Китайский Фарфоровый Павильон

ЗЕЛЁНЫЕ БРАТЬЯ «Дорога, которая до этого казалась чиновнику Лю хоть и изнурительным, но упорядоченным государственным механизмом, внезапно сломалась. Они углубились в горный проход, который местные проводники со страхом называли «гусиной шеей». Здесь имперский тракт сузился до ширины двух ладоней, зажатый между отвесными скалами и глубокой пропастью. Господин Лю снова ехал в паланкине, стараясь читать свитки, но тревожное молчание, воцарившееся снаружи, заставило его отодвинуть шелковую занавеску. Носильщики цзяо-фу шли тяжело, хрипло дыша. Нанятые в уезде наемники из охраны бяо-цзюй молча положили ладони на рукояти своих тяжелых мечей дао. В таком месте паланкин невозможно развернуть, а кони охраны едва переставляли копыта. Внезапно впереди раздался глухой, страшный грохот. Сверху на тропу, подняв тучу каменной крошки, рухнул огромный древесный ствол, наглухо перегородив путь. — Засада! — рявкнул начальник охраны, выхватывая клинок. Из-за скальных выступов и вековых валунов бесшумно, словно сотканные из воздуха, выросли черные изломанные силуэты. Это были лу-фэй — дорожные разбойники, «удальцы зеленого леса». На них не имелось доспехов, но в руках они сжимали тяжелые охотничьи луки и длинные клевцы‌ гэ. Сверху, с крутых откосов, с воем полетел первый град стрел. Одна из них с сухим треском пробила деревянную крышу паланкина Лю Вэя, замерев в паре сантиметров от его плеча. Носильщики в ужасе бросили шесты на землю, и кабина паланкина с грохотом повалилась на бок. Господин Лю кубарем вылетел наружу, прямо в придорожную грязь. Вокруг закипел яростный, беспощадный бой. Мастера у-шу из охраны пытались держать оборону, но разбойники имели численное преимущество. Один из лесных братьев, шурша сухими листьями, кинулся прямо к поверженному паланкину. Его глаза под рваной соломенной шляпой горели хищным блеском, а тяжелый топор был занесен над головой. Лю Вэй, прижавшись спиной к холодному камню скалы, судорожно нащупал на поясе свою подорожную бирку фу — деревянный брусок, который в городах давал ему абсолютную власть, здесь оказался лишь бесполезной щепкой. Разбойнику плевать на печати императора. Его интересовала только шелковая парча чиновничьего халата и золото в сундуках. Где-то далеко позади, на вершине холма, одиноко высилась сигнальная башня фэн-суй. Но этой ночью солдаты гарнизона не успели зажечь костер из волчьего помета, и черный дым тревоги не поднялся к небу. Помощь кавалерии слишком далеко. В этом глухом ущелье власть Сына Неба заканчивалась, уступая место закону крови. Дорога под ногами господина Лю в один миг превратилась в дорогу на тот свет, готовую оставить от его столичных амбиций лишь горсть серого, остывающего на ветру пепла...» #Парча_и_пепел

Командировка чиновника Лю  «Чиновник седьмого ранга Лю Вэй, назначенный помощником судьи в далекую провинцию Хэнань, готов был отдать все свои сбережения, лишь бы эта командировка оказалась дурным сном. Третий день его повозка ань-чэ неслась по имперскому тракту чи-дао. Первый император Цинь, создавший этот великий тракт и заставивший всю Поднебесную встать в единую колею, определенно не думал о пояснице господина Лю. Тракт, утрамбованный гранитной крошкой до состояния коренной скалы, не прощал отсутствия рессор. Тяжелые деревянные колеса, окованные железом с массивными шляпками гвоздей, с яростным грохотом врубались в дорожные выбоины. Кузов повозки ходил ходуном. Лю Вэй сидел на деревянном полу, вцепившись побелевшими пальцами в жесткий кожаный поручень. Его зубы стучали в такт ударам колес, суставы ломило, а парадный шелковый халат, который еще в столице сиял безупречной зеленой парчой, теперь покрылся плотным серым слоем пыли. Пыль была везде: она хрустела на зубах, забивалась в складки одежды и мешалась с горьким потом. Сквозь бамбуковые шторки-окна Лю видел, как мимо бесстрастно мелькают верстовые столбы, медленно, шаг за шагом, отсчитывая эту бесконечную пытку. На исходе дня, когда силы господина Лю оказались на исходе, до его слуха донесся заливистый, тревожный металлический стрёкот. Позади звенели бронзовые колокольчики. — Дорогу! Срочная почта императора! — сорванным голосом закричал возница, осаживая лошадей к самой обочине. Мимо повозки, подняв удушливое облако серой взвеси, пролетел взмыленный конь. Гонец, буквально привязавший себя ремнями к седлу, чтобы не упасть от изнеможения, даже не повернул головы. Он мчался со скоростью летящей птицы. Его дикий бег указывал на одно: впереди, за поворотом, наконец-то показался оазис. Это была почтовая станция и-чжань. Едва повозка въехала под защиту ее высоких каменных стен, Лю Вэй почти выпал из кузова на руки подбежавших слуг. Здесь, за глухими воротами, дорожный кошмар затих. Господина Лю бережно пересадили в закрытый паланкин, который держали на плечах четверо выносливых носильщиков. Стоило им двинуться с места, как чиновник облегченно закрыл глаза. Никакой тряски. Пружинящий, безупречно плавный человеческий шаг гасил любые неровности земли. Паланкин вежливо несли к жилым покоям станции, где Лю Вэя уже ждали чаша горячего чая и жаровня, в которой мирно тлели древесные угли, постепенно превращаясь в тихий, домашний пепел». #Парча_и_пепел

Друзья мои, надолго вас не покидаю. Вы знаете, что я готовлю к изданию несколько книг, и могу в очередной раз предложить вам небольшие отрывки из книги "Парча и пепел". ❤️❤️

Капитан Джек Воробей китайская бабушка поплыла по делам: В Китае женщина на электроколяске с зонтом спокойно проехала по затопленной улице, не обращая внимания на последствия ливня. Подпишись на ПУЛ N3 / MAX

Как прекрасен этот мир, этот день! ❤️

👆👆👆 — Три чи и два цуня — высота платформы, — громко читал плотник, сверяясь со шнуром. — Высота от подиума до конька... шестнадцать чи и пять цуней. Писец занес палочку над бамбуковой дощечкой, готовый нацарапать смертный приговор. Ван зажмурился. Предел для его ранга составлял ровно шестнадцать чи. Пять цуней лишних. Половина человеческого локтя. — Перепроверь, — невозмутимо произнес ревизор, заметив, как дрогнули пальцы плотника. — Если ты ошибся в пользу подсудимого, твои дети займут его место на каторге. Плотник побледнел. Он снова приложил шнур, на этот раз натянув его изо всех сил, почти до треска. Свинцовое грузило качнулось у самой земли. — Шестнадцать чи... и три цуня, господин ревизор. Углы крыши загнуты вверх, это обманывает глаз, но сам конек... ровно шестнадцать чи. Ошибки нет. Изгиб укладывается в уложение о ритуалах от года Дракона. Ревизор медленно подошел к Вану, остановившись так близко, что чиновник видел подол его синего халата. Время потянулось, как густая смола. — Тебе повезло, господин Ван, — тихо сказал ревизор. — Твой изгиб на грани преступления. Еще один палец вверх — и твои кости белели бы у Великой стены. Но закон есть закон. Передай соседу, что его донос признан ложным. Плотники, смотать шнуры. Уходим. Когда шаги исполнителей стихли за воротами, господин Ван еще долго лежал лицом в циновку. Его била крупная дрожь. В этот день он понял, что в империи Хань даже линия неба над твоей головой очерчена тушью императорского каллиграфа, и спорить с этой линией — значит спорить со смертью. Пережитый ужас перед лицом имперского правосудия заставил господина Вана искать защиты не у людей, а у невидимых сил. Если закон империи регламентировал видимый мир, то законы кань-юй (древнее название фэн-шуй) управляли потоками скрытой энергии Ци. Ван убежден: визит ревизоров — это следствие того, что в его усадьбу проникла ядовитая энергия ша-ци, порожденная завистью соседа». #Парча_и_пепел

👆👆👆 Утренний туман еще лежал в низинах между кварталами, когда резкий, сухой стук в ворота заставил господина Вана выпустить из рук кисть. Тушь оставила жирную кляксу на полузаконченном свитке. Сердце чиновника пропустило удар. Так не стучали торговцы или просители — это тяжелый стук окованных железом посохов судебных исполнителей. Через минуту в главный зал, бесцеремонно раздвинув бамбуковые ширмы, вошел человек в длинном темно-синем халате с вышитой на груди цаплей — знаком судейского ведомства Министерства ритуалов. Его сопровождали двое писцов с бамбуковыми дощечками и три плотника, державшие в руках длинные измерительные шнуры со свинцовыми грузилами. — Господин Ван, — холодный, лишенный эмоций голос ревизора заставил слуг усадьбы застыть на месте. — В Министерство поступил анонимный доклад. Ваш сосед, чье имя Небо не велит мне открывать, утверждает, что ваша новая усадьба бросает тень на его скромный двор не по праву ранга. Мы пришли измерить твою крышу. Ван поспешно опустился на колени, коснувшись лбом прохладной лаковой поверхности столика. Спина мгновенно стала мокрой от холодного пота. Он вспомнил ухмылку соседа, мелкого торговца шелком, у которого Ван в прошлом месяце конфисковал контрабандный товар. Расплата пришла быстро. — Ничтожный слуга императора чист перед законом, — глухо произнес Ван, не поднимая головы. — Строители следовали чертежам. — Строители берут монеты, а закон берет головы, — отрезал ревизор и кивнул плотникам. — Измеряйте. От основания подиума хан-ту до верхнего конька. Один из плотников ловко забросил шнур с грузом на крышу, прямо к серой черепице. Ван замер. Он вспомнил, как главный мастер-архитектор три месяца назад шептал ему: «Господин, если мы приподнимем углы крыши чуть круче, на манер летящего фазана, дождевая вода никогда не коснется стен. Дом простоит сто лет». Ван тогда согласился, завороженный красотой рисунка. Но он забыл, что крутой изгиб визуально приподнимает весь дом, делая его выше, чем положено чиновнику шестого ранга. Старший плотник натянул шнур, прижал его пальцем к бамбуковой линейке и обернулся к ревизору. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как тлеет уголь в бронзовой жаровне. — Ну? — сухо спросил человек с цаплей на халате. Плотник колебался. Его взгляд на секунду встретился со взглядом Вана — в глазах чиновника застыл смертный ужас. Превышение высоты даже на два цуня (семь сантиметров) означало обвинение в цзянь-юэ — дерзости против трона. Наказание — каторжные работы на северной границе или шелковый шнур в подарок от императора. 👇👇👇

«Господин Ван, будучи чиновником шестого ранга (из девяти возможных), сталкивался с жесткими ограничениями, которые не позволяли ему превратить свою усадьбу во дворец. В Старом Китае цвет стен, крыши и колонн являлся главным маркером сословия. Раскрасить дом по своему вкусу господин Ван просто не имел права. Ярко-красный (киноварный) цвет колонн, а также золотая и желтая глазурованная черепица — исключительная привилегия императора и членов его семьи. Если бы господин Ван покрасил свои кедровые столбы в запретный красный, это приравняли бы к попытке узурпации власти. Наказанием служила смертная казнь — отсечение головы или «разрезание на части», причем, часто уничтожался и весь род чиновника. Князья и чиновники первых трех рангов могли красить колонны в темно-зеленый или багрово-коричневый цвет. Для чиновников уровня господина Вана закон предписывал использовать строгий черный лак или оставлять дерево неокрашенным, лишь покрыв его защитным слоем прозрачного конопляного масла. Стены его дома могли быть только белыми, побеленными известью, или естественного серого цвета обожженного кирпича. Простолюдинам запрещалось использовать лак вообще — их столбы оставались грубо обтесанными и серыми. Поистине — битва цветов! Размеры дома измерялись не в квадратных метрах, а в количестве цзянь — пролетов между четырьмя опорными столбами, образующих стандартную комнату, и количестве потолочных балок. Главный зал усадьбы господина Вана по закону не мог превышать три цзянь в ширину. Пятикомнатный фасад разрешался только высшим министрам, а девятикомнатный (сакральное число «девять») — исключительно сыну Неба. Строителям господина Вана запрещалось использовать сложные пяти- или семиопорные системы кронштейнов доу-гун. Его потолок могли поддерживать максимум три поперечные балки. Использование «лишней» балки или слишком вычурного резного замка трактовалось как преступление цзянь-юэ[1] — превышение полномочий и посягательство на права вышестоящих. Поистине — проклятие лишней балки! Глинобитная платформа хан-ту, на которой стоял дом чиновника, не могла подниматься выше трех чи (около 70-80 см) от земли. Дворцы князей возвышались на девять чи, буквально паря над подданными. За соблюдением правил следили столичные ревизоры и цензоры. Донос соседа о том, что у господина Вана на крыше появились фигурные коньки в виде драконов (они разрешались только чиновникам высших рангов), мог мгновенно оборвать его карьеру и жизнь, а усадьбу сравняли бы с землей. Дом в Китае не являлся крепостью, а представлял собой архитектурный слепок государственной иерархии. [1] Преступление цзянь-юэ (僭越) — один из столпов конфуцианского правосудия. В Старом Китае оно считалось не просто административным проступком, а духовным святотатством. Построить дом выше соседа высшего ранга, использовать «лишнюю» балку, надеть халат с вышивкой, положенной более знатному чиновнику — все это трактовалось, как попытка сломать священную космическую иерархию, установленную Небом. 👇👇👇

Друзья мои, добрый вечер! Раз вам понравился фрагмент книги, предлагаю еще один ❤️

👆👆👆 Конфуцианское государство защищало честность своего «главного социального лифта» с поистине параноидальной страстью. Экзаменаторы работали вслепую. Они проверяли не свитки соискателей, а их безликие копии, переписанные армией клерков кроваво-красной тушью. Перед этой красной стеной текста миллионы купца и связи аристократа мгновенно превращались в пепел — значение имел только чистый разум. В эпоху династии Сун, в 1015 г., китайское государство внедрило двухэтапную систему анонимизации свитков, которая стала одним из самых передовых антикоррупционных изобретений того времени, полностью исключав кумовство и блат при проверке работ. В быту экзаменационной комиссии процедура состояла из двух жестких шагов: «сокрытие имен» и «переписывание копий». Как только соискатель сдавал свой свиток, специальный чиновник низшего ранга отрезал или намертво заклеивал плотной бумагой ту часть листа, где указаны имя студента, его возраст, происхождение и имена трех поколений его предков. Это называлось фэн-ми (封弥) — запечатывание имен. Работе присваивался строго конфиденциальный порядковый номер ши-люй (试律). Однако этого мало, ведь богатый купец или знатный чиновник мог заранее договориться с экзаменатором и оставить в тексте скрытую примету, например, особый наклон кисти, умышленную помарку в конкретном углу или специфический каллиграфический стиль. Чтобы не допустить такой лазейки, государство шло на второй, титанический шаг тэн-лу (誊录) — копирование-переписывание. Оригинальный свиток соискателя, написанный черными чернилами, отправлялся в закрытое бюро переписчиков. Там сидела целая армия специально нанятых писцов с одинаковым, стандартным и безликим почерком. Они вручную переписывали каждую работу от первого до последнего иероглифа. Для копий использовались исключительно красные чернила чжу-би. Чтобы переписчик не соблазнился взяткой и ничего не изменил, за его спиной стоял суровый контролер, который сверял копию с оригиналом буква в букву. В результате главный экзаменатор получал на стол свиток, написанный красной тушью, стандартизированным каллиграфическим почерком, без упоминания имени. Он физически не мог узнать, чей текст перед ним: гениальное сочинение сына нищего пахаря или посредственное эссе наследника соляного магната, который пытался купить себе место в высшем сословии. Экзаменатор выставлял оценку только на основе текста. Если работа признавалась достойной, ее номер сверяли в секретных архивах, вскрывали запечатанное черное имя, и только тогда мир узнавал имя нового чиновника империи. #Парча_и_пепел

👆👆👆 Провести трое суток в каторжных условиях, почти без сна, в постоянном страхе — невероятно сложно; неудивительно, что многие кандидаты сходили с ума прямо в кельях. Считалось, что в последнюю ночь экзамена в городок приходят духи, «призраки-мстители». Если кандидат когда-то совершил подлость, например, предал невесту или довел кого-то до нищеты, дух его жертвы являлся к нему в келью, задувал свечу, разливал тушь на свиток или заставлял несчастного разорвать свою работу в клочья. Верили и в существование «благодарных духов»: если кандидат совершал достойные поступки, духи предков помогали ему — удерживали кисть, когда он засыпал от усталости, или нашептывали правильные цитаты. Если кандидат умирал в келье от истощения или болезни (а такое случалось регулярно), его тело не выносили через главные ворота, чтобы не осквернять их. Труп просто перебрасывали через высокую стену экзаменационного комплекса, где его забирали плачущие родственники. Еще раз — об отправлении естественных потребностей. Такой контраст между высоким полетом конфуцианской мысли и необходимостью трое суток сидеть в обнимку с ночным горшком — один из самых драматичных и деликатных бытовых вопросов экзаменационного ада. Быт туалета в келье иногда напрямую влиял на шансы соискателя сдать экзамен и буквально решал его судьбу. В огромных экзаменационных комплексах, где одновременно сидели от 10 до 20 тысяч человек, существовала жесткая лотерея. Кабинки располагались длинными рядами. В конце каждого такого ряда находился большой общественный выгребной ров, куда стражники раз в сутки (или реже) разрешали вылить содержимое индивидуальных ведер. «Счастливые» кельи находились в начале ряда, далеко от общественного рва. «Вонючие» кельи чоу-хао (臭号) — места в самом конце ряда, прямо у выгребной ямы. Распределение мест шло по слепой жеребьевке. Тот несчастный, кому доставалась «вонючая кабинка», оказывался в невыносимых условиях. В душной, жаркой или сырой атмосфере смрад стоял такой, что кандидаты теряли сознание, их рвало, они не могли сосредоточиться на написании сложнейшего ба-гу-вэнь; у несчастных соискателей слезились глаза, размывая чернила на свитках, а некоторые и вовсе теряли сознание, так и не успев «вскрыть тему» своего главного в жизни сочинения. В китайской культуре физическая грязь и дурные запахи тесно связаны с ритуальной нечистотой. Считалось, что, если кандидат не может удержать свое тело и келью в чистоте, его покидают духи предков, а тушь на его свитке начнет размазываться. Бедолаги шли на бытовые хитрости: за несколько дней до экзамена и во время него они ели ничтожно мало — лишь пару сухих лепешек в день и пили минимум воды, чтобы как можно реже пользоваться горшком. С собой обязательно брали палочки с ароматической смолой, чтобы хоть как-то перебить запах собственного ведра или соседского выгребного рва. Если кандидат из-за несварения желудка слишком часто пользовался горшком или, не дай бог, пачкал свои экзаменационные листы, стража ставила на его свитке специальный позорный штамп. Это означало автоматическую дисквалификацию за «осквернение императорского испытания». 👇👇👇 #Парча_и_пепел

👆👆👆 Конкурсантов запирали в огромных комплексах, состоявших из тысяч крошечных изолированных каменных келий-кабинок гун-пэн размером примерно 1,5 на 1,2 метра. Двери отсутствовали, имелся лишь проем. Из «мебели» — две деревянные доски, вставленные в пазы в стене. Если переставить их на один уровень, получался настил для сна. Если на разный — стол и скамья. Но ночью настил оказывался настолько коротким, что соискатель физически не мог выпрямить ноги. Спать приходилось в позе эмбриона, скрючившись от холода и сырости. КЕЛЬИ ДЛЯ СОИСКАТЕЛЕЙ Перед входом в экзаменационный городок кандидатов подвергали унизительному полному досмотру. Стражники раздевали их догола, прощупывали швы одежды, разламывали лепешки и даже заглядывали в уши и косы. Если у кого-то находили шпаргалку, позор падал на всю семью, а стражникам, нашедшим ее, выплачивали щедрое вознаграждение. Тем не менее, китайцы оказывались гениями шпаргалок. На тончайшей ткани шелкового нижнего белья они микроскопическими иероглифами, размером с муравья, записывали тысячи знаков из Конфуция. Такое белье надевали под несколько слоев обычной одежды. Создавали мини-книжечки размером с ладонь, с обложкой из свиной кожи, которые прятали в двойную подошву обуви. Использовали и чернила-невидимки: записи делали соком цитрусовых или другими составами на подкладке халата, а в келье проявляли их над огнем жаровни. Если обман раскрывался, государственная машина карала беспощадно. Экзамены считались священным делом Императора, и фальсификация приравнивалась к государственной измене. Пойманного со шпаргалкой с позором выставляли у ворот экзаменационного центра в тяжелой деревянной колодке-канге‌ на шее на месяц. Его имя навсегда вычеркивали из списков, лишая права когда-либо сдавать экзамен. Иногда его и всю его семью ссылали в дальние гарнизоны. Если выяснялось, что экзаменатор принял взятку или помог студенту, например, через систему условных знаков, в тексте сочинения, его ждала смертная казнь через обезглавливание. В истории династии Цин известен случай, когда главного экзаменатора казнили только за то, что он случайно выронил листок с темами сочинений, который подобрал слуга. 👇👇👇 #Парча_и_пепел