Leucomustaceus

Ученые потеряли Питри. Не голову, а ее идентификацию. Из-за консервации ткани и волосы изменились так, что голова стала выглядеть значительно моложе человека, умершего в 89 лет. Возникли сомнения, действительно ли это Питри. И археолог, который всю жизнь учил коллег устанавливать происхождение и контекст находки, сам превратился в неатрибутированные человеческие останки. В 1990-е его, наконец, снова опознали. Пожалуй, лучший финал для Флиндерса Питри придумать сложно. Человек, который научил археологов не просто выкапывать древности, а спрашивать, где именно они лежали, что находилось рядом и в каком контексте они оказались, после смерти сам стал археологической находкой, которой пришлось восстанавливать контекст. Так что если совсем коротко: Питри оставил после себя огромные коллекции, десятки тысяч опубликованных находок, целую археологическую школу, музей в Лондоне и методы, которыми мы пользуемся до сих пор. А еще он оставил голову в одной стране и тело в другой. Мои запоздалые поздравления, дорогие археологи! Берегите контекст! Подписывайте банки!

О Флиндерсе Питри Сегодня наткнулся на прекрасное жизнеописание Флиндерса Питри, приуроченное ко вчерашнему Дню археолога. Хотел бы с вами им поделиться. Вообще, жизнь Питри действительно стоит того, чтобы размножать ее описание во всех соцсетях и во всех возможных видах. Сэр Уильям Мэтью Флиндерс Питри (1853–1942) – один из основателей современной археологии, первый профессор египтологии в University College London и человек, которому, кажется, было физически невозможно пройти мимо какой-нибудь древности и не попытаться ее измерить. Его отец был геодезистом, и любовь к точным измерениям появилась у Питри еще в детстве. В школу он практически не ходил: его обучали дома. В двадцать с небольшим он уже всерьез заинтересовался древними памятниками Британии, а затем добрался до Египта и принялся за пирамиды. В Гизе Питри прожил почти два года, причем поселился не в каком-нибудь комфортабельном викторианском отеле, а в древней высеченной в скале гробнице. Ему там нравилось: летом прохладно, зимой тепло, никакого лишнего шума. Пирамиду он измерял с такой маниакальной тщательностью, что некоторые углы проверял по 14 раз. А еще у него была прекрасная система общения с туристами. Внутри пирамиды Питри работал практически раздетым из-за жары. Когда же нужно было выйти наружу, он набрасывал жилет и надевал розовые кальсоны. По воспоминаниям, именно этот наряд был достаточно эффективным средством отпугивания любопытных посетителей: туристы видели издалека странного полуголого человека в розовом и предпочитали не выяснять, что именно он там делает. Но настоящая революция Питри произошла не с пирамидами, а с черепками. В XIX в. археологию еще очень легко было представить как охоту за древностями: найти красивую вещь, достать ее из земли, отправить в музей. Питри одним из первых начал относиться к совершенно невзрачным предметам как к данным. Его интересовало, в каком слое лежит керамика, какие типы сосудов встречаются вместе, как меняются формы вещей от слоя к слою. Он разработал sequence dating – способ строить относительную хронологию по последовательности изменений археологических типов. То есть его интересовало не только «что это?», но и «где это было?». И именно поэтому Питри стал одним из людей, превративших раскопки в систематическую научную работу. При этом находить вещи он тоже умел. На его раскопках в Хаваре были обнаружены знаменитые портреты на мумиях: те самые удивительно живые лица жителей римского Египта, которые сегодня смотрят на нас сквозь две тысячи лет. А в 1896 Питри нашел стелу фараона Мернептаха. Среди перечисленных побежденных народов там оказался Израиль: самое раннее известное нам небиблейское упоминание этого имени. Тут в биографии появляется Хильда Урлин, которая стала его женой. Хильде было 25 лет, Питри 43. Она была талантливой художницей и чертежницей, интересовалась геологией, прекрасно рисовала и в дальнейшем стала совершенно незаменимой частью его работы. Она делала планы и рисунки, регистрировала находки, работала непосредственно на раскопках и, что особенно важно, добывала деньги для экспедиций. На множестве предметов в Petrie Museum именно ее рукой нанесены номера, связывающие находку с дневниками, планами и фотографиями раскопок. Питри и Хильда поженились в 1896 и после этого практически превратились в археологическую производственную единицу. Он копал, измерял, публиковал и организовывал новые экспедиции, а она рисовала, регистрировала, администрировала и добывала финансирование. Так они работали десятилетиями. Но у этой истории есть еще одна, совершенно питриевская, глава. Питри был убежденным сторонником расовой антропологии и евгеники. Он измерял человеческие черепа и пытался выводить из их формы представления о расовых типах и способностях. А когда умер в Иерусалиме в 1942, завещал передать свою голову Королевскому колледжу хирургов для научного исследования, в том числе как образец «типично британского черепа». Голову действительно отделили от тела и отправили в Лондон. Только из-за военных обстоятельств она добиралась туда уже после войны. А дальше случилось нечто прекрасное.

Получается очень узнаваемая мечта: зачем держать рабов и прислугу, если все предметы в доме будут приходить, когда их позовут, и делать все сами? Автор статьи не считает это просто забавной фантастикой. Он предлагает посмотреть на автомат как на «imaginary technology», посредством которой общество может представить себе решение собственных противоречий. В Афинах существовала рабовладельческая экономика, причем рабский труд был не каким-то периферийным явлением, а частью самой хозяйственной стстемы и социальной иерархии. Поэтому автомат, который заменяет раба, оказывается не просто технической игрушкой: он становится утопическим способом представить общество, в котором необходимый труд выполняется без порабощения человека. Именно поэтому он и говорит, что «роботы» отвечали на серьезные политические и экономические вопросы своего времени. А затем происходит замечательная вещь. В III в. до н. э. появляется та самая механика, которая действительно позволяет строить работающие автоматы: развиваются системы зубчатых передач, пневматика, теория рычага, появляются настоящие самодвижущиеся устройства. Казалось бы, вот сейчас мечта Аристотеля должна осуществиться: машины начнут выполнять полезную работу, люди перестанут быть необходимыми, а рабство постепенно уйдет в прошлое. Но происходит ровно наоборот. Техническое искусство эллинистической эпохи направляется прежде всего на создание впечатляющих придворных механизмов. У Афинея, например, описана автоматическая Ниса, которая самостоятельно встает, наливает молоко из золотой чаши и снова садится (5.198f). Великолепно, конечно, но рабов от этого меньше не стало. Более того, у Полибия появляется уже совсем зловещая версия античного робота: механическая статуя Апеги, которую спартанский тиран Набис использует для выбивания денег из непокорных. Она подходит к человеку и крепко так заключает его в объятия (🤗), причем под одеждой у нее спрятаны железные шипы (Polyb. 13.7). Получается почти идеальная инверсия аристотелевской утопии: робот, который должен был избавить человека от рабского труда, превращается в инструмент принуждения человека властью. Здесь Девека приходит к главному выводу своей статьи. Он не говорит: «Греки были недостаточно развиты и потому не смогли воспользоваться своими великими технологическими идеями». Напротив, они довольно рано смогли представить автоматизацию и даже связали ее с освобождением от рабского труда. Но когда автомат стал технической реальностью, он оказался встроен в существующие отношения собственности и власти. Технологии не возникают в социальном вакууме: если общество устроено так, что власть и ресурсы сосредоточены у немногих, новые технологии с большой вероятностью будут укреплять именно уже существующую систему, а не автоматически ее разрушать. Поэтому финальная мысль Девеки гораздо серьезнее вопроса «были ли у греков роботы?». Да, были, по крайней мере, в их культурном воображении, а позднее появились и вполне реальные механические автоматы. Но греческий робот интересен не потому, что он якобы доказывает невероятную техническую прозорливость античности. Он интересен потому, что греки очень рано придумали технологическую утопию: машину, которая заменит человека в труде и тем самым сделает рабство ненужным. А когда такую машину, наконец, научились делать, она не отменила рабовладельческий порядок, а стала частью аппарата царской власти. И потому главный вопрос оказывается не «может ли машина освободить человека?», а гораздо более неприятный: что происходит с машиной, когда она попадает в руки тех, кому выгодно, чтобы существующий порядок сохранился? Именно в этом смысле заканчивается статья сия довольно безрадостным выводом: «технологическое развитие скорее усиливает, чем устраняет структурное неравенство, присущее существующему способу производства». Технология сама по себе не является волшебным средством решения социальных проблем. Машина может освободить человека, но только при определенных общественных условиях. В противном случае она всего лишь становится еще одним, более совершенным инструментом власти Что думаете, друзья?

Греки и роботы Можно ли филологу-классику пофантазировать? Из Гефеста сделать Илона Маска, из Дедала – инженера Кремниевой долины, а из одного слова αὐτόματος вывести древнегреческий искусственный интеллект? Конечно, можно! Есть уже старая 2013 г., но замечательная статья Мартина Девеки на эту тему, в которой он как раз задается вопросом, насколько вообще правомерно говорить о «роботах» в греческой культуре. Причем его ответ «да!», правомерно, если понимать под роботом не металлического андроида из научной фантастики, а автомат, способный самостоятельно выполнять работу, которую в обычной человеческой жизни выполняет зависимый работник. И начинается все, конечно, с Гомера. У Гефеста в Илиаде есть двадцать треножников, под каждым из которых он поставил золотые колеса, чтобы они могли самостоятельно отправляться на собрание богов и возвращаться обратно: χρύσεα δέ σφ᾽ ὑπὸ κύκλα ἑκάστῳ πυθμένι θῆκεν, ὄφρά οἱ αὐτόματοι θεῖον δύεσθαι ἀγῶνα ἠδ᾽ αὖτις πρὸς δῶμα νεοίατο θαῦμα ἰδέσθαι. «Под каждый он поставил золотые колеса, чтобы они сами отправлялись на божественное собрание и снова возвращались во дворец — диво для созерцания» (Hom. Il. 18.376–379). Прям роботы-доставщики от Яндекса… В Одиссее у Алкиноя стоят золотые и серебряные псы, которых Гефест сделал для охраны дворца: χρύσειοι δ᾽ ἑκάτερθε καὶ ἀργύρεοι κύνες ἦσαν … οὓς Ἥφαιστος ἔτευξεν … δῶμα φυλασσέμεναι (Hom. Od. 7.91–94). Само собой, это еще не «роботы» в нашем смысле: здесь слишком много мифологического, божественного, чудесного. Но Девека обращает внимание на одну важную вещь: у греков уже существовала культурная модель объекта, который действует сам, причем действие это можно было представить себе как результат искусного изготовления. Особенно показательны именно треножники: Гефест не просто оживляет мебель, а делает механизм, состоящий из взаимодействующих частей. А потом появляется Аристотель, который в Политике он пишет: εἰ γὰρ ἠδύνατο ἕκαστον τῶν ὀργάνων κελευσθὲν ἢ προαισθανόμενον ἀποτελεῖν τὸ αὑτοῦ ἔργον «если бы каждый инструмент мог по приказу или, предвосхищая приказ, выполнять свою работу». И приводит именно гомеровские αὐτόματα: ὥσπερ τὰ Δαιδάλου φασὶν ἢ τοὺς τοῦ Ἡφαίστου τρίποδας, οὕτως αἱ κερκίδες ἐκέρκιζον αὐταὶ καὶ τὰ πλῆκτρα ἐκιθάριζεν «подобно статуям Дедала или треножникам Гефеста, так чтобы челноки сами ткали, а плектры сами играли на кифаре». И тогда, заключает он, не нужны были бы ни помощники мастерам, ни рабы господам: οὐδὲν ἂν ἔδει οὔτε τοῖς ἀρχιτέκτοσιν ὑπηρετῶν οὔτε τοῖς δεσπόταις δούλων (Arist. Pol. 1253b35). Это уже не просто мифологический автомат. Это совершенно отчетливая фантазия об автоматизации труда. Прямо перед этим Аристотель говорит: τῶν δ᾽ ὀργάνων τὰ μὲν ἄψυχα τὰ δὲ ἔμψυχα «из орудий – одни неодушевленные, другие одушевленные», а затем называет раба ἔμψυχον κτῆμα, «одушевленной собственностью» (Arist. Pol. 1253b28–32). Раб в аристотелевской системе – это, по сути, инструмент, только живой: человек, который выполняет работу вместо другого человека. Поэтому автомат оказывается его естественным технологическим двойником. Если можно сделать так, чтобы челнок сам ткал, то не нужен человек, который будет сидеть за станком; если инструмент может сам выполнять приказ, то не нужен тот, кто выполняет его вместо хозяина. Робот в греческом воображении оказывается не искусственным человеком, а искусственным работником и, прежде всего, заменой рабу. Причем это не только философская фантазия Аристотеля. В греческой комедии встречается почти готовая утопия автоматизированного домашнего хозяйства. У Кратета персонаж говорит: πάντα γὰρ αὐτόματα ποιήσω βαδίζειν «я заставлю все ходить само», после чего стол, корыто, черпак и чаша должны самостоятельно выполнять свои обязанности: τράπεζα, δεῦρο … μάττε, ὦ μάκτρα … πλήρου, κύαθε … ἀπόπλυνε σαυτήν. Стол, сюда; корыто, меси; черпак, наполняй; чаша, иди сама и вымой себя (Crat.Therioi fr. 16 K.–A., ap. Ath. 6.267e). Афиней приводит и другие комические параллели, в которых автоматизация распространяется уже буквально на все хозяйство вплоть до пищи.

5 лет и 4 года В этом июле исполнилось пять лет моему каналу на YouTube и четыре года моему каналу здесь, в Телеграме. Обычно в июле или августе я устраивал встречу с подписчиками в формате стрим на YouTube, а в прошлом году, кажется, мы встречались отчасти и здесь, в Телеграме. В этом году у меня, честно говоря, не было ни сил, ни времени на стрим. Но если вы захотите, друзья, мы можем встретиться в конце августа и поговорить вживую. Тем не менее, эти пять лет все-таки хочется как-то осмыслить. YouTube-канал появился из некоторого предчувствия того кошмара, который наступил примерно через полгода после того, как я его открыл. Телеграм-канал я создал уже практически накануне этой ужасной войны, вот этой реальности, в которой нам с тех пор приходится жить и как-то сохранять хотя бы остатки психики, оставаясь в России или вне ее. А «Палестра» – проект, который во многом вырос из того, что я делал на YouTube и здесь, в Телеграме. Это была, среди прочего, попытка создать такой небольшой анклав людей, которые могут собираться вместе вокруг чего-то по-настоящему хорошего. И, конечно, отчасти это было желание хотя бы иногда вынырнуть из текущей жуткой новостной повестки, от которой волосы дыбом встают и, кажется, уже никогда уже не уложатся обратно. Мир, во всяком случае для меня, действительно разделился на жизнь до и после. И во многом благодаря вам, друзья, я еще как-то цел. Более того, последние пару лет я наконец начал выбираться из жесточайшего душевного кризиса, в котором находился довольно долго. Хочу еще раз сказать несколько слов о «Палестре». Она изначально была и остается проектом, который не является никакой фирмой или организацией в обычном смысле. Это просто хаб, место, где можно найти компетентного преподавателя греческого или латыни, читательский клуб, семинар и при этом быть уверенным, что за этим стоят люди, которые действительно профессионально занимаются античностью: профессиональные филологи-классики, историки, люди, получившие серьезное университетское образование в хорошей классической филологии и византинистике. Я до сих пор считаю, что популяризация классического наследия, классической культуры – всего самого красивого, что в принципе есть в нашей области, – это наше дело, мое личное дело. Дело профессионалов, людей компетентных, к которым я имею смелость относить и себя как университетского преподавателя и, прежде всего, как человека университета, а не только как человека с ученой степенью. И я ни секунды не жалею, что занимаюсь этим. Хотя иногда со стороны коллег испытываю уколы не самой доброй иронии по поводу того, что так рьяно выступаю в интернете в защиту классической филологии и вообще идеи, что знание должно быть профессиональным, а получать его, по крайней мере в сложных областях, следует у профессионалов. Недавно я совершенно неожиданно для себя узнал, что в Петербурге у этого канала очень много подписчиков. И еще более неожиданно получил от некоторых людей слова благодарности за то, что я его веду. Это было особенно приятно, потому что если вы читаете канал и комментарии, то, наверное, замечаете: благодарят меня здесь не так уж часто. Гораздо чаще на меня злятся, негодуют по поводу каких-то моих резких высказываний и иногда совершенно справедливо указывают мне на то, что я был слишком категоричен. Да, я таким бываю в принципиальных вещах. Но при всем этом мне хочется надеяться, что вы понимаете одну простую вещь: все, что здесь пишется, пишется честно. Спасибо вам, друзья, что читаете и живо реагируете! И еще раз: если вы хотите все-таки встретиться в конце августа — не обязательно даже в формате большого стрима, можно просто поговорить, — напишите об этом в комментариях или поставьте какой-нибудь знак, эмодзи 🐿️, чтобы я понял, что вам это действительно нужно. А там посмотрим:) Leucomustaceus et Vulpecula

Зачем говорить? Помните, я недавно писал о Летней школе античности для учеников петербургской Классической гимназии? Я прочел там лекцию о том, зачем нам сегодня, в XXI веке, говорить на так называемых псевдомертвых языках – или, как мне больше нравится их называть, на бессмертных языках: латыни и древнегреческом. В течение примерно часа я пытался рассказать сразу обо всем. На мой взгляд, получилось довольно рвано и фрагментарно, но, может быть, вам все-таки будет интересно это посмотреть. Я выложил эту маленькую лекцию для школьников на YouTube: https://youtu.be/y3OoZLak6yU А если охота, можно посмотреть ее и во «ВКонтакте». Хороших выходных, друзья!

Между языком, на котором говорят, и языком, на котором пишут, почти всегда существует дистанция. Иногда небольшая, иногда огромная. Но игнорировать эту дистанцию значит сильно упрощать историю языка классиков античной и христианской литературы. Не очень хорошо образованные люди часто не понимают одной простой вещи: привычное членение истории греческого языка на «архаический», «классический», «постклассический», «эллинистический», «среднегреческий» и т. д. построено главным образом не на той классической и византийской литературе, которая в огромной степени ориентирована на аттический литературный канон, а на памятниках, в которых хоть как-то просвечивает развитие живого, нелитературного языка: надписях, папирусах, документах, текстах сниженных литературных жанров и т. п. Основная же наша библиотека написана не на этих «лоскутах» уличной речи, а на аттически ориентированной литературной прозе. В том числе подавляющая часть богословской христианской литературы. Поэтому прежде всего нужно понимать, зачем лично вам нужен греческий? Если вы хотите читать новогреческую литературу, то не надо учить древнегреческий: учите сразу новогреческий! Но если вы хотите читать древнюю или византийскую литературу, вам нужен прежде всего классический аттический греческий. И не надо вестись на рекламу всяких лавочников, которые с пеной у рта убеждают простаков, что им непременно сперва следует учить новозаветную койне поичем обязательно в новогреческом «прононсе». Это не научная необходимость, а очень часто просто коммерческая упаковка товара. Запомните простое правило: любой язык, если вы хотите читать на нем великую литературу, следует начинать изучать с его фундаментальной литературной нормы, а не с диалектов, разговорных разновидностей и исторических промежуточных стадий. То, как историки языка членят историю языка, и то, с чего разумнее начинать его изучение, – это совершенно разные вещи. 🎶 И опять же, друзья мои, спрашивайте диплом (бакалавриат + магистратура) по классической филологии у своих учителей древнегреческого! Еще лучше, прямо на кафедре классической филологии и выучить и греческий, и латынь заодно! #graeca@leucomustaceus

Авва Дорофей и греческий язык В прошлом месяце я получил истинное удовольствие, перечитывая авву Дорофея. Ага, лет двадцать в него не заглядывал. Но, как же хорошо написано! Языком Исократа и Платона. Глядите, это вкусно даже на примере пары фраз: Ἐγὼ γοῦν οἶδά τινα εἰς ταύτην τὴν ταλαίπωρον κατάστασιν ἐλθόντα. Ἐν ἀρχῇ μὲν γάρ, εἴ τις αὐτῷ τῶν ἀδελφῶν εἴποι τι, ἐξουδένει ἕκαστον καὶ ἀντέλεγεν· «Τίς ἐστιν ὁ δεῖνα; οὐδεὶς ἄξιός ἐστιν εἰ μὴ Ζωσιμᾶς καὶ οἱ μετ᾽ αὐτοῦ.» (Поистине, братия мои, знаю я одного, пришедшего некогда в сие жалкое состояние. Сначала, если кто из братий говорил ему что-либо, он уничижал каждого и возражал: “Что значит такой-то? Нет никого достойного, кроме Зосимы и подобного ему”). Хороший писатель VI в. н.э. И чем ему койне мешала? Зачем для простых монахов на таком хорошем и изящном аттическом-то писать? Каждый раз, когда я слышу выражение «аттицизирующий автор», мне уже не хочется спорить. Хочется вообще прекратить разговор. Это крайне неудачное выражение. В таком случае, Набоков и Бродский – это «англизирующие» авторы. То есть, они сами не понимали, что пишут, на самом деле, не по-английски, а «англизируют»… Обычно нам рассказывают примерно такую историю. В V–IV вв. до н. э. афиняне разговаривали на языке Фукидида, Платона и Демосфена. Потом этот язык умер. А спустя несколько столетий какие-то ученые люди решили его искусственно воскресить и стали ему «подражать». Картина красивая. Вот только это не правда. Неужели мы действительно думаем, что Платон обсуждал домашние дела тем же языком, которым написал «Парменида»? Что Фукидид покупал рыбу на рынке, пользуясь тем же синтаксисом, которым описал Сицилийскую экспедицию? Что Демосфен разговаривал с друзьями периодами, которые до сих пор разбирают на занятиях по древнегреческому синтаксису? Скорее всего, нет. Мы постоянно забываем одну простую вещь. Мы знаем аттический язык почти исключительно по литературным произведениям. А литература – это всегда отбор, обработка, норма. Даже если она бывает очень близка к живому языку, она никогда не является его механической записью. Кажется, что словосочетание «аттический язык» нередко вводит в заблуждение. Речь идет не просто о диалекте жителей Аттики. Перед нами литературная норма греческой прозы, сложившаяся уже в классическую эпоху и затем сохранявшая удивительную устойчивость на протяжении многих столетий. Если посмотреть на историю греческой литературы именно так, многое становится гораздо понятнее. Лукиан, Элий Аристид, Прокопий Кесарийский, Фотий, Михаил Пселл, авва Дорофей – это не люди, которые зачем-то решили «играть в древних афинян». Они пишут на той литературной норме, которая в их культуре считалась правильной, образцовой и престижной. Для них это не стилизация. Это и есть хороший литературный греческий язык. Конечно, за тысячу лет язык менялся. Менялась лексика. Появлялись новые синтаксические явления. Проникали особенности живой речи. Никто этого не отрицает. Но литературная традиция всегда живет значительно медленнее разговорного языка. Так было с латынью. Так было с арабским. Так было с классическим китайским. Так было и с греческим. И последнее. Мне кажется, одна из самых распространенных методологических ошибок состоит в том, что письменный памятник начинают воспринимать как фотографию живой речи своей эпохи. Но письменный язык – это чаще всего отражение не разговорной практики, а литературной нормы, канона, представления о том, как следует писать. Возможно, даже язык Платона и Фукидида уже был не просто «естественной речью афинян», а выдающимся литературным языком, прошедшим через отбор, традицию и культуру письма. Поэтому, когда мы читаем позднеантичного или византийского автора, не стоит торопиться говорить, что он «подражает аттическому языку». Чаще всего перед нами продолжение одной и той же письменной традиции, причем одной из самых долгоживущих литературных традиций в истории человечества. И об этом, как мне кажется, особенно полезно помнить тем, кто слишком уверенно реконструирует живой разговорный язык по литературным памятникам.

📱Что в имени? Имена римлян Оп-па, чего получилось! Записали с А. В. Белоусовым вводную беседу об истории римских имён и знаменитых tria nomina (букв.три имени). ураясделяль Разбираемся с тем, • Когда появилась римская многоимённость? • Почему система именования в Риме в какой-то момент стала напоминать гусеницу? • Как Юлий Цезарь назвал бы своих сыновей, если бы они были? В общем, spectāte, amīci! На отечественных платформах ролик выйдет в конце августа или в сентябре. Телеграм-канал Алексея Владиславовича: 🐿 Leucomustaceus #latinitas P. S. Я очень доволен, что вообще удалось записать выпуск, хоть и технически шероховато, особенно в плане звука. Надеюсь, получится еще пару подобных бесед записать, наладив получше производственный процесс.

Make our Bronze Age great again! Во бронзовая статуэтка, которую музей Wadsworth Atheneum описывает совершенно нейтрально: Draped Warrior, «Задрапированный воин». Около 510–500 гг. до н. э., бронза, 14,5 см в высоту. Музей считает ее греческой, вероятно спартанской. Инвентарный номер: 1917.815. У этой статуэтки нет ясного провенанса. Мы не знаем, где ее нашли, в каком святилище она стояла, была ли она погребальным приношением или вотивным даром, когда и каким образом покинула Грецию. В 1906 г. ее купил в Париже у антикваров C. & E. Canessa Дж. Пирпонт Морган вместе с еще 51 греческой и римской бронзой за 20 тыс. фунтов. Большую часть этой коллекции Морган передал во временное пользование лондонскому Victoria and Albert Museum, а в 1912 г. бронзы уплыли в Америку. В 1917 г. сын Моргана передал их в Wadsworth Atheneum. Вот и вся история. Музей пишет: «Greek, probably Sparta». Исследователи также связывают ее с Лаконией и Спартой, но осторожно. То есть «спартанский воин» – удобное и, вероятно, правильное название, но не археологически установленный факт. Но посмотрите, как странно он выглядит для «гоплита». На голове – великолепный коринфский шлем. Но щита нет. Копья нет. Меча нет. И вообще он башмаки где-то потерял. Босой стоит. Вместо боевой экипировки на нем длинный плащ, плотно обернутый вокруг тела. Складки идут мощными диагоналями от плеча вниз, превращая маленькую фигурку почти в монументальную колонну. Левая рука согнута и лежит на бедре; корпус слегка смещен, одна нога выдвинута вперед. Это точно не человек в бою или в строю. Это человек, которого изобразили воином. Возможно, это не «рядовой спартанский гоплит», а образ воинской элиты, человека, для которого воинский статус является частью его социальной идентичности. Особенно загадочен шлем. Его гребень расположен поперек головы: от одного виска к другому, а не вдоль продольной оси черепа, как обычно у коринфского шлема. В в этой необычной детали видят признак высокого военного статуса и называют головной убор уникальным. Но и здесь нельзя быть слишком уверенным. Когда художник изображает фронтально стоящую фигуру, направление гребня не всегда легко интерпретировать: это может быть реальная особенность шлема, а может быть художественный способ передать его форму в необычном ракурсе. Такие мелочи делают архаическую бронзу настоящей филологией вещей: мы постоянно пытаемся прочитать то, что художник оставил нам без комментария. Еще одна деталь – это волосы. Они длинные, заплетенные или собранные в характерные пряди, спускающиеся на плечи. Для позднеархаического мужского образа это совершенно не случайная деталь. Перед нами еще тот мир, где идеальный воин вовсе не обязан выглядеть как классический атлет V в. И, наконец, плащ. Он особенно важен. Такой плащ не предназначен для сражения: в нем неудобно двигаться, невозможно нормально пользоваться оружием. Исследователи поэтому рассматривают его не как практическую боевую экипировку, а как элемент образа. Кажется, тут маленькая фигурка вдруг начинает говорить о Спарте гораздо больше, чем кажется. Мы привыкли представлять спартанца через щит, копье, красный плащ и строй фаланги. Но эта вещь старше Фермопил примерно на три десятилетия. Перед нами Спарта конца VI в. до н. э. И это еще не музейный символ тех самых «300», а архаическое общество, в котором воинский статус тесно переплетен с аристократическим мужским идеалом. Мы не знаем, где ее нашли. Мы не знаем, кого именно она изображает. Нам неизвестно, был ли этот человек спартанцем в буквальном смысле. Непонятно даже, действительно ли необычный поперечный гребень означает высокий военный чин. Зато мы видим, каким мог хотеть выглядеть воин конца VI века до н. э.: длинноволосым, в великолепном шлеме, босым, завернутым в плащ и совершенно неподвижным. Всего 14,5 сантиметра бронзы, а вопросов больше, чем ко многим статуям в натуральную величину. Хорошая, красивая вещь #sparta@leucomustaceus

Рой становится войском, насекомые, защищающие гнездо, воинами, цикады говорунами, муха образом упорства, а овод метафорой слепого возбуждения. Получается маленькая энтомологическая модель самого гомеровского мира: человек все время смотрит на природу и узнает в ней самого себя. Блох Гомер не знает. И хорошо #homerus

Жизнь насекомых во вселенной Гомера Я тут вдруг задумался: а что вообще происходит с насекомыми в гомеровском мире? У Гомера существует совершенно самостоятельная энтомологическая вселенная. Начнем с пчел. Когда ахейцы собираются на сходку, Гомер сравнивает их с пчелиным роем, который вылетает из своего жилища: ἠΰτε ἔθνεα εἶσι μελισσάων ἁδινάων πέτρης ἐκ γλαφυρῆς αἰεὶ νέον ἐρχομενάων, βοτρυδὸν δὲ πέτονται ἐπ᾽ ἄνθεσιν εἰαρινοῖσιν «Как многочисленные рои пчел выходят из глубокой скалы, все новые и новые, и гроздьями летят на весенние цветы…» (Β 87–93). Гомер здесь знает пчелу именно как общественное насекомое: рой выходит из жилища, движется массой, а затем рассеивается. И именно эта организованная масса оказывается моделью для ахейского войска. А в двенадцатой песни пчелы появляются уже вместе с осами. Троянцы, которые не хотят отступать, уподобляются насекомым, защищающим свое гнездо: οἳ δ᾽, ὥς τε σφῆκες μέσον αἰόλοι ἠὲ μέλισσαι οἰκία ποιήσωνται ὁδῷ ἔπι παιπαλοέσσῃ, οὐδ᾽ ἀπολείπουσιν κοῖλον δόμον, ἀλλὰ μένοντες ἄνδρας θηρητῆρας ἀμύνονται περὶ τέκνων. «Как быстрые осы или пчелы, устроившие жилища у трудной дороги: они не покидают своего дома, но остаются и отбиваются от охотников, защищая своих детенышей» (ΙΒ 167–170). Причем в другом месте Гомер называет ос σφῆκες εἰνόδιοι «дорожными осами» (Π 259–265). Перед нами не абстрактная «пчелка из природы», а вполне конкретное наблюдение за поведением насекомых. А потом появляется цикада. В знаменитой сцене у Скейских ворот троянские старцы, наблюдающие за Еленой, сравниваются с цикадами: γήραϊ δὴ πολέμοιο πεπαυμένοι, ἀλλ᾽ ἀγορηταὶ ἐσθλοί, τεττίγεσσιν ἐοικότες, οἵ τε καθ᾽ ὕλην δενδρέῳ ἐφεζόμενοι ὄπα λειριόεσσαν ἱεῖσι. «Старостью уже отрешенные от войны, но славные ораторы, подобные цикадам, которые, сидя на деревьях в лесу, издают нежный голос» (Γ 149–152). Гомер очень точно ловит характер насекомого. Старцы похожи на цикад не внешностью, а голосом. Они сидят и говорят так же, как цикады сидят на деревьях и издают свой непрерывный звук. Но самое неприятное гомеровское насекомое – это муха. Она появляется там, где появляется кровь и смерть. Когда речь идет о теле Патрокла, Ахилл боится, что мухи заберутся в его раны: δείδω μή μοι τόφρα Μενοιτίου ἄλκιμον υἱὸν μυῖαι καδδῦσαι κατὰ χαλκοτύπους ὠτειλὰς εὐλὰς ἐγγείνωνται, ἀεικίσσωσι δὲ νεκρόν. «Я боюсь, как бы тем временем мухи, проникнув в медью нанесенные раны доблестного сына Менойтия, не породили червей и не обезобразили труп» (ΙΘ 23–27). Это уже почти натуралистическое наблюдение. Поэтому Фетида и должна сохранить тело Патрокла нетленным. Но у μυῖα есть и другое свойство – невероятная назойливость. В одном из гомеровских сравнений муха становится образом существа, которое сколько ни отгоняй, все равно возвращается. Маленькая муха оказывается моделью упорства и бесстрашия (Ρ 570–575). И, наконец, овод, οἶστρος. В «Одиссее» Гомер использует его как образ силы, которая заставляет животных метаться. Овод жалит быка, и тот, обезумев от боли, носится по полю: ὡς δ᾽ ὅτε βοῦς ἀγέλης ἀπολείπεται, ὅν τε δάμειεν / οἶστρος… «Как бык, отставший от стада, которого поражает овод…» (κβ 299–301). И это очень характерный гомеровский прием: насекомое становится объяснением человеческого поведения. Почему человек вдруг теряет контроль? Потому что он как бык, которого ужалил οἶστρος. У Гомера насекомые не просто существуют где-то на заднем плане. Пчелы живут роем. Осы защищают гнездо. Цикады сидят на деревьях и поют. Мухи слетаются на раны и трупы. Овод жалит скот и заставляет его метаться. Каждое из этих наблюдений Гомер превращает в модель человеческого поведения. Пчелиный рой – это войско (Β 87–93). Осы и пчелы – воины, защищающие свой дом и потомство (ΙΒ 167–170). Цикады – разговорчивые старики (Γ 149–152). Муха – маленькое, но назойливое и бесстрашное существо (Ρ 570–575). Овод — сила, которая заставляет живое существо метаться и терять покой (κβ 299–301). И при этом у Гомера насекомые не просто детали пейзажа. Он наблюдает за их поведением, а затем переносит это поведение на человека.

ὢχ ὤχ: средство от блох! Так получилось, что мне пришлось по одному книжному поводу искать в античной и средневековой литературе информацию о блохах. И совершенно неожиданно нахожу в византийской «Геопонике» X в. настоящее заклинание. Причем заклинание настолько короткое, что его может выучить даже человек, которого блохи уже кусают: εἴ ποτε δὲ εἰσέρχῃ ἐν τόπῳ ἔνθα εἰσὶ ψύλλαι, λέγε ὢχ ὤχ, καὶ οὐχ ἅψονταί σου. «Если когда-нибудь войдешь в место, где есть блохи, скажи: “ὢχ ὤχ”, – и они тебя не тронут». Вот и вся магия: ὢχ ὤχ… Я, конечно, не знаю, насколько это средство эффективно против современных блох. Но как филологический объект оно прекрасно: два непонятных возгласа должны защитить человека от ψύλλαι. В той же «Геопонике» блохи появляются и в вполне практическом ветеринарном контексте: там сохраняются рецепты ухода за собаками, восходящие к античным сельскохозяйственным авторам. Но здесь — никакой магии: мази, растения, обработка шерсти. А рядом, буквально в соседней традиции, – ὢχ ὤχ. То есть византийская энциклопедия спокойно уживает в себе эмпирическую ветеринарию и магическую формулу. Вообще блоха в античности имеет великолепную литературную биографию. У Аристофана она становится объектом научного эксперимента Сократа. В «Облаках» блоха кусает Херефонта в бровь и перепрыгивает на голову Сократа. Сократ тут же задается вопросом: ψύλλαν ὁπόσους ἅλοιτο τοὺς αὑτῆς πόδας; «На сколько собственных ног прыгает блоха?» Философ ставит эксперимент: делает ей из воска своеобразные «персидские башмачки», снимает их и измеряет расстояние. Стрепсиад в полном восторге: Ὦ Ζεῦ βασιλεῦ, τῆς λεπτότητος τῶν φρενῶν «О Зевс-царь, до чего тонок его ум!» Блоха становится инструментом сократовской «науки». Для Аристотеля она уже совершенно серьезный объект зоологии. Слово ψύλλα становится основой для обозначений других мелких прыгающих существ. Между прочим, в русских и славянских заговорах с ней разговаривают почти как с человеком… Для блох существуют формулы переселения: блохе предлагают уйти из дома, поселиться «в чужих краях», иногда даже дают ей пищу в обмен на уход: Блохи, блошки и блохята, собирайтесь все в скопята, от сих мест удалитесь, в чужих краях поселитесь. Или так: Дитю спокойно спать, а блохам его не кусать. Дитю сил набраться, блохам из дома убраться. И так: Как улетают перышки, так уйдут и блошки. Больше не вернутся. Если у собачки блошки: Как собака моя ходит гулять, так и вы, блошеньки, уходите. Есть еще классная формула формула: Хлеба кусок блохе даю, в поле ей жить велю. В поле короб выносить, в поле ныне блохам жить. Да будет так отныне и всегда. Здесь уже не просто приказ, а настоящая «сделка»: блохе дают пищу и одновременно указывают новое место жительства – поле. Только у византийца приказ состоит из двух слогов: ὢχ ὤχ. В Средние века появляется латинская поэма Pulex «Блоха», которую долго считали произведением Овидия, хотя на самом деле это средневековый текст XII–XIII в. Здесь блоха становится уже эротическим существом: лирический герой завидует ей, потому что маленькой блохе позволено путешествовать по телу прекрасной женщины там, куда самому человеку путь закрыт. В какой-то момент герой говорит: Ad loca, quae vellem, me cito surriperem «Я быстро пробрался бы туда, куда мне хотелось». Так блоха проходит удивительный путь. У Варрона – вредитель собаки. В византийской «Геопонике» – существо, от которого можно защититься магическим: ὢχ ὤχ. У Аристофана – инструмент научного эксперимента Сократа. У Аристотеля – объект естествознания. В русском заговоре – собеседник, которого можно попросить убраться из дома. А в средневековой латинской поэзии – эротический фантазм. И все это вокруг существа, которое весит меньше булавочной головки. Пожалуй, у блохи одна из самых впечатляющих литературных карьер в истории человечества. Хотя лично я теперь больше всего хочу проверить византийский метод на практике: ὢχ ὤχ. И никаких тебе фипронил-содержащих препаратов #блохи@leucomustaceus

Презентация сборника Павла Муратова «Герои и героини. Эгерия. Магические рассказы» Почему малая проза автора «Образов Италии» так долго оставалась в тени? Какие тайны скрывают сюжеты его стилизаций и кто оживает на страницах его магических рассказов? Уже в эту пятницу в книжном «Все Свободны» поговорим о новеллах, повестях и литературных экспериментах Павла Муратова. Книгу представят: 🏛 Всеволод Зельченко — филолог-классик и историк русской литературы, подготовивший предисловие и подробный литературоведческий комментарий к изданию. 🏛 Елена Грачёва — филолог, преподаватель Европейского университета в Петербурге, РГИСИ и Санкт-Петербургской классической гимназии. Когда: 14 августа, 19:30 Где: Книжный магазин «Все Свободны» (Санкт-Петербург, ул. Некрасова, 23)

А не зевнуть ли? Уже второй день никак не могу отзеваться. Какой бы бодрый ни был – все время зеваю и зеваю. И вот думаю: а может, меня кто-нибудь заразил? Ведь все знают: когда вокруг кто-то зевает, очень трудно не начать зевать самому. У Платона в «Хармиде» (169c) Сократ, загнав Крития в философский тупик, замечает, что тот, увидев его ἀπορία, сам впал в ἀπορία – «как те, кто видит перед собой зевающих и сами испытывают то же самое»: ὥσπερ οἱ τοὺς χασμωμένους καταντικρὺ ὁρῶντες ταὐτὸν τοῦτο συμπάσχουσιν «подобно тем, кто, видя перед собой зевающих, испытывает то же самое». Платон, таким образом, почти мимоходом фиксирует тот самый «заразительный зевок», который сегодня называют contagious yawning. В гиппократовском трактате De flatibus («О ветрах») можно найти физиологическое описание зевания: перед лихорадкой накопившийся в теле воздух поднимается вверх, раскрывает рот и выходит наружу. А в другом месте гиппократовской традиции постоянное зевание при апоплексии служит подтверждением того, что причиной болезни является воздух. Сенека в De ira II.4, рассуждая о непроизвольных телесных реакциях, пишет: ne nos oscitatio aliena sollicitet «чтобы нас не беспокоил чужой зевок». Сенека совершенно спокойно ставит рядом две реакции, которые разум не способен мгновенно остановить: мы не можем не зевнуть, когда рядом зевают, так же как не можем не зажмуриться, когда перед глазами внезапно двигают пальцами. А у Порфирия зевок появляется в том же контексте. В De abstinentia I.28 он приводит зевание как пример того, как состояние одного человека может передаваться другому: находясь среди зевающих, человек сам начинает зевать. Короче: Платон замечает «заразительность» зевка как психологический феномен, врачи пытаются объяснить его работу внутри организма, Сенека использует его как пример непроизвольной реакции, а Порфирий – как пример того, как человек перенимает состояние окружающих. 😮 Иногда зевание как раз хороший знак. В современной Греции существует такая штука ξεμάτιασμα, это ритуал снятия сглаза, βασκανία. И один из признаков того, что ритуал подействовал, это то, что человек начинает зевать. Причем, согласно распространенной традиции, зевать может не только тот, с кого «снимают» сглаз, но и сам человек, который произносит молитву. Вместе с зевком могут появиться слезы: считается, что так сглаз «уходит». Так что если я сегодня опять начну зевать, возможно, это не сонливость. Возможно, кто-то просто очень вовремя снимает с меня сглаз 😮 Leucomustaceus

Презентация книги «Плебс. Народная история Рима» 12 августа в 20:00 в книжном магазине «Фаланстер» пройдет презентация книги Николя Трана «Плебс. Народная история Рима» — попытка увидеть историю Рима с точки зрения обычных жителей города. Каким был Древний Рим плебеев — простых граждан города, не принадлежавших к политической элите? Чем они питались, в каких домах селились, чем зарабатывали на жизнь, как строили семьи и дружили? Как относились к аристократии и реагировали на общественные события? На встрече обсудим, как именно Тран ищет ответы на эти вопросы и как его труд встраивается в традицию социальной истории и классического изучения Античности. В обсуждении книги примут участие: Никита Филянов — кандидат исторических наук, доцент Института классического Востока и античности НИУ ВШЭ, старший научный сотрудник ИВИ РАН. Алексей Белоусов — кандидат филологических наук, доцент кафедры классической филологии Института восточных культур и античности РГГУ. 12 июля, 20:00 | Книжный магазин «Фаланстер» | Москва, Тверская, 17.