ΑΤΤΙΚΙΣΤΑ

— А что это у вас там на латыни отпечаталось? (Манерно оттопырив мизинец): Греческий.

«Concumbunt Graece»: «...даже в постели — по-гречески!» — шутит римский поэт Ювенал о жеманницах своего времени (Сатира VI, 191). Как бы вторит ему герцог Александр Медичи, утверждая, что тетка Лоренцо, прекрасная и ученая Катерина Джинори, «не занимается любовью по-латыни» (Мюссе, «Лоренцаччо», II, 4).

Не знаю, что там насчёт τὸ λέγειν τῇ ἀρχαίᾳ Ἑλληνικῇ γλώττῃ, но греческие выходные у него проходят нормально.

Внезапно.

В учебнике «Επικοινωνήστε Ελληνικά» есть следующее интересное упражнение. Ученикам предлагается попробовать сопоставить древнегреческие слова с их соответствующими значениями в новогреческом языке. Упражнение довольно простое, поскольку формы многих слов сохранились до наших дней, а если и претерпели изменения, то совсем незначительные. • τὸ ὄναρ — το όνειρο • ὁ ἄγγελος — ο άγγελος • οἱ πολέμιοι — οι εχθροί, οι πολέμιοι • ἑλληνίζω — κάνω, όπως κάνουν οι Έλληνες • ἐξαίφνης — ξαφνικά • κόπτω — κόβω, χτυπώ • ἀναβαίνω — ανεβαίνω • ἡ πρωία — το πρωί • τὸ ἅλας — το αλάτι • διάφορος — διαφορετικός, διάφορος • ὁ πατήρ — ο πατέρας • τὸ γυμνάσιον — το γυμναστήριο • φυλάσσω — φυλάω • τὸ ψεῦσμα — το ψέμα • στρέφω — στρίβω, στρέφω • δηλόω — φανερώνω, κάνω γνωστό • ὁ οἶκος — το σπίτι, η κατοικία • μέγας — ψηλός, μεγάλος, σπουδαίος • ἡ φιλανθρωπία — η αγάπη προς τους ανθρώπους • γλυκύς — γλυκός, αγαπητός, ευχάριστος

И если русский студент ещё и богат и может позволить себе словарь новогреческого языка Хорикова, то он найдёт в нём все без исключения древние слова из упражнения, да ещё и в том же значении, разве что в гимназии сейчас вместо спорта на книги налегают. И в одежде, обычно.

Μαθητής: Ἀθυμῶ. Ὁ πάππος μου θνήσκει τῇ παρελθούσῃ ἑβδομάδι καὶ... Διδάσκαλος: Οὔ, μὴ λέγε 'θνήσκει' — λέγε 'ἀπέθανε', ὅτι ἐν τῷ παρεληλυθότι χρόνῳ ἐστίν. Μαθητής: ... ἀπέθανε τῇ παρελθούσῃ ἑβδομάδι... Διδάσκαλος: Κάλλιστα. Νῦν, ἆρα καὶ ἄλλου τινός πάππος ἀπέθανε τῇ παρελθούσῃ ἑβδομάδι; Мой вклад в укрепление классической культуры в эту субботу. Чем могу.

Писать учебники древних языков по образцу учебников языков современных уже пробовали, но, похоже, были и попытки обратного.

«Сегодня, пятнадцатого августа, давайте помолимся Пресвятой Богородице, чтобы Она в очередной раз спасла греческий народ. И давайте также выполним свой долг перед Нею.» Τὴν ἐν πρεσβείαις ἀκοίμητον Θεοτόκον, καὶ προστασίαις ἀμετάθετον ἐλπίδα, τάφος καὶ νέκρωσις οὐκ ἐκράτησεν. В молитвах неусыпающую Богородицу и в ходатайствах надежду непоколебимую гроб и смертность не удержали.

Пол Шори: «Я, как человек говорящий на новогреческом и имеющий мнение о ценности новогреческой литературы, могу компетентно заявить...» Греки, знающие Шори лично: «Чел....ты на новогреческом ни слова сказать не можешь и ни одной книжки в жизни не прочёл.»

Кристоф Рико в прологе своего словаря озвучивает нам текущую численность спецназа греческого крыла Respublica Litteraria; 150 speaker-гоплитов — это, прямо скажем, скромно: не то что мир не захватить, но даже духовные Фермопилы не удержать, однако этот священный лох должен как-то продержаться до прихода формируемой фаланги.

Цвет греческого флага.

Краткое дружеское напоминание о разнице между «активными методами» изучения древнегреческого и «говорением на древнегреческом». Первое — лишь методический приём в классе, который основан на простой, ясной для любого преподавателя современного языка идее, что тот, кто пытается говорить, лучше запоминает материал, чувствует структуру языка и в конце концов лучше читает. Это условный учебный инструмент, где мы членим целевые тексты на всякие чанки и отрабатываем их в речи, обоснованно рассчитывая, что в книге мы уж точно узнаем, тем самым последовательно реализуя принцип «говорить как по писанному». Тут язык ради языка. И почему нет. Второе — это попытка представить себя как некое сообщество «носителей», которое решает свои некие реальные жизненные, внеязыковые задачи и параллельно проникается ложной уверенностью, что то, что исходит из их ртов, действительно древнегреческий, живой и настоящий. Или, на худой конец, немного с софистикой заявить, что если даже это и не именно тот язык древних, то по меньшей мере они носители некой живой традиции говорения на классическом, которая ими и только ими поддерживается. Это, увы, клоунада, причём зачастую завязанная на покрытую пылью кастовость. Однако переубеждать их не имеет смысла, друзья: самомнение их непоколебимо, презрение к тем, кто не принадлежит к их кружку наездников розовых пони, неизменно, а их убеждённость в том, что никто кроме них не способен прочитать ни единой страницы из классических авторов и тем более помочь в этом другим, неизменна. Оставьте их в покое, уважаемые друзья, и учите греческий так, как хотите и как вам нравится, — вы не нуждаетесь в обязательном снисхождении лицензированной языковой благодати через рукоположение от специальных жрецов особого культа.

А не спеть ли мне песню о любви. А не выдумать ли новый жанр.

И вот тут-то мы можем вмешаться. С одной стороны, мы можем сделать то же, что делали античные филологи — по крайней мере в начале александрийской эпохи, когда они привлекали современные им диалекты (постепенно исчезавшие), чтобы объяснять редкие или непонятные слова, как бы бессистемно это ни делалось. Правда, древние диалекты как целое сегодня по большей части утрачены, но, во-первых, два из них ещё живы, а во-вторых, они везде оставили хотя бы лексические реликты — особенно названия растений, животных, инструментов, то есть как раз то, что занимало и наших античных предшественников в толковании слов. Ведь один из элементов упадка античной филологии как раз состоял в том, что она стала ссылаться только на признанных корифеев и всё меньше привлекала живой язык для объяснения древних памятников — тут сыграл роль и аттицизм. Так что тот, кто сегодня отказывается хотя бы попробовать обратиться к койне или современным идиомам и довольствуется словарями типа Лидделла-Скотта, возвращается на уровень поздневизантийских учёных, которые удовольствовались унылыми компиляциями вроде Etymologicum Magnum, потому что презирали от всей души тот язык, на котором говорили вокруг них.»

Выдержка из толстой и интересной монографии на немецком Johannes Niehoff-Panagiotidis, Koine und Diglossie: «О том, что сегодняшние диалекты могут дать классической филологии и науке о греческом языке «Но, что и говорить, похвально для греков — при их-то одновременно научных и национальных устремлениях — что они скрупулёзно записывают живые диалекты своего языка и готовят большой словарь, который пригодится и для древнего языка: ведь в них сохранились отдельные старые слова, и кое-что из того, что в дошедших до нас текстах встречается лишь раз или вовсе пропало, получает таким образом объяснение». (Виламовиц, Geschichte, стр. 3 сл.) По своему опыту скажу: среди классических филологов знание новогреческого — не сказать чтобы частое явление. Археологам без него никуда, а вот в классической филологии, возможно, именно благодаря тому, что в конце прошлого века византинистика и связанная с ней (до сих пор) новогреческая филология стали самостоятельными, — а уж точно благодаря третьему гуманизму с его повышенным вниманием к якобы вечным ценностям, — снова взяла верх установка отмежёвываться от всего «позднего» и «постклассического». Тогда как Виламовиц интересовался решительно всем, что было написано по-гречески, и мог хотя бы следить за докладами на высоком литературном языке, его последователи решили, что историзм можно и забросить. Так что даже призыв Э. Швицера, чтобы каждый филолог знал хотя бы современное произношение как нечто «живое», видимо, не везде нашёл отклик. Против этого досадного положения есть два довода — один общий, другой касающийся частных филологических проблем. Второй мы ниже покажем в действии на нескольких примерах, где сегодняшние диалекты помогают решить конкретные вопросы; общий же довод пусть будет своего рода «введением общего характера». Довод этот до смешного прост, даже банален, и в этой работе уже не раз всплывал — явно или между строк: история греческого языка — это единство во времени и пространстве. Иными словами, на одной и той же территории три тысячи лет без перерыва говорят по-гречески, пусть и с местными и временны́ми изменениями. У любого языкового явления, как и у всякого, есть два временных измерения: одно связывает его с прошлым, другое — с будущим. Конкретно: каждое высказывание на греческом в историческую эпоху опирается на предшествующие и само служит основой для последующих. А на уровне «речи» (parole) каждое такое высказывание есть реализация системы греческого языка, которая за три тысячи лет хоть и менялась, но разрывов не знала. Значит, любое греческое слово или предложение можно расположить на временной оси, тянущейся от реконструируемого «прагреческого» до наших дней; история греческого не кончается ни на Юстиниане, ни на Византии, ни на Психарисе, а пока что — в 1994 году. Это единство верно для любого исторического языка, но в греческом ему соответствует ещё и локальное единство литературного языка: на грекоязычной территории исторически сменяли друг друга разные наддиалектные нормы — от аттической литературной до койне, — но никогда не происходило дробления на местные письменные языки, как, скажем, испанский, французский, итальянский или хинди, маратхи, синдхи. Естественные диалектные различия в греческом после победы аттического так и не поднялись выше уровня диалектов — за двумя важными исключениями: поэзия в древности и крестоносная литература в «средние века». К чему приводит осознание этой целостности греческой языковой истории — или, наоборот, её игнорирование — уже не раз прояснялось в этой работе. В качестве положительного примера приведу замечания В. Шульце о греческой глагольной системе — их стоит процитировать, чтобы показать, каких прозрений можно достичь, владея обеими языковыми фазами: «Во всех объединённых здесь случаях речь идёт о сравнительно позднем образовании новых презенсов от давно существовавших аористов и для них. Это процесс, который в истории греческого языка повторялся снова и снова. Тот, кто с некоторым вниманием проследил за изменениями презентных формаций от древнейших времён до новейших, вряд ли станет сомневаться, что аорист в греческой глагольной системе занимает, так сказать, центральное место и имеет больше всего шансов как устойчивый элемент пережить смену менее защищённых презенсов. То, что прекрасная статья Хадзидакиса „К образованию презенса в новогреческом“ на бесчисленных примерах показала для новейших этапов развития, проявляется уже у Гомера и даже до Гомера». Обратная, негативная сторона видна, например, в метрике. Специалисты по метрике, насколько я знаю, обычно не жалуют языкознание вообще и новогреческий в особенности, уж не говоря о его диалектах. Вместо этого довольствуются общим мнением, что в поздней античности повсюду количественный принцип стихосложения исчез и уступил место «византийскому» тоническому стиху, от которого ведёт начало современная техника. Однако, во-первых, современная техника, скажем, народных песен, одновременно и силлабическая, и акцентная; а во-вторых, из упомянутой статьи Зайлера мы знаем, что существуют диалекты, где количественно-акцентный принцип если и действует, то при особых условиях, — но я что-то не слышал, чтобы богатую народную поэзию именно этих диалектов привлекали для изучения античного произношения (например, геминат) или метрики. Значит, и в греческом должно действовать то, что Э. Лёфстедт сказал во введении к своему комментарию на Паломничество Этерии: «Даже современные романские языки, которые в значительной мере восприняли наследство народной латыни, соответственно, могут иногда давать неожиданный ключ к объяснению древнелатинских слов и выражений». И Лёфстедт тут же напоминает о засвидетельствованном у Луцилия латинском demagis, которое Лахманн в первом приступе конъектурального бешенства вычеркнул, пока Ф. Диц не сопоставил его с испанским demás и тем самым не объяснил. Такое игнорирование новогреческого тем более обидно, что он во многом ближе к древнему языку, чем романские — к латыни. К тому же, в отличие от латыни, греческая литература на заре своей письменной традиции — это литература диалектная, и греческая поэзия остаётся таковой даже в эллинистическую эпоху (пусть и в изменённом виде) — вплоть до византийских поэтов и даже дальше. Правда, «гомеризирование» уже в эллинизме никак не было привязано к живому тогда диалекту — поэтические глоссы это отдельная история, — но внутри письменного греческого дифференциация куда сильнее, чем в латыни, которая изначально опиралась на один диалект, сильно расширившийся, и чей «поэтический язык» гораздо менее пёстрый, чем греческий. Эту разницу между двумя культурными языками, кстати, знали уже античные авторы, см. Квинтилиан, Inst. 1, 5, 29. Но если значительные остатки древних диалектов сохранились — хотя бы дорийский и ионийский живут до сих пор, — мы не можем заранее, положившись на принцип песочных часов, отвергать помощь, которую нам могут оказать цаконийский, понтийский и в меньшей степени другие идиомы, — тем более что даже диалекты, явно восходящие к койне, всё равно сохранили хоть несколько реликтовых слов, которые можно использовать. Ведь и оскско-умбрский оставил вполне почтенные следы в словаре диалектов, на которых сейчас говорят на его территории, и ни один специалист по древнеиталийским языкам не может их игнорировать. При этом оскско-умбрский был куда дальше от латыни, чем греческие диалекты друг от друга, так что в Италии даже в лексике интерференции менее вероятны; но, в отличие от греческих диалектов, оскско-умбрский никогда не имел сколько-нибудь заметного влияния именно на латинский поэтический язык, так что для языка Вергилия его знание даёт немного. В греческом же, как сказано, всё совсем иначе: до примерно 400 г. до н.э. у нас вообще только диалектная поэзия, а позже, по сильной традиции александрийцев, рядом с её более или менее искусственным продолжением идёт «обогащение» поэтического языка глоссами из самых разных диалектов, которые эти филологи-поэты собирали в ходе работы над текстами.

Часто, даже при высоком уровне владения иностранным языком, людям попадаются незнакомые слова, значение которых можно понять из контекста (греч. από τα συμφραζόμενα). Пример: • Η λέξη μου ήταν άγνωστη, αλλά κατάλαβα τι σήμαινε από τα συμφραζόμενα. =Слово было мне незнакомо, но по контексту я понял, что оно означает.

Это слово древнее и τὰ συμφραζόμενα в значении «часть текста или речи» у старых авторов есть, напр. Гален в Περὶ τῶν οὐχ ἑωραμένων Ἱπποκράτους ἐκπτώσεων: «этому, кажется, свидетельствуют сопутствующие слова (τούτοις ἔοικε τὰ συμφραζόμενα τῇ λέξει μαρτυρεῖν)

Рецепция. Когда решила перепеть сирен, чтоб муж поторопился.

Ты, позирующий на камеру в Летнем саду с томиком греческих трагиков, печатью Weltschmerz на бледном челе и задумчиво смотрящий вдаль, никогда не достигнешь фотогеничности простой греческой γιαγιά.