные блага для известных общественных целей и тем самым потребность социально защищать и гарантировать это назначение. Для этого потребны две вещи: надо, во-первых, чтобы вообще всякий акт, совершенный в соответствии с одной из этих целей, получил санкцию; во-вторых, необходимо, чтобы все действия, им противные, социально подавлялись». Если Дюги пришел к отрицанию понятия субъективного права, то Шварц предложил отказаться и от понятия субъекта права. Что эта его теория идет в основном в том же направлении, в каком и теория Дюги, видно например из следующего рассуждения: «Личные цели А. признаются заслуживающими правовой охраны не потому, что они— цели А., как личности, как самостоятельного субъекта прав, а по той причине, что они считаются необходимыми целями всего общежития... Вследствие этого современное правоведение поступило бы правильно, если бы выбросило из системы своих понятий понятие субъекта права и заменило бы его понятием «правовой цели». Теории Дюги и Шварца имели своей целью замазать реальные противоречия капитализма, освятить якобы новый высший общественный строй, к которому мирным путем на почве развития гражданского права эволюционирует современный капитализм. Еще более явственно та же тенденция проявляется в работах, посвященных вопросам договорно-обязательственного права. Германский писатель Ниппердей и ряд других авторов занимаются исследованием «принуждения к заключению договора» и «продиктованных договоров» в области торговых отношений. Другие дают ту же постановку проблемы применительно к трудовым договорам, смазывая однако классовое существо вопроса тем, что принуждение по отношению к рабочему осуществляют по их словам не столько капитал, сколько... профсоюз, арбитраж, общественные организации и т. п. Характерная для империализма тенденция к насилию и реакции вполне откровенно выражена в следующей формулировке французского профессора Салейля, относящейся к так называемым договорам присоединения (contrats d’ahesions). «Что осталось в этих актах от договорных соглашений? В действительности, здесь имеется выражение частного авторитета (даже веление частного лица)». В России в последней четверти XIX и в начале XX в. /выдвинулось несколько получивших широкую известность писателей по гражданскому праву, выражавших специфические вожделения русской буржуазии и мелкобуржуазной интеллигенции. Наиболее реакционным из них был клерикал и абсолютист Победоносцев, сперва профессор гражданского права (автор трехтомного курса), а позже оберпрокурор Синода и влиятельнейший министр Александра III.