Олег Чирков / Открытый гештальт

🎼 Желание как мелодия. Откуда берется желание? Обычно мы задаём этот вопрос так, будто желание уже где-то находится внутри нас, а наша задача — его обнаружить. Но если посмотреть на желание из полевой перспективы, сама постановка вопроса немного меняется. В поле нет жёсткой границы между человеком и тем, что его окружает. То, что происходит «во мне», постоянно связано с тем, что происходит между мной и другими, с ситуацией, в которой я нахожусь, с отношениями, языком, культурой, историей. Мы не сначала существуем отдельно, а потом вступаем в контакт с миром. Мы всё время становимся собой в этом контакте. Поэтому желание может возникать примерно так же, как возникает мелодия во взаимодействии нескольких инструментов. Её нельзя обнаружить внутри одного из них. Она появляется из их отношения друг к другу — и при этом становится чем-то новым. Это и есть, пожалуй, один из смыслов эмерджентности: целое приобретает свойства, которых не было у отдельных частей. Встреча с другим человеком тогда может сделать гораздо больше, чем просто показать мне уже существующее желание. В самой встрече иногда возникает такое, чего прежде не было ни во мне, ни в другом. Новый интерес. Новая возможность. Неожиданное направление жизни. Даже новая версия самого себя. И здесь принцип недвойственности приобретает вполне практический смысл. Моё и чужое, внутреннее и внешнее, человек и среда продолжают различаться, но перестают мыслиться как полностью независимые друг от друга сущности. Они образуют единую динамику, в которой постоянно что-то возникает. Тогда вопрос «чего я хочу?» можно дополнить другим: «Как возникает моё желание?» Мне кажется, для осознавания себя это интересный сдвиг. Иногда мы пытаемся найти желание внутри, при этом интересно посмотреть и на то, насколько разные желания возникают в отношениях с разными людьми. И, возможно, именно поэтому некоторые важные вещи в жизни приходят к нам не как найденные ответы, а как нечто, чего раньше даже не было в нашем поле возможностей, пока не появляется определенный человек, новые обстоятельства жизни, сдвиг парадигмы, изменение отношения. С этой точки я и подошёл к одной из самых известных лакановских формул — «ne pas céder sur son désir». В статье «Не уступать в своём желании» → я попробовал посмотреть, что происходит с этой формулой, если перестать понимать желание как нечто исключительно «моё» и увидеть его в пространстве отношений и встречи с Другим.

Мы привыкли искать причины своих переживаний в событиях, отношениях или собственном характере. Но иногда тревога усиливается вовсе не потому, что происходит что-то странное. Часто тревожность становится громче, когда человек давно не ел, плохо спит, живет в постоянном напряжении или слишком долго остается один. Есть простое правило HALT: голодный, злой, одинокий, уставший — в этих состояниях нервная система становится менее устойчивой. Нам сложнее выдерживать неопределенность, регулировать эмоции, сопротивляться импульсам и сохранять внутреннее равновесие. Поэтому забота о себе — не роскошь, а базовый способ не доводить свою психику до состояния, в котором она начинает видеть угрозу там, где еще вчера ее не было. Но, это только начало, фундамент. Даже понимая, что происходит, многие продолжают жить так, словно обязаны справляться с любыми нагрузками. Игнорируют усталость, обесценивают собственные пределы, стыдятся своей уязвимости. Они воспринимают особенности своей нервной системы как личный недостаток, который нужно преодолеть. За этим часто стоит убеждение, что зрелость означает стать человеком, который должен справляться со всем, как будто он универсальный солдат, не имеющий ни своей индивидуальности, ни особенно трудных моментов, ни ограничений.  Но мы все разные, и различия могут сильно влиять на способность переносить стресс, боль, неопределенность, одиночество или отсутствие удовольствия. Кто-то быстрее истощается. Кто-то особенно чувствителен к зависимости. Кто-то с детства живет с более тревожной нервной системой. Какой бы ни была их природа, именно с этой психикой нам предстоит прожить всю жизнь. Понять себя — значит узнать не только свою историю, но и собственную природу. И это скорее не внешнее знание, а узнавание себя во всей полноте, постепенно освобождающее от бесконечной войны с собой. Вместо попыток стать человеком с другой нервной системой мы учимся жить с той, которая есть. Часто этому мешают способы защиты, которые когда-то помогли нам выжить. Они учили не чувствовать усталость, не признавать ограничения, постоянно требовать от себя большего. Возможно, именно благодаря им мы многого добились. Но со временем они начинают работать против нас, превращая внутреннюю требовательность в безжалостность прежде всего к самому себе. И кажется, что сочувствие к себе возникает когда мы начинаем замечать и признавать свою уязвимость. Во-многом это действительно так, но есть и обратная — именно сочувственное внимание позволяет увидеть себя достаточно ясно. И тогда забота о себе перестает быть техникой повышения эффективности или способом улучшить настроение. Она становится формой уважения к собственной жизни — той единственной, которая нам дана. Но иногда за этой бесконечной требовательностью к себе скрывается не дисциплина и даже не стремление к развитию. Гораздо глубже может жить хроническое переживание собственной недостаточности, ощущение, что с тобой изначально что-то не так и потому нужно все время становиться лучше, сильнее, успешнее, чтобы наконец заслужить право быть собой. Пожалуй, именно с этим психотерапия чаще всего и работает. Не для того, чтобы однажды полностью избавиться от этого чувства, а чтобы научиться замечать его, выдерживать и не позволять ему полностью определять свою жизнь. Постепенно что-то очень глубоко расслабляется. И тогда человек перестает только приспосабливаться к миру. Появляется возможность выстраивать свой собственный способ жить, работать, любить, быть с другими. И удивительным образом мир начинает откликаться на это не только требованиями. Обнаруживается место и для уважения, признания, искреннего интереса к тому, кто ты есть. Не всегда, не со всеми, не постоянно. Но однажды пережив такой способ быть в мире, мы начинаем писать свою жизнь иначе. Здесь мне вспоминаются слова Антона Павловича Чехова в письме своему брату: «Не зализывай, не шлифуй, а будь неуклюж и дерзок».

Близость — это встреча, в которой оживают новые версии каждого из нас Мы часто ищем человека, с которым, как нам кажется, будет хорошо, пытаясь заранее понять, насколько мы совместимы и подходит ли он к той жизни, которую мы уже представили. Но в реальности всё происходит иначе. Мы сталкиваемся, идеализируем, а потом пытаемся подогнать друг друга под свои ожидания. Не замечая, что между нами, с первых мгновений, возникает нечто третье — пространство, в котором мы начинаем по-новому говорить, думать, дышать. Пространство, которое предлагает нечто большее — шанс чуть глубже освоить себя, сталкиваясь с разными гранями своих проявлений. В это поле отношений мы приносим свою историю, страхи, привычные способы любить и защищаться. Но оно неизбежно меняет нас в ответ, прежде всего через соприкосновение с иным в Другом. Рядом с одним человеком затихает то, что долго было в напряжении. С другим просыпается смелость, о которой мы не подозревали. С кем-то мы наконец нарушаем многолетнее молчание, а где-то на поверхность выходят тревоги, которые долго оставались скрытыми. Каждый союз — это многослойное зеркало, в котором мы вдруг обнаруживаем свои неизвестные, непроявленные, а порой и тщательно спрятанные стороны. Трудности начинаются, когда мы пугаемся этой новизны и пытаемся удержать наиболее безопасную форму связи. Но близость — это не объект, который можно изучить и настроить. Это живой процесс со своим ритмом, в котором продолжают раскрываться — по-разному и часто асимметрично — оба человека. Настоящая связь углубляется не тогда, когда мы всё знаем друг о друге, а когда остаемся заинтригованы и внимательны к тому живому, что возникает между нами и меняет каждого, по-своему. Из такой Встречи невозможно выйти прежними. Любовь не просто соединяет двоих — она будит в нас тех, кто никогда бы не проявился так в одиночестве. Но какой смысл придать этим рождающимся версиям себя и как распорядиться этим опытом — каждый выбирает сам. — Если вам близок такой взгляд на отношения, про мой подход к парной терапии можно прочитать здесь →

Мы ждём перемен. Но что если ожидание — не просто время до начала настоящей жизни? К ожиданию можно относиться не только как к томлению или вынужденной паузе. Мы можем попробовать сделать его пространством внимания, где всматриваемся: что требует времени, что требует действий — и каких именно; а что, возможно, стоит отпустить. Думаю, важно научиться жить с ожиданием, но не отдавать ему всю свою жизнь. В том числе и потому, что прямо сейчас мы тоже живем. И повторов не будет. Мои неокончательные размышления в новой статье «Ожидание» →

Одно из важных слов в моём терапевтическом словаре — забота. Очень понятное слово. Возможно, поэтому мы редко останавливаемся и спрашиваем себя: а что именно мы в него вкладываем? Причём интересно, что смысл здесь лучше употреблять во множественном числе. Потому что забота оказывается гораздо больше, чем просто поддержка, внимание или желание сделать другому хорошо. Когда речь заходит о близких отношениях, забота часто оказывается одним из первых ожиданий от партнёра. «Мне важно, чтобы обо мне заботились». И это действительно важно. Но в работе с парами я часто вижу другую сторону этого вопроса: насколько сложно бывает человеку самому быть в заботливом отношении к себе. Замечать себя. Понимать свои ограничения. Не требовать от себя невозможного. Знать, что для него действительно важно. И тогда незаметно возникает ситуация, когда Другой становится ответственным за то, что мы сами пока не умеем себе дать. В этом нет чего-то неправильного. Наверное, это одна из самых человеческих трудностей. Мы узнаём себя не только внутри себя, но и через отношения с другими. Не случайно Лакан говорил, что любовь — это дар того, чего у нас нет, тому, кто об этом не просит. Но, возможно, зрелая забота начинается не с того, что другой наконец становится тем, кто может закрыть все наши нехватки. А с постепенной способностью быть рядом с собой — и из этого места встречаться с другим человеком. Потому что тогда забота перестаёт быть требованием или ожиданием. Она становится чем-то, что можно разделять. И это совсем не означает, что нам больше никто не нужен. Нет ничего более человеческого, чем радость от того, что в момент усталости, боли или невозможности справиться другой человек может просто быть рядом и позаботиться о нас. Это не слабость и не зависимость. Это тоже часть заботы. В статье «Забота»→ я размышляю о неочевидных связях, которые скрываются за разными слоями этого слова — и почему настоящая забота иногда не только утешает, но и помогает встретиться с тем, от чего мы привыкли убегать.

Мы редко спрашиваем, была ли дружба настоящей, если она закончилась. Но почти всегда задаём этот вопрос о любви. Почему? Мы привыкли думать, что страдаем из-за потерь. Из-за того, что что-то заканчивается. Но значительная часть человеческой жизни вообще состоит из вещей, которые не длятся вечно: разговоров, поездок, встреч, периодов вдохновения и даже прежних версий нас самих. И всё же мы не считаем их бессмысленными только потому, что они оказались временными. Более того, некоторые вещи продолжают оставаться важными спустя годы после того, как закончились. Возможно, дело в том, что нам важен их след. Не только как память. Потому что память тоже постепенно меняется, стирается и переписывается. И всё же некоторые встречи продолжают что-то значить для нас даже тогда, когда от них почти ничего не осталось. Почему одни отношения мы готовы ценить за то, чем они были, а другие словно должны доказывать свою ценность именно тем, что не заканчиваются? Почему дружба может оставаться значимой, даже став частью прошлого, а любовь так часто оказывается связана с надеждой на продолжение? К чему ведут нас следы любви? И почему мы порой храним то, что хотели бы забыть, и забываем то, что мечтали сохранить? Мой неполный ответ в статье «Следы» →

Есть вещи, от которых рефлексирующие люди часто хотят избавиться. От своего эгоизма. От достигаторства. От стремления доказывать, что я чего-то стою. Мы часто смотрим на эти состояния как на проявления незрелости. Нам кажется, что психологическое развитие должно вести нас к спокойствию, принятию и отказу от борьбы. Но чаще происходит обратное. Человек, который слишком быстро пытается стать мудрым, может просто научиться лучше объяснять собственное бессилие. За смирением иногда скрывается не принятие, а невозможность бороться. За отсутствием амбиций — не свобода, а страх хотеть. За отказом от превосходства — не скромность, а убеждение, что тебе нечего предложить миру. Но чтобы однажды действительно отпустить важность быть первым, сначала нужно узнать, что значит, как минимум, хотеть победить. Чтобы перестать доказывать свою ценность, нужно хотя бы однажды рискнуть ее доказывать. Чтобы встретиться с собственными ограничениями, необходимо почувствовать собственную силу. Психологическое взросление начинается не с отказа от себя неудобного, а с готовности принять это в себе. Стать тем, кем ты боялся прослыть. И только потом обнаружить, что даже это не является окончательным ответом. Один из самых красивых образов этого пути оставил Фридрих Ницше в своей притче о трёх превращениях человеческого духа. Здесь в канале несколько лет назад я выкладывал этот отрывок. Периодически я к нему возвращался и размышлял. В статье «Невозможно оплакать то, чего у тебя не было» я глубже, на стыке нескольких психологических оптик, развернул идею о превращениях человека через метафору Ницше, исследуя через неё парадоксы взросления: мы не можем вырастать над собой, пока не признаём то, из чего состоим, а ещё раньше – не можем по-настоящему встретиться с собой, пока не пройдём через столкновение и встречу с Другим.

Антонино Ферро, Джузеппе Чивитарезе «Аналитическое поле и его трансформация» Прекрасно написанная и красиво изданная книга итальянских психоаналитиков. Из неё я узнал, что психоаналитическая концепция поля в 60-е годы родилась из теории Курта Левина и что психоаналитики тоже читают Мерло-Понти. И много что ещё интересного. «Поле рассматривается как то, что существовало изначально; и как только встреча состоялась, она проявляется в виде предварительного наброска отношений с другим человеком. Между эго, которое знает, даже если оно не является хозяином в собственном доме, и другим, который также не является хозяином в своем доме, незаметно возникает нечто третье. Субъект и объект больше не противопоставляются, а рассматриваются как компоненты единой системы… Однажды возникнув, поле начинает жить собственной жизнью. Оно существует отдельно от субъектов, которые его породили, в том смысле, что оно представляет собой нечто большее, чем сумма исходных компонентов». Похоже на то, как мы видим поле в гештальт-подходе? Написал статью о том, как связаны между собой теория поля в психоанализе и гештальт-терапии «Архитектура полевой терапии» →

Когда человек приходит в психотерапию, ему далеко не всегда понятно, что такое базовые эмоции, что значит их переживать и как на них можно опираться в жизни. Из своих заметок разных лет собрал, как мне кажется, вполне удачную базовую статью (15 минут чтения) об этом. Со спокойной совестью могу рекомендовать её для прочтения тем, кому важно быстро структурировать свои мысли на эту тему, в том числе и для того, чтобы, при необходимости, дать выжимку клиенту или чтобы он прочитал сам. Хороших книг на эту тему много, а вот небольших статей именно с терапевтическим уклоном я не видел.«Зачем нам эмоции и как с ними жить» →

Кризис в любви Иногда любовь меняется не из-за громких ссор и не из-за предательства. А от едва заметного смещения света. Как если бы ранним утром туман над рекой стал тоньше и сквозь него начали проступать очертания берега. Того самого берега, который все время был здесь. Просто раньше мы смотрели не на него. В начале отношений мы редко встречаем самого человека. Скорее собственную тоску, надежду, ожидание чего-то давно утраченного и почти забытого. Кажется, что нашел человека. Но часто находишь обещание. Обещание, что теперь всё будет иначе. Что исчезнет тревога и внутренний холод. Что завершится какое-то давнее ожидание, которому трудно подобрать имя. Поэтому любовь бывает такой ослепительной. Но освещена она не другим. Она освещена желанием. А желание устроено странно. Оно движется не столько к человеку, сколько вокруг того, чего ему недостает. Поэтому рано или поздно другой начинает освобождаться от роли, которую мы ему назначили. Перестает быть ответом. Перестает быть спасением. Перестает быть гарантией того, что жизнь наконец сложится правильно. И тогда приходит кризис. Не потому, что любовь закончилась. А потому, что заканчивается фантазия. Сначала это переживается как раздражение, разочарование или усталость. Но если удается задержаться в этом разрыве, становится заметным нечто иное. Никто не способен избавить нас от той внутренней незавершенности, с которой приходишь в отношения. Не потому, что люди плохо любят. А потому, что любовь никогда и не была предназначена для решения этой задачи. Мы приходим в отношения как в убежище. Но остаемся в них только когда перестаём требовать спасения. Кризис любви часто ощущается как катастрофа. Но рушатся не столько отношения. Сколько смысл, который мы на них возложили. Рушится иллюзия о законченной форме. Уходит фантазия о том, что другой сможет окончательно спасти. Но в этом разрушении есть своя красота. Красота вещей, которые перестают притворяться. Трогающая не восторгом. Не одержимостью. Не романтической мечтой. А возможностью оставаться рядом с другим человеком без необходимости переделывать его, а значит и себя, под тесные рамки прошлого.  Возможно, кризис любви нужен не для того, чтобы разрушить отношения. А для того, чтобы растворить в них то, что мешает дышать. Хотя часто получается лишь сломать.

В популярной психологии сейчас модно ругать перфекционизм. «Примите свою неидеальность», «позвольте себе ошибаться», «хватит себя грызть»… Но давайте признаем очевидное. Перфекционизм — это то, что нам помогает делать что-то исключительное. Ещё он часто спасает жизни (как впрочем и пытается забрать), а порой и удерживает наш мир от катастрофы. Когда кто-то проектирует мост, по которому едешь, или пишет код для тормозной системы машины — я меньше всего хотел бы, чтобы автор в процессе «расслабился и разрешил себе побыть неидеальным». Здесь мне нужен маньяк. Человек, который перепроверит всё триста раз, просто потому, что внутренний критик не затыкается ни на секунду. И это уже превратили в обязательную для выполнения инструкцию. Именно этим внутренним цензорам мы обязаны всем ужасным и лучшим (не всем конечно), что у нас есть. От безупречно работающих технологий до текстов и музыки, от которых мурашки по коже. Перфекционизм — мощнейший эволюционный и личный двигатель. Но у этого двигателя есть страшная цена. Он крайне полезен для тех, кто пользуется результатом, и он же выжигает изнутри того, кто его носит. Это вечная жизнь как на экзамене, где кроме «отлично» оценки не принимаются. Я знаю это состояние слишком хорошо — и по работе, и по себе, когда часами переписываю один и тот же текст для сайта или этого канала. Как не дать этому критику сожрать себя окончательно? Как оставить себе право просто жить или даже иногда создавать крутые вещи, но при этом перестать изводить себя нескончаемым надо или должен? Об этом парадоксе я и написал статью на примере жизни двух гениальных перфекционистов. А также истории одного музыкального произведения, которое меня и вдохновило на этот лонгрид. И про то, как с этим работает терапия. Если вам знаком этот внутренний голос, который никогда не бывает доволен, — мне кажется, текст про перфекционизм не оставит вас равнодушными. Эта статья сейчас самая свежая в потоке моих заметок на сайте - но там уже вполне себе целая коллекция собирается на разные темы. Поэтому я сделал единую карту, на которой видно как заметки соотносятся с частыми темами в психотерапии и всё это собирается вокруг методологических осей моего подхода. Из примеров - там есть совсем короткое экзистенциально-ироничное эссе про то сколько ни налаживай жизнь, она всё норовит развалиться (хотя я конечно пишу, что налаживается – и это в общем-то тоже правда). А есть и прям тяжеловесный лонгрид, собранный из моих разного времени постов, про феноменологию горевания, скорее для терапевтов и то не уверен, что кто-то это вообще осилит, хотя мой внутренний перфекционист не ослабил хватку пока я его не закончил. И это как раз тот случай когда я нисколько об этом не жалею, потому что материал получился основательным. И по нынешним временам актуальным. В общем мой внутренний перфекционист передает привет вашему и желает интересной недели!

Если вам, как и мне, интересна тема эстетики и присутствия в психотерапии и жизни, то вот моя новая статья про интересную идею британского психоаналитика Кристофера Болласа, которая сплелась с важным принципом редактуры текстов и картиной Одилона Редона, французского художника-постимпрессиониста, одного из основоположников символизма в изобразительном искусстве. Здесь я лишь добавлю, что гештальт-терапия родилась на стыке гештальт-психологии, феноменологии, психоанализа и различных видов искусства, уходя корнями в театр, литературу и философию. Основатели гештальт-подхода создавали его не в академических лабораториях, а в богемной среде Нью-Йорка 1950-х годов. Создатель метода Фриц Перлз в молодости серьезно увлекался театром. Он учился у великого режиссера Макса Райнхардта. Из театра в гештальт-терапию пришли понятия «актуального действия», перформанса, экспериментов и знаменитая техника «пустого стула». Соавтор Перлза, Пол Гудмен, написавший теоретическую часть метода, был известным писателем, поэтом и литературным критиком своего времени. Лора Перлз (жена Фрица Перлза) была ключевой фигурой, которая напрямую соединила гештальт-терапию с миром искусства. Если Фриц давал методу напор и театральность, то Лора привнесла в него глубокое понимание эстетики, музыки и телесной пластики. Лора была профессиональной пианисткой. Она глубоко понимала концепции ритма, паузы, гармонии и резонанса. В терапию она перенесла идею о том, что сессия похожа на совместную музыкальную импровизацию. Лора серьезно изучала экспрессивный танец (Ausdruckstanz) и сотрудничала с пионерами этого направления. Отсюда в гештальт-терапию пришло пристальное внимание к позам, жестам, дыханию и телесной экспрессии клиента. Лора сформулировала важнейший терапевтический принцип: «Без достаточной поддержки нет свободного движения». Эту метафору она взяла напрямую из танца и балета. В Германии, а затем в Нью-Йорке Лора дружила с художниками, поэтами и философами. Она считала, что хороший терапевт должен быть разносторонне развит в искусстве, чтобы понимать сложность человеческой души.

Сомнения редко любят. Обычно их воспринимают как помеху. Как что-то, от чего хочется поскорее избавиться. Принять решение, обрести ясность, определиться наконец и перестать ходить кругами вокруг одного и того же вопроса. И в этом есть своя правда. Потому что сомнения действительно бывают изматывающими. Они способны надолго лишить человека опоры, заставляя снова и снова возвращаться к одним и тем же мыслям в надежде найти единственно правильный ответ. Но есть и другая сторона. Некоторые сомнения возникают не потому, что нам не хватает уверенности в себе. А потому что мы начинаем видеть происходящее менее однозначно, чем раньше. До определённого момента мир довольно удобно устроен. Есть хорошие и плохие люди. Правильные и неправильные решения. Те, кто поддерживает, и те, кто мешает. Собственные сильные стороны и чужие недостатки. Но жизнь раз за разом, настойчиво и последовательно разрушает эту простую картину. Постепенно выясняется, что близкий человек способен одновременно любить и ранить. Что те, кем мы восхищаемся, могут разочаровывать. Что самые болезненные ограничения нередко соседствуют с нашими сильными сторонами. Что мы сами способны быть одновременно заботливыми и жестокими, смелыми и трусливыми, великодушными и завистливыми. Именно в этом месте часто рождаются новые сомнения. Не как признак слабости, а как следствие столкновения со сложностью человеческой реальности. Выдерживать такую амбивалентность в одиночку бывает непереносимо. Большинству людей крайне трудно оставаться один на один со своими внутренними противоречиями и зыбкостью мира — их это пугает и разрушает. В такие моменты они начинают бессознательно искать того, у кого этих колебаний внешне меньше, или того, кто умеет обходиться со своими сомнениями так, чтобы не терять внутреннюю целостность и устойчивость. Человек, способный удерживать этот хаос неопределенности внутри себя и при этом оставаться надежной опорой для других, часто становится лидером. За ним идут не потому, что он знает абсолютную истину, а потому, что рядом с его тишиной чужая тревога наконец находит свой психологический контейнер. Впрочем, здесь кроется и ловушка. Потому что сомнения могут стать не только спутниками сложности, но и убежищем от выбора. Можно бесконечно уточнять, проверять, анализировать и ждать момента полной ясности. Тем более, что часто решения приходится принимать раньше, чем такая ясность появляется. Переложить ответственность за свои выборы тогда на Другого может быть крайне соблазнительно. Риск начать жить по чужим лекалам резко возрастает, но замечаем мы это далеко не сразу. Наверное, зрелость заключается не в отсутствии сомнений. И не в способности всегда находить правильные ответы. Скорее в готовности жить среди противоречий, признавая ограниченность собственного взгляда, не требуя от себя абсолютной правоты и всё же сохраняя способность выбирать. Потому что некоторые вещи становятся понятнее только после того, как выбор уже сделан.

Замечали ли вы, как часто мы «монтируем» собственную реальность? Отворачиваемся от болезненного, ускоряемся там, где становится тревожно, и рационализируем то, что не получается выдержать эмоционально. Психика всеми силами защищает нас, разрывая контакт с тем, что переживается как чрезмерное. Поэтому замедление и присутствие в психотерапии так важно - это помогает нам переваривать то, что вытесняется, но часто потом оседает тревогой или напряжением в теле. Это возможно не только в психотерапии, а везде, где мы разрешаем себе соприкасаться с эмоциями. Во-многом эту роль играет для нас глубокое искусство, которое сталкивает с сильными переживаниями, но не идет на поводу наших привычных реакций. Например, работа оператора Эммануэля Любецки в фильмах «Древо жизни» или «Бёрдмэн» делает так, что мы остаемся в сопереживании дольше привычного, переживая редкое ощущение непрерывности опыта. Поделился размышлениями о том, как уникальный визуальный язык Любецки, выросший из его семейных корней и гуманистического психоанализа Эриха Фромма, удивительно точно повторяет суть длительной психотерапии. Про опыт присутствия, мужество модуса «быть» и встречу с собой без привычных монтажных купюр — у меня на сайте в новой статье «Камера, которая не отворачивается».

Ловушка понимания: почему мы всё знаем, но не можем измениться В обычной жизни мы часто думаем, что изменения происходят путем логического анализа. Но человеческая психика устроена значительно сложнее. Пересобрал и дополнил свои прошлые заметки об этом в один большой текст. Написал о конфликте между сознательным стремлением и бессознательным сопротивлением. Развернул тему того, как неочевидно, но мощно бессознательное может заявлять о себе, особенно когда речь заходит о глубоких переменах. Текст получился объемным, поэтому выложил его на своем новом сайте — там читать такой лонгрид будет удобнее. 🔗 Читать статью на сайте

Терапевтическое пространство безоценочно — и именно этим во многом безопасно. Но при этом было бы иллюзией считать, что терапевты и супервизоры не транслируют в работу собственные ценности и способ обращения с человеческим опытом. Обычно это происходит не прямо и не как диктат «правильного» понимания — иначе пространство перестало бы быть терапевтическим. Значительная часть того, что вообще передаётся в таких отношениях, существует скорее как тональность присутствия: как способность выдерживать сложность, обходиться с тревогой, стыдом, уязвимостью, зависимостью или внутренними конфликтами. И порой именно это влияет на человека сильнее, чем любые отдельные слова. И, возможно, именно поэтому терапевтическая работа никогда не бывает полностью нейтральной. Потому что вместе с профессиональной позицией терапевт неизбежно привносит в неё и собственный способ контейнирования переживаний. Свой способ обращаться с человеческой хрупкостью, ограничениями, амбивалентностью, страхом близости или опытом внутреннего одиночества. Иногда — именно с теми переживаниями, для которых в его собственной истории когда-то не нашлось достаточно пространства, языка или другого человека, способного их выдержать. Мне кажется, в этом месте легко впасть в упрощение и начать думать о помогающих профессиях исключительно как о бессознательной попытке «долечить себя через других». В более зрелом варианте происходит нечто посложнее. Неотрефлексированный опыт постепенно может становиться материалом для формирования чувствительности здесь и сейчас в уникальном поле конкретных отношений как со-настройки, со-действия, со-бытия с Другим. Это то что можно назвать терапевтическим Третьим возникающим между терапевтом и клиентом, между супервизором и супервизантом. То, что когда-то было дефицитом контейнирования, со временем начинает прямо в диалоге превращаться в способность создавать в сонастройке с другим пространство, в котором человеческий опыт больше не требует немедленного вытеснения, исправления или стыда. Возможно, именно поэтому некоторых терапевтов особенно задевают определённые вещи: невозможность быть сложным рядом с Другим, страх эмоционального поглощения, стыд собственной зависимости, тревога исчезновения внутри отношений, необходимость всё время адаптироваться к чужому состоянию. Потому что за профессиональным интересом здесь нередко стоит и глубоко личное знание цены отсутствия другого опыта. И здесь для меня становится важной одна вещь: зрелость терапевтической позиции, кажется, начинается не там, где специалист полностью устраняет собственное участие в происходящем, а там, где он постепенно перестаёт его отрицать. Когда появляется возможность признать, что некоторые послания, которые мы даём клиентам или супервизантам, одновременно адресованы и нам самим. Что через помощь другому я продолжаю выстраивать более человеческое отношение и к собственному внутреннему опыту. Но именно это, как ни парадоксально, не обязательно делает терапию менее профессиональной. Скорее наоборот — может делать её менее насильственной. Потому что человек, знакомый с опытом внутренней невыдержанности, обычно осторожнее обращается с чужой уязвимостью. Меньше стремится слишком быстро объяснить, исправить или подчинить происходящее готовому знанию. И, возможно, именно из этого постепенно рождается та форма профессионального присутствия, в которой рядом с человеческой сложностью становится чуть больше пространства, воздуха и психической свободы.

Всматриваясь в неочевидное Всякая сложная жизнь в какой-то момент обнаруживает в себе трещину. Это не всегда случается в периоды больших потрясений — напротив, чаще всего это происходит на фоне кажущегося благополучия, когда внешне всё выглядит уверенно, кажется надежным и вызывает уважение окружающих. Именно в этой точке внешней стабильности человек внезапно может обнаружить, что в его мире становится всё труднее дышать. Это время поиска чего-то очень ценного, но постоянно ускользающего. За фасадом спокойствия часто скрывается личная драма: история о том, как живое «Я» было постепенно принесено в жертву ожиданиям эффективности. Когда дела множатся, а внутри не теплеет -- постепенно появляются  слабые сигналы о потере авторства. Человек обнаруживает себя мастером, виртуозно исполняющим роль в пьесе, которую он больше не узнает как свою. Внимательный взгляд на происходящее позволяет здесь увидеть разрыв — зазор между тем, кем мы кажемся миру, и тем, кем мы остаемся в те редкие мгновения, когда гаснут огни наших достижений. Эти размышления неизбежно множат вопросы и к тому, как устроена наша близость. Часто мы строим отношения как убежища, призванные защитить от боли, но в итоге обнаруживаем себя в одиночестве «на вершине». Здесь, соприкасаясь с важными другими, становится заметно, как невидимые сценарии прошлого — эти ненарисованные, но жесткие эскизы старых привязанностей — продолжают диктовать условия в настоящем. Страх быть увиденным в своей настоящей, неидеальной уязвимости заставляет выбирать дистанцию вместо тепла. Тогда терапия становится попыткой вернуть чувствительность: не «научить» любви, а позволить себе встретить другого без привычной брони. На этом пути каждого ждет встреча с внутренним деспотом, диктующим завышенные стандарты идеального. Это изматывающее требование безупречности лишает нас права на ошибку, а значит — на спонтанность и саму жизнь. Задача не в том, чтобы победить этот идеал, а в том, чтобы соприкоснуться с теми переживаниями, которые когда-то были скомканы ради сохранения важной связи. Чтобы потребность в совершенстве постепенно уступала место праву на живое, неидеальное присутствие, на отдых и радость без изматывающего чувства вины. Жизнь — это нескончаемая череда кризисов. Бывают периоды, когда старые смыслы рассыпаются в прах, а новые еще не проявились в тумане неопределенности. Это время внутреннего разлада, которое часто ошибочно принимают за слабость. Но именно здесь, в точке крушения прежней устойчивости, рождается новая сила — та, что строится не на контроле, а на мужестве принимать хрупкость своего существования. Способность остановиться и начать всматриваться в эту тревогу и весь сонм переживаний, не пытаясь немедленно анестезировать их быстрыми решениями, — это и есть начало подлинной свободы. В терапии мы создаем пространство, где ясность понимания будет постепенно вызревать из живого человеческого соприсутствия, внимания к переживаниям и проживания того неочевидного пласта бытия, в котором часто прячется сырая правда жизни. Это работа по присвоению собственного опыта: превращение того, что с нами «случилось», в личную историю, которой мы наконец-то владеем. Возможность перестать быть суммой своих функций и стать, наконец, свидетелем собственной жизни.

Интеллект — коварный инструмент. Долгое время я использовал эрудицию как исключительно красивую броню, порой подменяя ей чувствительность. В жизни это создает иллюзию мастерства, но на деле часто служит способом избежать встречи с живой болью другого. Теперь уже из разных позиций: и как клиент, и как терапевт, и как супервизор, я вижу: настоящая терапия начинается там, где я могу позволять этой защите давать трещину, не улетая в самобичевание. Признавать свою неидеальность и уязвимость. Но и не лишаясь рассудка. Сила гештальт-подхода в присутствии. Однако это не отменяет важности терапевтического понимания происходящего. Конечно бывают моменты, когда самые точные гипотезы лишь множат дистанцию, а нарциссизм услужливо подсовывает анализ прерываний или нарратив о «сопротивлении». Но профессиональная честность и сострадание предлагают другое - слушать, не знать, чувствовать, замечать, искать. Но думать. Это не ошибка в методе, а терапевтическая открытость, в которой может проявляться живой человек со своей историей. Даже, тем более, когда этот человек злится, не доволен, критикует. Выстоять под обесцениванием, не разрушаясь и не уходя в ответную атаку — это тяжелый труд, в том числе и душевный. Но именно здесь проверяется наша устойчивость. Если я не прячусь в «умное» молчание и не защищаюсь авторитетными концепциями, но остаюсь по-человечески затронутым, происходит главное. Между нами появляется что-то живое. И я тогда точно не «функция», не «мастер», а человек, способный выдержать чужой шторм и оставаться рядом. В том числе и размышляя, и осмысляя происходящее, превращая мышление в движение к Другому, а не над, под или вообще без него. Конечно, когда мы заявляем об отказе от брони, это провоцирует желание проверить нашу искренность и прочность. И это тоже часть процесса — выстоять под этим давлением, сохраняя рамки и тепло. Этическая задача здесь — не превращаться в судью, ни себе, ни другому, а сохранить зоркое сострадание. Позволить себе быть неидеальным, не имея готовых ответов, но все же и не отказываясь от живого терапевтического мышления. Его тоже могут поставить в упрек - «ты не со мной, а в своей голове» Но голова это не плохо, если сердце не отключено. Тем более когда разыгрываются самые противоречивые, драматичные, парадоксальные сценарии жизненной истории. Конечно мы лечим не теорией. Мы лечим своей способностью не превращаться в камень в эпицентре чужого кризиса. Выходя из своего «умного убежища» навстречу Другому, важно чувствовать и не терять голову, чтобы научится прокладывать взвешенный путь, порой и по раскаленным углям. Это подчас очень непростой путь от стерильных концепций к живой совести открытого ума. Он под силу когда терапевт открыт новому опыту и может признавать свои ошибки как часть пути. Но и не скатываясь в тотальное обесценивание своей интуиции.

Парадоксальность. Очень точное, как мне кажется, слово определяющее психотерапию. Знаешь как помочь и делаешь всё необходимое — и ни фига не помогаешь. Не знаешь как помочь, не делаешь всё необходимое — и вдруг что-то важное происходит для человека. Казалось бы тогда важно не знать и не делать - но это тоже, конечно, вранье. Потому что всё-таки знаешь ведь о том, как важно присутствовать, интересоваться, свидетельствовать. И это тоже парадоксально не предсказывает ничего. Настоящая человеческая встреча в терапии, пожалуй, желанна для каждого гештальт-терапевта — но именно она точно парадоксальна, ведь никогда ты её не можешь предсказать. Более того, чем сильнее к ней стремишься и труднее выдерживать её отсутствие, тем вернее получишь не её, а более упрощенное слияние в стремлении избегать боли и конфронтации. Сны — исключительно парадоксальны, но именно они часто, как говорил Фрейд, королевский путь в подсознание и ключи к более полному объёмному пониманию себя. Перенос уже вроде даже и не парадоксален, но покажите мне терапевта, который продолжает без тени сомнения и удивления обнаруживать свой контрперенос. Разве что только тот, кто просто его не обнаруживает. Парадоксальность терапии кроется где-то между слов, взглядов, строк. И конечно за обыденными представлениями. Потому что если смотреть сквозь естественные установки, мыслить из терапевтического дискурса, говорить из творческого предразличия, то уже вроде ничего такого парадоксального и нет. Особенно когда это мышление прорастает в жизнь и кажется что ты как будто уже такой «прошаренный» во всей этой экзистенциальной неизбежности и куролесице. Но, конечно, нет — сколько терапевтическую позицию не выстраивай, всё равно остаешься в целом человеком, которому ничто человеческое не чуждо. И это тоже крайне важная часть профессии. И в этом, в том числе, ее непарадоксальная парадоксальность. Мы припечатываем магическое мышление, но восхищаемся чудом парадоксальности терапии. Это ли не парадоксально? Мы повторяем, что терапия — это долго, дорого и без гарантий. А терапевт должен быть ленивым, тупым и аморальным. Как будто именно это людей и привлекает. Многих и правда эта показная парадоксальность привлекает. Но мы-то знаем, что в глубине там всё гораздо интереснее и парадоксальнее. Разве что искусственный интеллект как будто заставляет нас терапевтов забывать о парадоксальности, возможно потому что он кажется еще более парадоксальным и как будто может нас лишить этого преимущества и работы. Нет, не может. Если не примитизироваться под натиском соблазнов и пользы, которую он может и правда принести, и уже приносит. Просто вспомним, что ведь именно промышленная революция, изобретение конвейера, успехи в науке и новые технологии более ста лет назад парадоксально привели к появлению исключительно нетривиального взгляда на человека в то время в западном мире и возникновение психоанализа. Между тем фотография не отменила живопись, кино не уничтожило театр, более того появились совершенно новые востребованные формы искусства, а живое исполнение классической музыки до сих пор собирает полные залы. Пропорции и масштаб влияния разных форм искусства конечно изменился. И в терапии это тоже будет меняется. Но тем важнее, думаю, будет становиться (не для всех очевидно) то, что не поддается обычной логике, расчету и рекомендательному характеру. И тем ценнее будет то спонтанное, живое, непосредственное — что возникает в человеческом контакте. И может быть еще что-то очень парадоксальное.

Пустота — это не приговор, а приглашение к честному диалогу с тем, что когда-то было решено умалчивать ради выживания. Когда невыговоренное, невыплаканное, невыраженное получает голос, а внутренние барьеры смягчаются, на месте дефицита начинают проступать очертания истинных желаний, а сам вакуум трансформируется в пространство для живой встречи с собой и, как следствие, с миром. Тот самый адресат, который так долго и мучительно искался вовне, оказывается внутренним пространством принятия, где мы наконец разрешаем себе быть услышанными во всей полноте. Исцеление начинается не с судорожного заполнения пустоты (ненужными вещами, переданием, эрзацами любви и отношений), а с мужества признавать свою пустоту и проживать путь от «я ничего не чувствую» к пульсирующей целостности всей гаммы переживаний. А честный внутренний диалог тогда становится фундаментом выбора отходить и приближаться, а значит и надёжных отношений с другими.