Юрий Каракур

лежал с вирусом, думал о литературе. первыми, конечно, умерли мои тексты. над чем я там сейчас работаю - ну совсем не важно. так отворачиваются от еды, которой отравились. чуть посопротивлялся Гюнтер Грасс, но быстро стало понятно, что с Оскаром и его барабанчиком в температуру не хочется. время от времени, когда просыпался, перебирал материалы для предстоящих лекций. соображало плохо, Чехов умирал от чахотки, Юрий Трифонов от чего-то быстротекущего. и совсем без усилий читал про Анастасию Каменскую. не с Агатой Кристи, не с Жапризо, не с Джоан Роулинг - нет, именно с Александрой Марининой мне, кажется, суждено болеть и так далее. со всеми её занудностями, с рецептами еды, с подробными проговариванием того, что было понятно три предложения назад, с объяснением очевидного, с внезапным переключением из протокола в высокую романтику. вспомнил, что в марте 22 года, когда было понятно, что уже ничего никому никогда, я выходил из электрички и долго - намеренными кругами - шёл домой и слушал то же самое - про Каменскую, растворимый кофе, несмешные шутки милиционеров. немного страшно умереть с именем Каменской на устах, но есть ли у меня выбор? впрочем, есть. ну и сегодня, кажется, без температуры, так что Каменская пока возвращается на Щёлковское шоссе.

Зову вас на лабораторию летней повести «Чтоб оно за мною мчалось…» За последний год я начитался повестей 20 века - и жанр этот взволновал меня. Ну а лето… Кажется, теперь лето научилось качественно пугать – правда? Я последний раз радовался ему в каникулярной полудетской забывчивости холодного июня. Лениво двигалась листва, кричали стрижи, прищепки крепко прикрывали на ночь парники, потому что ночью делалось холодно, и не шли огурцы. Где это всё? Поднялось в воздух чёрным облаком? Куда ушли огурцы? Но всё-таки эти три месяца, похожие на блеяние осла, всё время что-то от нас требуют. Особенно сейчас, когда у лета душок гари и расплавленного пластика, а осёл, кажется, в агонии, хочется посильнее включить вентилятор, брызнуть в лицо холодной водой и что-то успеть. На лаборатории мы поговорим о жанре, писательских страхах и лете как сюжете. О чём будет эта ваша повесть? Пусть она будет о жаре, о лопухах, о ночных сиренах, о предчувствии, о воспоминании, о даче, о зиме в конце концов. Подробности вот тут. А осенью я снова – наконец-то – открою набор в читательский клуб - напишу об этом позже.

в этот день 36 лет назад - напомнила сестра - умер дядя Юра. от этого дня осталась в памяти лесная прогулка - необычная тем, что повёл меня в лес брат. мы с братом не дружили, никуда не ходили вместе, но ему, видимо, поручили увести меня куда-нибудь, чтобы мы не мешали маминому горю. и мы не мешали, но и горя не запомнили: вместо слёз - орешник, ямы по двум сторонам от дороги, в которых водились тритоны. тритонов мы зачем-то - чтобы умерли? - ловили сачком для домашник рыбок. детям хочется иногда поймать и умертвить наблюдением: майский жук в коробочке, бабочка в стакане, тритон в банке. тем же, наверное, вечером мама уехала на похороны в Киров. может быть, уезжал с ней и отец, но быстро вернулся, и пил днём по бидону пива, покупал нам с братом ящиками лимонад "вечерний арбат". от жалости к детям, которые так же вот, как дядя Юра, могут вырасти и умереть? чтобы припрятать бидоны пива? потом - на сорок дней - в Киров поехали и мы с братом. все ходили в чёрном. сёстры дяди Юры уже привыкли и не плакали. а бабушка и жена дяди Юры ходили без лиц. я боялся смотреть на них. с тех пор мы часто приезжали в Киров на этот день - на пятнадцатое, получается, июня, чтобы сидеть за поминальным столом. есть пироги было вкусно, на кладбище - за реку - ехать было интересно. сегодня пошёл к фонтану - читать книгу. читаю по двадцать минут до захода солнца. многих уже знаю у фонтана. две пожилые дамы гуляют с апреля под руку. одна так похожа на мою знакомую покойницу, что даже удивляешься - надо же как идёт, и помолодела. старички прирастают постепенно - сначала появляется в морской кепке и с богатыми усами. потом к нему добавляются ещё двое. ходят большим кругом, говорят громче женщин, поэтому доносится Трамп, парад, танки, коньяк в гранёном графине, не жалуют нашего брата. сегодня заметил, что морской старичок то и дело приседает к фонарю. завязать шнурок? поправить брючину? даже как будто подобрать что-то? открыто смотреть на них я побаиваюсь: кажется, они меня не жалуют, ведь со мной, думаю я, всё понятно. но когда солнце закатилось и красивым тёмным контуром выступило на фоне неба моё любимое дерево, я подошёл к фонарю: на бордюре лежали четыре белых камушка. считают круги, понял я. парк, через который хожу дважды в день, перекопали - сделали ненужные, но плиткой выложенные дорожки, посеяли новый газон. распаханный парк запах вдруг картофельным полем в августе, когда надо было выкапывать картошку, сбивать землю, укладывать в мешки. иногда вижу большой советский грузовик, который проезжает, чтобы собрать срезанные ветки. читаю номер на кузове «ВОН».

Я уже начал их узнавать: вечные две ноты - повыше и потоньше, пониже и поплотнее. Ходят по парку и взрывают. Таким образом - очень точно - выражают свои предновогодние чувства. Вот стоят два мальчика, спинами загораживают от всех то, что у них в руках. На секунду думаешь: птичка? картинка с голой грудью? Но потом внезапный бег - в этот момент я и узнаю их. Дальше: взрыв, смех, запах серы. Даже если настигает со спины, почти не удивляюсь: а, ребята взрывают. Иногда оборачиваюсь, нахожу две фигуры - в чём-то сереньком, в шапочках, слушаются мамы – и иду дальше. Однажды увидел их издалека и решил перейти дорогу: у улицы две стороны, а звук всё-таки неприятный. Не тут-то было: они буквально спинами вычислили меня, побежали на другую сторону раньше меня, успели заложить под урну, пока я шёл. Выжидал вместе с ними, когда грохнет. Встретились на светофоре. Я и сам был одной из этих нот - мой друг детства был пару лет ниже меня ростом, со щеками, умел толкаться плечом. Сегодня тоже взрывали, пахло серой, но ребят видно не было: научились маскироваться. Вечный апрель снова начался в этом городе и мучил меня своим сухим асфальтом, солнцем, травой из-под снега. А взрывы ну буквально кружили: то на новенькой аллее старых героев, то в ёлках у церкви, то рядом с детской горкой, накрытой вместо снега белой плёнкой, то прямо в подбрюшье дома офицеров. Искать их глазами я перестал. Когда не видно, кто взрывает, взрывают как будто все. Во всяком случае все, кто быстро идёт по парку. Я тоже шёл быстро, и в чьих-то глазах - возможно даже в моих собственных - я был тем, кто взрывает этим утром. С другой стороны дома офицеров отец носил на руках дочь среди военной техники: рассматривал танки, боевые установки, девочка спала в розовом слинге, на манер мёртвой откинув голову. Дети умеют так спать. Там же, у танков, обнаружилась торговля. Два ящика на улице, что-то цветное, два продавца в комбинезонах. Пока я подходил, один, как будто не выдержав, пошёл к танкам и стал их фотографировать. Продавали хлопушки, петарды, салюты, новогодние ракеты.

выскочил из дома и не знал куда деваться: стемнело не до конца, и хотелось идти так, чтобы видеть розовое ещё небо. но куда мне вот так, на закат-то идти? хлеб был совсем в другой, в чёрной, стороне. в парке стемнело до студенческих нежностей на лавочках. и я пошёл по загруженной улице в сторону солнца. там дальше, вспомнил я, есть библиотека, и будет, наверное, приятно увидеть, как молодые люди (чуть-чуть только загороженные белесой плёнкой на окнах) читают книги и пишут в тетрадях. ну пусть печатают в ноутбуках, согласился я, вспомнив, что не девяносто же девятый год. да пусть даже подпирают голову и сидят, наплевав уже на тетради, в телефоне. лишь бы я в темноте, а они – на свету и не замечают меня. собственно, так и забыл о солцне. какое уж тут солнце, когда передо мной, почти с моей скоростью, тащился трактор, выдавая в воздух девяносто девятый как раз год, если долго ждать на остановке автобуса, ипподром-мопра-центральная гостиница-инфекционная больница. ну и у маленького продуктового стоял мужичок с неумной нижней губой и передвигал монеты в ладони. ну и в окне кулинарии расставляла перед собой пиалки пожилая дама. ну а из подземного перехода мамаша за капюшон тащила мальчика на самокате. у библиотеки выставили два стенда с книгами. я удивился сначала, но быстро понял, что это перед смертью. конечно, остановился, сощурился, совсем стемнело. "мои ученики работают на компьютере", "будь мужчиной", "судьба россии" – прощайте, прощайте. долго крутил первый том "домби и сына", поцелованный в выходные данные крепко накрашенным ртом. сборник рассказов об английских шахтёрах с примечаниями из "молодой гвардии" во вступлении. не потревожил даже серенькое, без лица, собрание сочинение леонида леонова, с третьего по десятый том. за спиной чей-то молодой голос сказал: мне в моей собственной стране не могут дать книгу! а я ведь казах! я присел к нижней полке и нашёл юрия трифонова. ну это уже надо было спасать. в моей собственной стране! настаивал голос. взял книгу, со спиной вора пошёл к школе. родители толпились у входа. сильно пахло выхлопом поджидающих машин. в темноте светились опустевшие уже классы. в одном окне на первом этаже я увидел девочек с хвостиками. они ставили стулья на парты, а учительница что-то им говорила. захотелось сфотографировать это окно, но было неудобно перед родителями. странный какой-то мужик, подумал я, фотографирует наших дочерей через окно. да я сам много лет работал...начал я уже оправдываться, но тут загорелся светофор и нужно было бежать.

даже странно - думал я накануне - реагировать на календарь. ну первое ну сентября. но утром проснулся рано. не будем обманываться учительской привычкой: громко грузили мусор за окном. потом сигналили перед шлагбаумом, хотели уехать. прислушивался: где-то сверху (тоже не обманываемся: на следующем этаже) степенными, радийными почти голосами, обсуждали переговоры. взял книгу - пошёл читать на улице. хотелось в парк, к заброшенным аттракционам, но надо было вернуться домой к уроку, поэтому сел в уличном кафе. за спиной два мальчика играли в телефон. прогуливали, что ли, школу? или вторая смена? или закончилась линейка? различил несколько слов - фу (голубю), ням-ням (печенью), рифмующийся с согласием мат (телефону). был внутренне согласен со всеми утверждениями. вести в школу - только портить. к уроку успел. в егэ случайно легла неактуальная тема: почему толстой говорил, что война не любезность, а самое гадкое дело? ученица пошутила: кто даст правильный ответ, тот получит восемь лет. за картавость ленина, кажется, давали десять? прилетали и новости (всюду лазутчики) из школы: детям включили поздравление президента. прилагалась фотография: на стенде с методическими достижениями и аттестацией товарищ сталин перевернул календарь на сентябрь. ну что ж. голуби, кстати, этим летом умирали удивительно красиво - изогнувшись, уткнувшись клювом в несуществующий угол. распадались за неделю.

Встречайте, новый выпуск нашего подкаста ЯЗЫК БУНТАРОК! гость - Юрий Каракур, писатель, обладатель гран-при "Рукопись года", преподаватель литературы, русского языка и творческого письма, автор ютуб-канала "Литература под надзором Каракура". Смотреть выпуск: на Youtube (с VPN) https://youtu.be/EvpHA4iBuXw Вконтакте (безVPN) https://vkvideo.ru/video-229987042_456239024 Enjoy!

Много думаю о таких смертях, которые оставляют место для дыхания: не моя собака, не моя мать, не мой сын. Кажется, и не мне о них плакать, ведь тётю Соню я видел давно, почти в детстве, а Лёву – за исключением шестидесяти секунд - только в зуме. Но почему же теперь в каждом худеньком светленьком подростке на улице - он? Он был очень грустный и замкнутый, замечательно писал сочинения, которые мне теперь всю жизнь разгадывать. А тётя Соня смотрит через коридор задымленной беляшами квартиры, стоит только подгореть луку. Она была очень жизнерадостная и рано поседевшая, готовила плов, жарила, говорю, беляши, устраивала большие застолья, работала в доме ребёнка. Квартира там была к тому же и прокуренная, и это сладкое соединение сигартеного дыма и жареного теста - до сих пор связано у меня с праздником. Мои слёзы – конечно, слёзы второго ряда. От них можно отвлечься, переключиться на книгу, заказать варенье. А раз можно, то имею ли я вообще право быть в радиусе поражения? Ответ, впрочем, понятен: и да, и нет, и бомбы. Варенье двух видов: из красной рябины и из черемухи. Красная рябина - горьковатая, жестковатая, а поэтому всегда шла не сама по себе, а с яблочком, добавляла красный цвет, так и проверяли на просвет банку: а, это с рябиной. Запомнилась в вечерний час, зимой, на фоне черного окна. И в бабушкином вине, поднимашем руку. Мне однажды дали попробовать - было замечательно, сладко, захотелось смеяться. Черёмуха показывала и вовсе летний Кировский фокус: в Кирове вкусно все. И магазинные котлеты, и пшеничная каша, и даже черемуха. Живая черемуха завязывала рот узлом, а в компоте (да, это был именно компот, поэтому варенье - только стилизация) оказывалась древесно-сладкой, темной, до смешного красила язык и зубы. Косточка легко отделялась и плевалась с балкона на улицу Гайдара. Дом культуры «Родина» осуждал из-под портьер, но и то не в полную силу: вечером там дискотека, тополиный пух, жара, не продолжаю. Все приехало и боролось со смертью. И - конечно - проиграло. Варенье из рябины слишком (без яблочка) горчило, а варенье из черёмухи сумело всё повторить так близко, с деревянным даже уколом, к детству, что стало понятно, что все умерли и умрут ещё не раз, стоит только лук, спина на самокате, косточки. Про собаку я не забыл, но нет уже никаких сил.

Кое-что из этого уже было: и сжимающее вторжение боли, и обнаруженные этапы простого поворота из кухни в коридор - плечи не должны опережать ноги, и требовательность собаки на полу, который хочет на балкон, но не умеет подняться на порог, пока я не встану на колени и не помогу ему, примерив правильное для этого сцепление мышц, и больничная неловкость: это мой друг меня привез - легко, впрочем, преодолеваемая. Тогда у меня гостила моя приятельница, и я неправильно подвинул раскладное кресло, сначала не заметил, потом захромал. Операцию делал в больнице управделами президента - я чувствовал себя там жуликом, ведь я этого президента, говоря мягко, не выбирал. Но пришёл туда на платную консультацию к хирургу, потом получил квоту, заплатил только за реабилитацию. Со мной в палате лежали личные водители, заменявшие суставы. За окном на ветру ходили серые весенние деревья. Операцию сделать казалось правильным - буду жить дальше. А теперь новое: я стал на десять лет старше, кухня теперь не моя и совсем не так поворачивает в коридор, собака состарился и разучился пользоваться задними лапами, так что теперь ему нужно помочь вылезти из лежанки, а потом подержать (в пересказе это называется: текст неприлично давит на жалость) поилку у морды. Теперь я поскользнулся на мокром полу, заметил почти сразу, захромал. Нашёл больницу у дома, чуть не повернул обратно, когда шёл на мрт, потому что понимал, что никакую операцию я делать не буду. Неловкость в больнице сменилась на почти предающую непроницаемость: ты иди, я сам. В трубе мрт, пока всё грохотало, пытался отправить себя под берёзы, на дачный холм, где всегда дует ветерок, как-то связанный с португальской песенкой, но не получалось, и я занимался этим вычитаением: за эти десять лет я стал испуганнее, растеряннее, раздражённее, виноватее, беднее, потерял уверенность, забыл содержание своего шкафа, научился ко всему (для масштаба) добавлять бомбы и воздушную тревогу. Но всё-таки попробую лфк, подумал я. Санитар (вдвое меня младше?) вытащил меня из трубы и потянул за плечи, помогая подняться – я узнал этот то ли больничный, то ли сыновний жест и готов был расплакаться. Но всё-таки попробую, попробую.

а на светофоре всё равно приходится смотреть по сторонам: мужчина с большим букетом вылезает из машины и, прежде чем пойти дальше, долго полощет рот, проигрывая щеками. потом сплёвывает, перехватывает букет и уходит. женщина выбегает из парка, тащит двоих детей за руки. кричит им: «заткнитесь и бегите!» мама рассказывает мне по телефону, что отец живёт совсем без воздуха, не выходит из дому всю зиму, и она просит его хотя бы открывать форточку. из школы к светофору вываливается женщина и профессиональным упреком отчитывает меня: надо же было нажать. я оправдываюсь: нажимал, но не работает. она не верит и бьет по столбу, чуть присев к нему. но светофор все равно не включается. и мы вместе - но очень по-разному - бежим через дорогу, пропустив автобус.

Помню, что где-то в первые дни ко мне на урок пришла выпускница. Она училась в Питере, скучала по дому и вот заглянула в лицей, подгадала так, чтобы попасть на мой перерыв. Идти обедать было невозможно, поэтому я предложил прогуляться в сад Баумана. Прогуляться, впрочем, тоже было невозможно - сад был далековато от лицея, надо было почти бежать, и мы побежали. Помню, что у меня как будто болели глаза - я щурился, не мог разглядеть, был недоволен количеством света. В парке было солнечно, малолюдно, зачем-то работала кофейня, которую я ненавидел. Помню свою ненависть к какой-то женщине в пуховике: зачем она идёт? зачем гуляет с внуком? В какой-то момент я стал горячо объяснять, что это худшие дни моей жизни, что ничего хуже не может быть, что всё прежнее тяжёлое теперь кажется ерундой, что это - конец всему. И ещё несколько раз за следующие недели говорил это кому-то. Потом перестал: это было глупо, ненужно, эгоцентрично. Люди либо чувствовали это сами, либо пускались в сложную арифметику. От арифметики тошнило, а помочь другому в его боли я не мог, сразу начинал плакать, злиться, снова щурился. Ехал в электричке, шел по улицам, через лес, выбирал помидоры в магазине и - щурился. Стал чаще подниматься по лестнице, чтобы не встречаться с соседями в лифте. Обходил стороной добрую собачницу, после того как услышал, как она благодарит подростков за позицию. Я чувствовал морщины над переносицей - с такими ищут в темноте пуговку. Эти морщины, конечно, и сейчас со мной. Кажется, только в этом году я поймал их, попытался побороть, но всякий раз, когда я вспоминаю про своё лицо, они на месте. Наверное, это единственный адаптивный механизм, который запустился во мне за эти три года: я стал замечать гримасу на своем лице. Я не научился быть полезным, не закалился, не понял, как выживать вопреки обстоятельствам и чувству вины. Я пытаюсь бороться с гримасой.

хотел начать текст так: что ж, я в себе не ошибся, за год я не стал популярным ютубером. но как раз дочитал "анну каренину" и по щекам себя левиным, левиным: как ни стыдно! за год работы моего ютуб-канала на меня подписалось (прописью) две тысячи семьсот шестьдесят три человека, и это замечательно много. это не те цифры, которыми всех щекочет ютуб. но и я не насилую себя парфюмированной восторженностью или туристической бодростью - то есть позволяю себе быть бормочущей депрессией, которой я сейчас и являюсь. при этом несколько сотен человек досматривает мои выпуски до конца, им интересны книги, они ставят мне сердечки, пишут мне комментарии. иногда я узнаю, что люди прочитали тексты, про которые я рассказывал. я очень этому рад. я очень благодарен тем, кто поддерживает меня на вечных этих бусти и патреонах. эти кюар-коды выступят на моём скелете - ну на крестце, например, чтобы раскопавшие меня знали, что я стоял с протянутой рукой. пока не останавливаюсь. https://youtube.com/@yuriykarakur?si=_-6t9YmzUXpybcBu

Повесили на ёлку, обняли гирляндой, залюбовались, пригрозили детям: аккуратнее! аккуратнее! Ну мы и аккуратненько, только глазами играли: А где у нас? А вот! Откуда у нас? А все равно! Красота без истории. Павловская Екатерина Николаевна умерла в тысяча девятьсот девяносто первом-примерном году, в кинотеатре напротив её дома тогда ничего, кажется, не показывали. Через год, в девяносто втором, бабушка завела кошку Зину, будущие дети которой представляли прямую угрозу хрупким ёлочным игрушкам, прощальному подарку Екатерины Николаевны. Но давайте выхватим (выходи и становись!) условный девяносто четвёртый год, когда дети кошки Зины еще не родились и игрушки, не осознавая будущего, торжествовали. Хорошо, весело, в бокал с шампанским брошен кусок пластилинового шоколада, он пытается тонуть, но отчаявшись, болтается на поверхности. Ещё чуть-чуть и — в вату, в вату, на шкаф, за печатную машинку все: и самовар, и колокол, и Павловская Екатерина Николаевна (ватманы выше её, рябит улица Парижской Коммуны), и крючковатые её, «Беломором» пропахшие пальцы (ненадёжно). Но - видите - не навсегда!

(2018) У нас с братом была специальная новогодняя игра. Мы с ним почти не играли и по большому счёту не дружили: 7 лет разницы стояли между нами колом. Но вот на Новый год - играли. Может быть, это было всего раз, в каком-нибудь 88-ом, но запомнилось так, будто "была в нашей семье новогодняя игра: нянечка одевала нас с братом, зажигала свечи и созывала кухарку, кучера, дворника ..." Игра называлась "А где у нас?" Мы вставали у ёлки в тренировочных штанах, и один спрашивал у другого: а где у нас синий фонарик с гномиком (например)? Другой искал, раздвигал дождик, колол пальцы об иголки. А вот! Потом: а где у нас сосулька сиреневая? шарик с полосками? шишка синяя? сосулька серебряная? И так далее - по очереди: а где у нас? а где у нас? а где у нас? Вот! Вот! Вот! Но были две игрушки, искать которые не имело смысла: большой колокол и большой самовар. Они висели огромные и очень красивые, и не заметить их было нельзя. Это как искать солнце в ясный день. И все эти годы я помнил про колокол, самовар, а также про все прочие найденные игрушки и рассказывал даже иногда: очень красиво мы в моём детстве наряжали ёлку… Ёлка с каждым годом уменьшалась, потом стала искусственной, появились кошки, которые ёлку могли уронить, и мама поставила маленькую ёлочку на телевизор, купила пластиковые небьющиеся игрушки. Шишки, сосульки, фонарики и, само собой, колокол и самовар перебрались в дальние пыльные коробки, на шкаф, за печатную машинку, под вырезки из газет, под шапки в пакетах, под старые спицы для вязания шарфов и варежек - вот там осели игрушки. Потом кошки стали сдавать позиции: постарели, перестали запрыгивать высоко, умерли. Мама купила ёлку чуть повыше, забралась на шкаф, чихнула пылью 1996 года и вытащила сосульки, шишки, шары для гномиков и даже - чудо! - маяк. Посмотреть и - ахнуть. Мы и ахнули сейчас, распили бутылку таманского шампанского, захмелели, сделались сентиментальны: огромная жизнь пролегла между этой и той скумбриёй (Инбер, Вера). - А помните самовар и колокол? - спрашиваю я. - Где вы их купили? - Да это же Павловской игрушки! - говорит отец (0,3 виски, разговорчивая стадия). — Мать только шишки покупала сама. — Ааа? Что? Как это? И вот вдруг вывалилась из рукава Павловская Екатерина Николаевна, жена военного, всю войну прожила в Тбилиси, во Владимире работала чертёжницей, брала работу на дом - ватманы выше её! Жила семья Павловских в доме напротив на улице Парижской Коммуны, ещё той, старой, не снесённой, где вишни, покрывало, необязательные редкие огурцы. Екатерина Николаевна приходила в гости, курила только «Беломор», маленькая, крючковатая (ну пусть будет такой, все равно никто ничего не помнит). Детей примерно трое: путаница из Борьки, Юрки, Славки, Юрка сгинул, Борька -большой начальник, или наоборот, но тут уже всё ненадёжно. Говоря короче: муж умер, дети умерли отчасти, Екатерину Николаевну вывезли с Парижской Коммуны и поселили в многоквартирном доме на четвёртом этаже (три квартиры на площадке), в окнах – кинотеатр. Родители, молодые, худенькие, улыбчивые, навестили её — ну всё равно гулять, так почему бы не к старухе Павловской. Старуха была рада, звала приходить ещё, и мама стала приходить, помогать: полоскала вниз головой простыни тяжелее жизни. Старуха Павловская прониклась мамой, сейчас маму так любят уличные коты, и узнают, и бегут к ней из подвалов, и ждут маму у «Дикси», если маме не хватило корма, и она побежала подкупить. Вот так и старуха Павловская. И Екатерина Николаевна решила маму отблагодарить: «Вот, Наташа, возьмите (на вы, ненадёжно) старые ёлочные игрушки, всё равно никому не нужны…» Мама полезла в коробку, а там в пожелтевшей, приятно слежавшейся вате: сосульки, маяк, прозрачный домик, огромный колокол и нежный тоненький самовар. «Возьмёте?» «Возьму…» А везти страшно: в автобусе давка, дорожки (пусть будет зима) скользкие и тёмные, песочком кое-как посыпанные. Но взяла и тихонько понесла, как будто десяток яиц без решётки. Принесла, ноги от напряжения болят.

записал видео про рождественские рассказы - от Диккенса до Ленина. и про любимый мною рассказ Набокова "Рождество" там тоже есть. в рассказе - однажды прекраснодушно принёс его на предновогодний урок создать детям настроение – отец горюет о только что умершем сыне. всюду горе, хочется застрелиться. Слепцов зажмурился, и на мгновение ему показалось, что до конца понятна, до конца обнажена земная жизнь – горестная до ужаса, унизительно бесцельная, бесплодная, лишенная чудес...но в вещах сына обнаруживается бискивтная коробка, а в ней - кокон бабочки. и из кокона она и выходит, раскрывает среди зимы крылья. и крылья её вздохнули в порыве нежного, восхитительного, почти человеческого счастья. вчера ночью - подражая рассказу – у меня в квартире ожила муха. летала, игриво билась в стену, сбрасывала с лампы пыль, как будто июль. потом пропала. утром обнаружил её утопившейся в грязной тарелке. ну... https://youtu.be/pPvhSFE1LLk

жду один документ. время от времени проверяю (выписывал ли я раньше это распухшее от тревоги слово?) месенджеры. и всякий раз натыкаюсь на мамино ночное сообщение: ещё стали ноги болеть. это ответ на мой вопрос, почему она стала хуже спать. но из-за разницы во времени сообщение выглядит даже отчаянным - два часа ночи. а если учесть, что ноги болят последние несколько лет, "ещё" очевидно что-то недоговаривает. и я, хоть и читаю это в сороковой раз, всё-таки по инерции пугаюсь, потом вычитаю два часа: не среди ночи, а перед сном, когда помыта посуда, сварена собачья еда, сгорбившись и сощурившись, прежде чем лечь и раскрыть книжку. впрочем, я не знаю, раскрывает ли она теперь книжку перед сном. в моей юности мы спали в одной комнате и читали по ночам. даже конкурировали: кто первый уронит книгу, внезапно заснув? кажется, победителем считался продолжавший чтение. чаще и громче роняла мама. она читала на боку, выставив книгу под лампочку, на ночь спускавшуюся с письменного стола на табуретку, и книга громко падала на пол, тут же будила маму. иногда мама после падения пыталась всё-таки одолеть главу, но чаще выключала свет и не простившись засыпала. считалось, наверное, что когда человек в своей кровати, он уже не должен говорить с другим человеком, который лежит через письменный стол и кресло, а сам, тихо, принимает решение, гасит свой ночник, отворачивается и пропадает до утра. пока другой продолжает читать. я продолжаю читать, роняю на лицо телефон. иногда стараюсь дочитать главу. но это, конечно, не удаётся. пропадаю, но не до утра, а через час появляюсь снова. всё ещё жду документ. надо бы (кому? зачем?) написать про это пьесу.

Журчит арык, падают желуди, тяжело дышит в темноте неоновый ошейник. Все должно бы говорить об умиротворении, но не помещается в катастрофу. И правда: мопед расстреливает и дыхание, и воду, потом взрывается на повороте. Крупные мужики с рюкзаками душно обнимают худенький памятник Цоя, жмут его под мышку. Когда-то писали «Цой жив» на стене гаража, а теперь блестят лысиной. Устало и чуть-чуть мимо писают фонтаны. На каждой лавочке - от Гоголя до Абая - негромкие разговоры. Хотя мама Кузьмича обливалась... Короче, когда родился сын… Бл.., это прикол! ….классической музыки. Я помню, когда… - на придаточное наехал автобус, но бог с ним, я сам помню, как последней осенью шел по вырубленной в лесу поляне, и высоко тянулась желтая трава. Но это неправильно помнить, поэтому тесню все прочее тремя вполне конкретными вещами: слоеное тесто «Бабушка Аня», пластырь (купил кроссовки), хлоргексидин для (необъяснимой, но заслуженной) раны на руке. А поскольку иду так я давно, экономлю воздух, получается: бабушка, пластырь, рана. Закончу надписью, выставившей локти из подвального окна SKY EAGLE. Ну-ну…

Дорогие друзья! Я обещал написать про мои уроки и прочие - какое слово? - активности (даже смешно!). В сентябре-октябре хочу сделать писательскую лабораторию. Давно собирался, но откладывал. К тому же было некогда: каждый день исписывался. Ну вот решился. Если кому-то актуально. Дружественный канал придумал подарить половину стоимости курса одному участнику. Хочу попробовать заниматься ещё одним делом - книжный клуб. 10 встреч. 10 рассказов - ну, может быть, и повесть прокрадётся. Начинаем в октябре. Ну и моя обычная работа - с детьми старших классов. Уроки русского языка и литературы. ЕГЭ, ОГЭ и макраме. С этого года буду делать их в минигруппах. Начинаем в октябре. Про всё это есть на сайте - там можно и почитать (я старался художественно), и записаться. Я вам пришлю ответное письмецо. И кое-что психологическое обо мне в соцсетях: хочется сразу извиниться за этот пост. Извините!

сегодня по дороге в магазин порвался - всё-таки - ботинок. я долго, с июня, его уговаривал. ну не покупать же на лето в самом деле. ну не такая жизнь теперь, чтобы по первому требованию. ну дотерпи до осени. шнурки же вообще как новые. штаны спускал пониже, чтобы они отвлекающим образом колыхались. а также тёмные переулки. стоять у стенки. прятать ноги под лавку. всё это продлевало жизнь ботинка. и вот второго сентября, по дороге в магазин, за драмтеатром - нога выскользнула в открывшуюся окончательную трещину. и моя пятка стала фактом проспекта Абая, на который я всё же, не сменив планов, свернул. можно было бы пройти тёмным Курмангазы, но там в паре мест рестораны выставлены ну прямо на дорогу. а тут мы с пяткой. поэтому решил затеряться. время от времени нас с пяткой расстреливали фарами самокаты, показывали всё моё убожество. позади - пятка, растерянная спина, спереди - борода с проседью, стыдящееся лицо. в магазине - быстренько: сыр по огромной акции полкило, оливки, сливки. хотелось громко петь, чтобы отвлекать всех от пятки. показывать чайку в небе. "совсем опустился", - шептали у меня за спиной девочки, взвешивающие котлеты. "сразу видно, что не айтишник", - хохотала кассирша. "господи, давайте закроемся пораньше, чтобы больше тяких, с пяткой, не заходило", - говорил устало охранник. мы с пяткой выскочили пробкой, свернули, пропали в темноте, побежали. фонтаны уже на работали. в школах уже горели поздние окна. жизнь уже длилась такою. завтра запощу пару анонсов моих уроков и курсов. пятка вопиет.

Не уверен, что всё это связано с Днём знаний, но я теперь всё это знаю. Больше, чем хотел бы.