Амбассадор Русской Жизни

Профессиональная деформация (взгляд изнутри) Я давно хотел написать про профессиональные деформации психолога, но, видимо, сама профессиональная деформация заключается еще и в том, чтобы долго думать, насколько корректно вообще называть это профессиональной деформацией. Когда меня спрашивают, кем я работаю, я обычно стараюсь не отвечать. Не потому, что стесняюсь профессии. Скорее потому, что стаж уже достаточно большой, чтобы все розовые сопли вокруг профессии психолога окончательно испарились. При этом психология у меня давно перестала быть просто работой. Она буквально пролезла во всю жизнь: в моей речи огромное количество профессиональных терминов, юмор местами клинический, циничный и саркастичный, а любую бытовую историю мозг почему-то стремится разобрать на несколько возможных механизмов, факторов и альтернативных гипотез. Видимо, восьми часов работы в день ему недостаточно. Сильнее всего я заметил это после того, как частной практики стало действительно много. После нескольких сессий подряд мне иногда физически тяжело общаться с людьми в обычной жизни. У меня есть соседи, прекрасные люди, к которым я хорошо отношусь и с которыми с удовольствием мог бы провести время, но иногда я просто выхожу из дома, сажусь где-нибудь в стороне и существую с лицом грустного человека. Не потому, что они мне неприятны. Иногда мне просто не хочется смотреть людям в глаза. Количество живого общения сократилось, а small talk вообще будто выпал из чата. Мне либо хочется сесть и нормально поговорить, либо не разговаривать вообще. Я либо включаюсь в разговор, либо отвечаю односложно и со стороны выгляжу неприветливым и отстраненным. Хотя дело совершенно не в людях. Есть и другие прекрасные профессиональные деформации. Например, я очень длинно объясняю мысли и практически никогда не могу сказать: «Да просто сделай вот так». Потому что в моей голове почти никогда нет одного решения. Их минимум три, а еще есть контекст, предыстория, индивидуальные особенности, мотивация и последствия. Поэтому я не тот человек, которому можно прийти с вопросом: «Они все неправы, а я права?» и получить короткое подтверждение. Я, скорее всего, начну разбирать ситуацию с разных сторон, и через некоторое время человек будет жалеть, что вообще спросил. Ещё за годы практики я слишком хорошо понял простую вещь: большинство людей прекрасно знают, что им делать, а вот сделать это почему-то значительно сложнее. В какой-то момент я понял, что не хочу тратить время на советы. Поэтому в обычной жизни я почти никогда никому ничего не советую. Еще одна профессиональная деформация заключается в том, что я очень доматываюсь до слов. Если человек говорит: «Я его люблю», мне иногда необходимо понять, что именно он подразумевает под словом «люблю». И я правда не докапываюсь. Я уточняю терминологию. У меня так принято. Хотя со стороны, конечно, выглядит так, будто я устроил лингвистическую экспертизу бытового разговора. И, наверное, еще одна особенность заключается в том, что мне стало совершенно неинтересно обсуждать психологию просто ради обсуждения психологии. У меня есть научная работа, темы, в которых я достаточно глубоко разбираюсь, практика, опыт и свои профессиональные интересы. Мне не хочется по кругу сто пятьдесят раз обсуждать одни и те же темы просто для того, чтобы кто-то почувствовал себя умнее, а я подтвердил собственную профессиональную значимость. Если есть хороший вопрос или действительно сложная тема, я с удовольствием поговорю. Но если можно просто не упоминать, что я психолог, я с удовольствием сделаю именно так. Наверное, это и есть одна из самых забавных вещей в профессиональном развитии: можно любить свою работу, быть к ней серьезно привязанным, продолжать развиваться в ней и при этом совершенно не хотеть разговаривать о ней после окончания рабочего дня. Психология занимает в моей жизни достаточно много места, и иногда мне хочется, чтобы хотя бы за пределами кабинета она умела помолчать.

Самоделкины Лето в частном доме существует только на картинках. На тех самых, где люди неспешно жарят шашлыки, дети босиком бегают по газону, все улыбаются, а вокруг почему-то всегда идеальный порядок. В реальности лето в частном доме - это бесконечное херачилово. Мы не так давно сюда переехали, поэтому постепенно облагораживаем территорию. Сначала сделали Феде игровую зону с домиком, а теперь пришло время делать место для отдыха уже для нас. И, естественно, я же мужик, поэтому всё решил делать своими руками. То, что я мужик, я вообще узнал от Юли. Она настолько убедительно в это верила, что в какой-то момент я тоже поверил и пошёл строить. Большая часть моих строительных навыков получена в университете под названием YouTube. Правда, есть одна проблема: ролики там обычно длинные, а до конца я их почти никогда не досматриваю. Хотя, наверное, стоило бы. Не исключено, что в последних пяти минутах автор честно говорит: «Кстати, у меня тоже получилось полное говно». Это бы сильно поддержало. В общем, примерно так всё и происходит. Я уже как-то писал, что практически любое моё начинание заканчивается увечьями. Поэтому сейчас выгляжу так, будто стал жертвой домашнего насилия, причём живу сразу с четырьмя абьюзерами - свободного места на теле уже почти не осталось. Каждый вечер мы просто падаем спать с ощущением, что сил больше нет вообще ни на что. Но есть одна вещь, которую я неожиданно для себя понял. В психологии мы часто говорим про идентичность. Про то, что человек - это не только его профессия, не только отношения, не только родительство. И чем больше у нас разных «я», тем устойчивее мы становимся. Потому что если рушится что-то одно, остаётся многое другое. Наверное, поэтому мне так нравится всё это строительство. Не потому, что так дешевле, хотя это тоже правда. И не потому, что никто, кроме меня, не сможет сделать хорошо. Просто каждый новый навык становится ещё одним ответом на вопрос: «А какой я?» В какой-то момент я поймал себя на мысли, что моя идентичность вообще построена на довольно странном сочетании. Я парень из Рязани, который может провести электрику, разобраться с сантехникой, что-то собрать из дерева, отштукатурить стены, положить плитку или целый день материться, пытаясь понять, почему эта конструкция вдруг стала на три сантиметра короче, чем была на бумаге. И этот же человек пишет научные тексты, занимается исследованиями, работает психологом, обсуждает статьи, читает книги, знает, в разной мере, несколько языков и постоянно учится чему-то новому. Со стороны это выглядит как вещи, которые вообще не обязаны существовать вместе. Но почему-то именно это сочетание мне в себе и нравится. Наверное, личностный рост происходит не тогда, когда мы покупаем очередной курс с таким названием. Он происходит тогда, когда мы разрешаем себе оставаться любопытными. Осваивать новые навыки. Делать что-то, что вчера ещё не умели. И постепенно становиться человеком, который умеет чуть больше, чем год назад. Ну а если по пути ты ещё построил себе место, где вечером можно сидеть с семьёй, смотреть на газон и думать: «Чёрт возьми, а ведь получилось», - кажется, это вообще неплохой бонус.

Одиночество как цена сложной личности В последнее время я всё чаще ловлю себя на мысли, что личность человека - это какая-то невероятно сложная конструкция, которую невозможно описать несколькими словами, а иногда невозможно объяснить даже самому себе. И чем дальше живешь, тем чаще сталкиваешься с одной экзистенциальной данностью, о которой почему-то принято говорить гораздо реже, чем о поиске смысла жизни, свободе или смерти, - с данностью одиночества. Для меня одиночество - это не отсутствие людей рядом. Не отсутствие друзей, семьи или собеседников. Это принятие того, что никто никогда не сможет понять тебя на сто процентов. Не потому, что люди плохие или недостаточно стараются, а потому, что каждый проживает настолько уникальную последовательность событий, что в какой-то момент становится слишком сложной системой, чтобы целиком уместиться в чужом представлении. Я часто думаю об этом на собственном примере. Мало кто знает, но первую часть своей жизни я посвятил восточным единоборствам. Черный пояс по карате когда-то был не просто достижением - это была моя идентичность. Затем в мою жизнь пришла психология и постепенно заняла центральное место. Где-то параллельно существовала тяжелая музыкальная сцена: хардкор, выезды, концерты, ночевки в скейт-парках, ощущение абсолютной свободы, которое сложно объяснить человеку, никогда не стоявшему в тесном зале перед сценой. Потом появились Достоевский, Камю, Сартр, Кафка, экзистенциальная философия, сотни прочитанных книг. Затем знания по психологии, интерес к нейробиологии, ядерной физике, языкам, культуре разных стран и еще десяткам тем, которые, казалось бы, вообще никак не должны пересекаться между собой. Но почему-то пересеклись внутри меня. Наверное, именно поэтому мне всегда было трудно чувствовать себя частью какой-то одной компании. Среди спортсменов я довольно быстро перестаю чувствовать себя своим, когда разговор перестает выходить за пределы спорта. Среди людей, которые живут исключительно интеллектуальными интересами, я так же быстро выпадаю, когда разговор теряет связь с жизнью, телесностью, опытом преодоления, иногда даже опытом столкновения с насилием или жесткостью мира. В любой среде находится момент, когда я будто перестаю помещаться в её границы. И чем старше становлюсь, тем отчетливее понимаю, что за все эти годы буквально собирал себя по кускам, как мозаику. Каждый период жизни добавлял новый элемент, не заменяя предыдущий, а оставаясь рядом с ним. Карате никуда не исчезло после психологии. Хардкор не отменился после Достоевского. Любовь к философии не конфликтует с интересом к естественным наукам. Всё это существует одновременно, образуя очень странную конструкцию, которую принято называть личностью. Наверное, именно в этом и заключается для меня экзистенциальное одиночество. Не в отсутствии близости, а в понимании того, что вряд ли существует человек, который сможет одинаково свободно пройтись вместе со мной по всему этому маршруту: от нью-йоркского хардкора до китайского языка, от схемотерапии до Кафки, от разговора о воспитании ребенка до обсуждения физики, а потом внезапно вспомнить какую-нибудь историю с тренировок пятнадцатилетней давности. И, наверное, это не трагедия. Скорее, особенность любой достаточно сложной личности. Чем больше разных дорог ты успеваешь пройти, тем меньше вероятность встретить человека, который шел абсолютно тем же маршрутом. А значит, задача, возможно, вообще не в том, чтобы однажды найти человека, который поймет тебя целиком, а в том, чтобы научиться спокойно жить с мыслью, что некоторые части тебя навсегда останутся понятны только тебе самому.

Мне уже достаточно людей, чтобы начать, спасибо! https://t.me/+lPI7u1pNa6U4YmRi Присоединяйтесь, коллеги

Друзья, которые коллеги. Есть желание организовать группу для психологов, где можно было бы обсудить свои кейсы, проблемы, сложных клиентов и так далее. Поставьте сердце, если бы присоединились. Плата минимальная 1000р, мне скорее для опыта и формирования комьюнити

Сын Я редко сейчас пишу. Наверное, одна из причин в том, что быть папой оказалось намного сложнее, чем быть психологом. И я говорю это не потому, что отцовство является какой-то деятельностью, которая требует огромного количества специальных знаний или компетенций, а скорее потому, что оно требует постоянной эмоциональной включённости, присутствия и большого количества внутренних сил, которых в какой-то момент просто не остаётся на что-то ещё. Когда у тебя очень активный ребёнок, который всё время находится рядом, постепенно меняется само ощущение жизни. Он не просто занимает часть твоего времени, он становится частью практически каждого твоего действия, и ты начинаешь замечать, что привычного разделения на «мои дела» и «его время» становится всё меньше. Если ты что-то делаешь по дому, он рядом. Если ты строишь забор, он пытается разобраться, что происходит, потрогать болты, включить шуруповёрт и принять участие в этом процессе, который для тебя является обычным делом, а для него выглядит как настоящее приключение. Если ты сидишь за компьютером, он приходит и садится рядом, а иногда просто забирается на тебя. Если ты завтракаешь, он сидит у тебя на коленях, если ты едешь менять масло в машине - он едет с тобой, если идёшь в магазин - он идёт с тобой. Гулять, заниматься делами, просто находиться в пространстве - всё это теперь происходит вместе. И в этом, наверное, есть что-то очень красивое, потому что ребёнок не просто появляется в твоей жизни, он постепенно становится частью самой жизни. Но вместе с этим это требует огромного количества энергии, потому что ты постоянно находишься в контакте, постоянно включён, постоянно должен быть доступным, и в какой-то момент понимаешь, что на всё остальное сил остаётся гораздо меньше. Наверное, поэтому я стал меньше писать. Не потому что стало меньше мыслей или пропал интерес к работе, а потому что свободное время теперь выглядит совсем иначе. Раньше можно было сесть, подумать, написать что-то, погрузиться в свои проекты, а сейчас очень часто это время принадлежит ему. При этом я продолжаю заниматься научной деятельностью, потому что мне кажется важным не только работать с людьми в рамках отдельных встреч, но и пытаться делать что-то шире - исследовать, описывать, искать какие-то закономерности в том, как устроены семья, родительство и человеческие отношения. Поэтому работа продолжается: клиенты принимаются, проекты находятся в процессе, статьи пишутся. Одна статья уже передана в публикацию, одни тезисы опубликованы, другие находятся на рассмотрении. Диссертация постепенно движется. И в этом плане я собой доволен, потому что, несмотря на то количество изменений, которое принесло появление ребёнка, я всё равно продолжаю двигаться в сторону того, что для меня важно. Но, наверное, самые важные мысли про отцовство пришли ко мне не из научной работы, а из обычных бытовых моментов. Иногда ты сидишь, пишешь про отцовство, про родительскую идентичность, про важность включённости и доступности родителя, и в этот момент к тебе подходит сын, начинает мешать, требует внимания, хочет, чтобы ты переключился на него. И первая реакция, конечно, абсолютно человеческая - раздражение. Потому что у тебя есть задача, есть мысль, которую хочется закончить, есть ощущение, что ты занят чем-то важным. Но потом ты останавливаешься и ловишь себя на странном противоречии: ты буквально сейчас пишешь про то, насколько важен контакт ребёнка с родителем, и в этот же момент раздражаешься на ребёнка за то, что он хочет получить этот самый контакт. Потому что ему сейчас не нужны твои статьи, не нужны исследования и не нужны тезисы про отцовство. Ему нужен ты. Ему нужно, чтобы ты был рядом, чтобы ты его поднял, потискал, поиграл с ним, уделил ему внимание. И тогда приходится закрывать компьютер и откладывать свои дела, потому что всё, что мы делаем в конечном итоге, мы делаем для семьи. Но очень сложно самому решать за семью, что для неё сейчас важнее, когда маленький человек прямо перед тобой показывает свой ответ.

Часть 2. У Коржа есть песня «Семнадцать лет», и там есть строчка: «Снова я в толпу врываюсь, будто мне семнадцать лет». И в какой-то момент на концерте я реально поймал себя на этой мысли: я снова врываюсь в толпу, прыгаю, двигаюсь, опять оказываюсь где-то в центре этой движухи, и мозг на какое-то время просто перестаёт считать возраст. Ты вроде бы уже совсем другой человек. У тебя другой уровень ответственности, другой взгляд на жизнь, другие задачи. Но на несколько минут появляется это ощущение, будто всё снова впереди. И в этом есть какой-то особенный кайф. Не потому что хочется вернуть прошлое или снова стать семнадцатилетним - потому что, если честно, у семнадцатилетнего меня было много энергии, но не всегда много понимания, что с ней делать. Просто приятно снова встретиться с той частью себя, которая никуда не исчезла, а просто была занята взрослыми делами. Потому что потом вы выходите с концерта и вспоминаете, что у тебя есть сын, собака, работа, ремонт, машину надо починить, пергалу надо делать, договориться про забор с соседом. И слава Богу, что хотя бы 2 часа, вы просто целовались, танцевали, плакали и были молодыми. Жизнь довольно быстро возвращает тебя обратно. Но круто, что иногда бывают такие моменты, когда ты можешь ненадолго вернуться туда, где тебе снова кажется, что впереди всё. Ох, эти 17 лет, опять же процитирую трек. Что впереди — всё равно, только Как это было давно, как это было давно Наверное, именно поэтому такие события цепляют даже тогда, когда ты не являешься фанатом конкретного артиста. Ты приходишь не только за музыкой. Ты приходишь за ощущением, что на несколько часов вокруг тебя появляются тысячи людей, которые находятся примерно в том же состоянии - хотят радоваться жизни, смеяться, двигаться и просто нормально провести время. Поэтому живите жизнь друзья. Хрен его знает, сколько нам осталось, побудьте живыми и не усложняйте то, что можно не усложнять. P.S. Видео приложу ниже

Как мы на концерт в Стамбул полетели Я вообще не могу назвать себя фанатом Макса Коржа, и если бы тринадцать лет назад мне сказали, что я буду стоять на его концерте в Стамбуле среди десятков тысяч людей, я бы, скорее всего, удивился. Но музыка вообще странная штука: часто она становится не про самого исполнителя, а про период жизни, в котором она появилась, про людей рядом, про какие-то ощущения, которые ты тогда проживал, и про атмосферу времени, которое уже вроде бы прошло, но почему-то осталось где-то внутри. У Коржа как раз такая история. Это не музыка, которую я сейчас постоянно слушаю, да, честно говоря, я и тогда её особо много не слушал. Но это всё равно кусок определённого периода - студенчество, начало взрослой жизни, тот самый вайб 2010-х, когда многие из нас были где-то между детством и взрослостью, когда всё было проще, когда было больше спонтанности, дворов, случайных тусовок, разговоров ночью и ощущения, что впереди вообще всё. Сам концерт был очень крутой, но если честно, сам концерт оказался скорее частью большой истории, а не её главным элементом. Главным было то, что происходило вокруг все эти пять дней, пока мы были в Стамбуле: люди, которые пели под окнами до утра, постоянная движуха на улицах, какие-то случайные знакомства и ощущение, что огромное количество людей приехали в один город с одной простой целью - угареть хорошо и культурно провести время. Конечно, сейчас мой организм уже не так легко подписывается на такие приключения. В двадцать лет я бы спокойно мог несколько дней подряд существовать в таком режиме, а сейчас после определённого времени тело напоминает, что вообще-то завтра тоже наступит. Мы не прыгали до пяти утра каждый день, у нас немного другой режим, но один раз всё-таки вернулись около часа ночи после клуба, что для нас уже почти достижение, которое можно отдельно записать в семейную историю. Вернусь к основному для меня. Самое интересное во всём этом была даже не музыка, а атмосфера людей. Да, все были абсолютно разные: разные страны, разный возраст, разные личности, разный уровень образовани и т.д. Но в какой-то момент всё это объединялось одним словом - русскоговорящие. И было очень интересно видеть, как люди, которые в обычной жизни могли бы никогда не встретиться, на несколько дней становились одной большой компанией. Был даже забавный момент на входе на концерт. У Юли забрали помаду, причём она вообще не поняла, почему это вдруг стало проблемой и чем именно маленький предмет представляет опасность для мероприятия. Женщина на контроле просто начала её выбрасывать, и тут какой-то парень рядом увидел, что происходит какая-то странная ситуация, быстро вписался, достал помаду из мусорки и отдал обратно за спиной охраны. Он даже не стал разбираться, кто прав, кто виноват, просто увидел, что своих обижают, и решил помочь. И таких моментов было много. Кто-то падал во время концерта - его сразу поднимали. Кто-то терялся - ему помогали. При том, что людей было около 60 тысяч, не было какого-то постоянного напряжения, конфликтов или ощущения, что сейчас всё превратится в хаос. Хотя отдельно было очень интересно наблюдать разницу поколений. Я вырос в хардкорной тусовке, где слэм был отдельным видом физической активности с элементами выживания, и если кто-то заходил туда с телефоном в руке, то все понимали, что у телефона очень короткая и насыщенная жизнь, которая сейчас прервется. А тут люди спокойно прыгают в слэм, снимают всё на камеру, выкладывают это куда-то и продолжают веселиться. И в этом тоже есть что-то интересное, потому что энергия по сути осталась той же самой - желание быть частью чего-то общего, оказаться среди своих, почувствовать этот момент вместе с другими людьми, просто теперь всё это существует в другой реальности. И, наверное, больше всего меня зацепил именно этот момент.

Кризис индентичности После 30 ты начинаешь ещё раз искать себя. Не в том подростковом смысле, где ты покрасил челку в зелёный и слушаешь специфичную музыку, а в каком-то более взрослом и специфичным. Когда ты уже вроде состоялся как человек: работаешь, у тебя есть ребенок, недвижимость, машина, деньги и т.д . Но внутри внезапно возникает мысль: «А это всё?» И человек идёт искать новые штуки. Кто-то начинает бегать марафоны, кто-то покупает гитару или ударные и три месяца учит Smoke on the Water. Кто-то внезапно начинает лепить керамику, как будто в нём умер дед из Тосканы. Потому что кризис идентичности после 30 - штука довольно нормальная. Психологи про это пишут давно: в какой-то момент прежняя версия себя перестаёт полностью отвечать на вопрос «кто я вообще такой?». Ну и начинаешь искать чем бы заняться. Я в этом плане довольно скучный человек. Я лет с шести понял, что всю жизнь буду заниматься спортом. Единоборства, борьба, вся эта прекрасная мужская история, где взрослые люди добровольно приходят душить друг друга в кимоно. Хожу на бжж, учу китайский, всё более-менее стабильно. Мой кризис идентичности выглядит как покупка новых шорт для тренировки, и желание купить рашгард с фамилией на спине. Но Юля решила, что в нашей семье недостаточно существ с инвалидностью, и решила научиться ездить на мотоцикле. Она успешно сдала внутренний экзамен по теории, вышла на практику… и спустя два занятия вернулась домой с разбитым лицом, огромной гематомой на ноге, отбитым боком и рукой. Как выяснилось позже, в какой-то момент она немножко перепутала и вместо плавного старта просто газанула в светлое будущее. Ну точнее - в кусты. С криком: «АААААААААААААА», она улетела куда-то в крапиву и приуныла там. В процессе у неё ещё слетел кроссовок. И вот сидит человек в кустах, в одном кроссовке, побитый гравитацией и индийским мотоциклом, и думает: - Нахера я вообще это придумала… На этом моменте, как мне кажется, многие поиски себя и заканчиваются. Потому что в книжках про самореализаци/ обычно забывают уточнить, что иногда поиск себя - это лежать в кустах, смотреть в небо и пытаться понять, цела ли у тебя селезёнка. Но самое смешное, что сейчас у неё уже начинает получаться ездить. И, кажется, ей даже нравится. Правда, отдельно радует, что после всего произошедшего она решила никогда не ездить на мотоцикле по городу, особенно в России. То есть всё-таки был найден определённый баланс между «найти себя» и «не оставить Федю без матери». На самом деле, я очень ей горжусь, пусть семьей мы сейчас выглядим так как будто, сражались где-то за свою жизнь: собака на трех лапах, девушка наполовину синего цвета, ребенок в грязи, и парень, который весь в кровоподтеках и садинах. Чисто неблагополучная семья на прогулке. В целом это круто, иногда разрешать себе пробовать что-то новое, даже если ты выглядишь при этом как маргинал. Потому что психика вообще не любит окончательно застывшие конструкции. Человек без новых смыслов довольно быстро превращается либо в мебель, либо в комментатора в интернете. Другое дело, что иногда новые смыслы приходят вместе с асфальтной болезнью, синяками и потерянным кроссовком. Но лучше так, чем никак

Рагнар Три дня назад Рагнару сделали операцию. Ампутировали заднюю лапу. И даже сейчас это звучит как фраза, которую мозг отказывается нормально принимать. Потому что в голове эта собака всегда остается чем-то цельным, очень живым, очень неуязвимым. Особенно если это хаски, который десять лет прожил так, будто законы физики существуют для кого угодно, но не для него. Его главный девиз слабоумие, еще немного слабоумия и отвага. Эта собака буквально не боится ничего, кроме крика Юли, когда он прыгает на кровати. Рагнар никогда себя не жалел. Прыгал откуда придется, влетал в повороты, носился так, словно у него в запасе было еще три жизни и пару суставов. И за очень короткий промежуток времени его задняя лапа обросла опухолью. Настолько быстро, что в какой-то момент мы уже обсуждали не лечение, а слово «неоперабельно». А далее выбор: рискуете, но возможно собаки не будет, либо не рискуете, но принимаете такое решение. И решение далось очень тяжело. Знаете, когда тебе говорят, что быть взрослым - это про ответственность, тебе кажется, что ответственность - это зарабатывать деньги, ходить на работу, платить счета, не забывать купить еду и не умереть. А потом внезапно выясняется, что настоящая взрослая ответственность выглядит совсем иначе. Она выглядит как необходимость принимать решения между очень плохим и дерьмовым. И вы сидите, смотрите на существо, которого любите, и понимаете, что никто сейчас не подскажет правильный ответ. Нет никакого мудрого взрослого сверху. Нет инструкции. Нет гарантии, что ты не ошибешься. Есть только ты. И решение, которое все равно придется принять. Мы выбирали между риском потерять его - и риском потом долго собирать собственную психику по кускам. Выбрали рискнуть своей психикой. Теперь Рагнар ходит на трех лапах и с воронкой на шее. И самое удивительное во всей этой истории - если разделить наши страдания и его страдания, то выяснится, что Рагнару, кажется, глубоко похеру на большую часть происходящего. Да, он грустит. Да, ему тяжело. Но экспериментальным путем было установлено, что хаски требуется примерно 36 часов после ампутации задней лапы, чтобы впервые подумать и убежать нахер куда глаза глядят. Как в старые добрые. И это, если честно, лучшее описание этого парня. Пока хозяева страдают, он взвесив всё, решил побежать в поисках приключений. Когда мы назвали его Рагнар, вдохновленные сериалом про Викингов, мы не знали, что так сильно угадали. Рагнар настоящий викинг, с лапой, без лапы, без всех лап, он всё равно будет бежать в сторону приключений, а если не сможет бежать, то поползёт. Поэтому будем жить дальше. Будем любить его. Будем адаптироваться, учиться, следить, помогать, смеяться с него и иногда тихо охреневать от того, насколько сильным бывают те, кого ты однажды приручил. Но господи, как же быстро летит время. Как одним щелчком проходит жизнь от щенка с розовыми лапами, которого мы принесли в квартиру, до уже пожилого пса с тремя лапами, огромным бэкграундом, кучей переездов, съемных квартир, прожитых вместе этапов жизни, поездок, кризисов и воспоминаний. До пса, который теперь лежит в огороде, смотрит на мир с выражением уставшего древнего самурая и терпит нашего ребенка. И все это прошло настолько быстро, настолько нелепо быстро, что иногда от этого становится по-настоящему страшно. Видимо, жизнь не уходит громко, она просто однажды оборачивается воспоминанием от которого идут слёзы.

Детоцентризм Иногда мне кажется, что современное родительство напоминает вечную погоню за идеальным будущим для ребенка, и в целом, "лишь бы деточка не плакал". Сначала аккуратно - «ну ему же так спокойнее», потом втягиваются, и вот уже вся семья живёт по принципу: главное, чтобы ребёнок не расстроился. А потом - чтобы не расстроился подросток. А потом - чтобы не расстроился взрослый тридцатилетний ребёнок, которому мир внезапно оказался обязан всем, а он ему "ничего не должен". Я на днях слушал доклад про детоцентрическое общество - и это не просто метафора, а вполне описанная в исследованиях реальность. В западной психологии это фиксируется как модель интенсивного родительства (Liss, Schiffrin и др., 2013), где ребёнок становится центром семейной системы, а его потребности — приоритетом даже над родительскими. В российской литературе это уже прямо называют идеологией детоцентризма и описывают как практику максимальной вовлечённости родителей в жизнь ребёнка (Басина, 2021). Я не хочу перегружать наукой, тут всё-таки акцент на моих мыслях. Давайте расскажу как практик, который работает с людьми, что мы часто видим у таких детей/взрослых. Когда ты растёшь в системе, где границы существуют только у тебя, а у других - опционально, ты не учишься важному навыку взрослости: учитывать другого. Не терпеть, не подавлять себя, а именно учитывать - как равного. Это не про «жертвуй собой», это про «ты не один в этой комнате». Такой знаете человек, которому всегда "хуже", либо "все должны", либо который не очень понимает контекст актуального состояния другого человека и вечно гнёт свою линию. Часто можно услышать слово "инфантильный", возможно, оно подходит. Также современная психологическая повестка иногда играет в странную игру. Мы много говорим про границы, права, потребности - и это, безусловно, необходимо. Особенно для людей, выросших в жёстких или холодных системах. Проблема начинается там, где эта идея превращается в одностороннюю религию: «мои границы важны, а чужие - пусть сами как-нибудь справятся». В результате мы получаем довольно парадоксальную конструкцию. С одной стороны - поколение, которое прекрасно чувствует себя, знает свои потребности и умеет их отстаивать. С другой - люди, которым сложно выдерживать фрустрацию, брать ответственность и, что особенно болезненно, становиться родителями. Потому что родительство - это, отчасти, сдвиг центра тяжести. И если вся твоя психика построена вокруг идеи «я в центре», то появление ребёнка воспринимается не как развитие, а как угроза. Такой "ребенок" не выдержит конкуренции от другого ребенка. Ирония в том, что всё это выросло из вполне гуманистической идеи: «давайте не ломать детей». И это, если честно, очень хорошая и правильная идея. Проблема лишь в том, что где-то перепутали «не ломать» с «не формировать». А психика, как ни странно, формируется не только из принятия, но и из границ, требований и столкновения с реальностью, которая не всегда подстраивается под тебя. В общем, если коротко: ребёнку действительно важно, чтобы его видели. Но ещё важнее - чтобы рядом были взрослые, которые видят не только его.

Ахтунг Ребята, исследования такая вещь, что чем больше людей собрал - тем лучше. Знаю, что тут много родителей, которые воспитывают детей с особенными потребностями, знаю, что тут много людей, которые работают в фондах, либо специализированных службах, поэтому рассчитываю на вас. Кто мне нужен, чтобы я адаптировал этот инструмент и двинулся дальше? Отцы детей с ОВЗ, а особенно те папы, которые воспитывают детей с тяжелыми множественными нарушениями развития. В чём суть? Если коротко и понятным языком: 1) Решил сделать исследование 2) Не получилось изучить то, что хочу, потому что инструментов нет, а те, что есть не подходят под реалии России 3) Адаптировал под реалии России, да так, что вышла отдельная версия 4) Теперь надо математически всё проверить и посчитать, что это правда работает Вот ссылочка https://forms.gle/FbShtuQMVH4zVoVF7 Спасибо всем!

Мы разные: ведь ты занимаешься психологией потому что, это твоё призвание, а я - потому что больше ничего не умею С научной деятельностью у меня случилась длительная пауза. Почти два года я не выступал на конференциях - во многом потому, что разочаровался и в самой научной среде, и в том, как в ней зачастую устроена работа. Всё это стало напоминать не столько поиск знания, сколько сложную социальную игру с элементами формальности и взаимных ожиданий. И, возможно, я бы так и остался в этом спокойном дистанцировании, если бы в августе прошлого года не поймал себя на довольно неприятной мысли: при всей насыщенности практики у меня возникает ощущение, что я постепенно обнуляю ту часть себя, которая способна думать, исследовать, выстраивать концепции и собственно, создать психологию, которую потом другие будут использовать в практике. Практика мне даёт многое - контакт с людьми, опыт, деньги, ощущение полезности, свободу - но в какой-то момент стало ясно, что этого недостаточно, по крайней мере для меня. Я тогда пожаловался Юле, и её реакция была предельно простой и, как ни странно, очень точной: если тебе этого не хватает - начни что-то делать. Лучший психолог тот, кто вообще не даёт красиво пострадать. Дальше началась менее заметная, но принципиально важная работа: попытка понять, что именно сейчас может вызывать у меня живой интерес, а не только ощущение «надо» или «это правильно с точки зрения карьеры». В итоге довольно быстро стало ясно, что наибольший отклик у меня вызывает тема отцовства, мужской идентичности и того, как вообще сегодня конструируется роль мужчины - особенно в реальности, далёкой от теоретических моделей. Я сознательно не стал идти по привычному пути и «встраиваться» в уже существующие структуры, а решил сначала посмотреть, кто вообще в русскоязычном научном поле занимается этими вопросами. Оказалось, что таких специалистов не так много. Я написал нескольким людям, и в итоге откликнулась Юлия Вячеславовна Борисенко (https://www.researchgate.net/profile/Julia-Borisenko-2) Наше общение довольно быстро перешло в рабочий формат: мы обсудили возможные направления, уточнили фокус, и в итоге сформировали тему, которая опирается не только на теорию, но и на мой практический опыт, который (как говорят) уникален во многом. По сути, это был уже третий раз в моей жизни, когда я сознательно отказываюсь от прежней исследовательской траектории и начинаю с нуля. В этом есть своя доля абсурда, но, как показывает практика, именно в таких точках у меня и появляется наибольшая вовлечённость. Опять же, у самурая нет цели, есть только путь. Работа постепенно разворачивалась: я включался в чужие исследования, разбирал материалы, писал собственные тексты, и в какой-то момент решил пойти дальше - попробовать адаптировать одну из существующих методик под исследуемую тему. Однако довольно быстро стало очевидно, что в исходном виде она плохо соотносится с реальностью, особенно если говорить о семьях с детьми с особенностями развития. В итоге задача трансформировалась: речь пошла уже не об адаптации, а о более глубокой переработке с учётом культурного контекста и реальных проблем, с которыми сталкиваются такие семьи. Именно с этим материалом я в итоге и вышел на конференцию. Перед выступлением было некоторое волнение - скорее из-за того, что давно не было живого контакта с аудиторией, а не из-за самой темы. Тем не менее, всё прошло достаточно спокойно и, что важно, продуктивно: доклад приняли хорошо, а по его итогам мне предложили ускорить публикацию результатов, и даже попросили мои контакты. Если попытаться подвести итог, то возвращение в науку оказалось менее драматичным, чем можно было ожидать, но при этом довольно показательным. Выяснилось, что способность формулировать идеи, выстраивать аргументацию и работать с материалом никуда не исчезла. Более того, она вполне может сосуществовать с практикой и с родительством: финальную версию презентации я, например, доделывал в тот момент, когда Федя сидел у меня на животе и активно бесился. Как говорится, изучаешь отцов - соответствуй.

Показатель актуального интеллектуального уровня страны - это когда морально-нравственную дискуссию ведут Виктория Боня и Владимир Соловьев У меня всё

Инструкция к себе Когда я работал с детьми с ОВЗ, у меня был один мальчик с аутизмом. Однажды он принес мне небольшую тетрадку, которую написал от руки. На обложке - его имя и что-то вроде: «Инструкция к ....». Внутри была конкретная инструкция к его личности. Там было написано, что нужно сделать чтобы он рассмеялся или заплакал, что делать, когда ему грустно, какую еду он любит, какая одежда его бесит. Специфика работы была такая, что я отрефлексировал это только спустя время. В тот момент, я был просто выгоревший и уставший, поэтому просто оценил тот факт, что он классно пишет и что это отлично вписывается в "спектр". Уже где-то через время я вспомнил эту историю, когда очередной раз стокнулся с фразой от клиента: "Я совсем себя не знаю", потому что, если убрать весь пафос, задача терапии часто сводится к этому: написать свою инструкцию. Понять, что тебя разрушает, а что тебя собирает обратно. Как ты устроен, когда тебе плохо и от чего тебе хорошо и ты чувствуешь себя счастливым. Проблема в том, что большинство живет без инструкции и понимания себя, и скорее опираются на то, что видят у других, либо на то, что дают социальные сети. А разве может быть одна инструкция на чайник и стиральную машину? Так вот и мы все разные. "Инструкция" не сделает жизнь идеальной. Но хотя бы перестает быть сюрпризом, почему тебе плохо. И иногда этого уже достаточно, чтобы жить не вслепую.