Ἑλικών

Апулея (ок. 125 – ок. 170), автора «Золотого осла», знают все, кто имеет хотя бы самое общее представление об античной литературе, однако он воспринимается как прозаик. Между тем в его сочинениях встречаются стихотворные вставки. Ему также принадлежал сборник «Шуточных стихотворений» (Ludicra), так что его вполне можно считать и поэтом. Он писал во вкусе своей эпохи: используя разные размеры, архаизмы, неологизмы и уменьшительные суффиксы. Едва ли не самое известное событие из жизни Апулея – его обвинение в магии и суд над ним, где ему пришлось защищаться. Напомню, что обвинения были вызваны его женитьбой на Пудентилле, женщине намного старше его и матери его соученика. Родственникам Пудентиллы это не понравилось, и они обвинили Апулея в том, что он приворожил Пудентиллу, а заодно в аморальном поведении вообще. Вспомнили и его шуточные стихотворения о мальчиках. Поэтому в «Апологии» Апулей приводит их полностью, стараясь доказать, что обвинения беспочвенны. Первое из этих стихотворений адресовано некоему Кальпурниану (Апулей говорит, что это вымышленное имя). Действительно, ничего откровенно эротического в нем нет: в нем говорится о посланном в подарок средстве для чистки зубов. Это вполне в духе марциаловских «Подарков», но Марциал описывает подарки в двустишиях, написанных элегическим дистихом, а у Апулея стихотворение побольше и написано ямбическим триметром: Calpurniane, salue properis versibus. Misi, ut petisti, tibi munditias dentium, nitelas oris ex Arabicis frugibus, tenuem, candificum, nobilem pulvisculum, complanatorem tumidulae gingivulae, converritorem pridianae reliquiae, ne qua visatur tetra labes sordium, restrictis forte si labellis riseris. Кальпурниана стихом поспешным приветствую. Шлю, как просил ты, средство для очищенья рта, Для зубов притирание, аравийской плод земли. Нежнейший белый порошок изысканный. От воспаленья десен успокоение, Чтоб ни пятна нечистого не приметил кто, Когда откроешь зубы, улыбнувшись, ты. (пер. Е. Рабинович) Еще в двух приводимых стихотворениях действительно говорится о любви, но Апулею удалось доказать, что это всего лишь литературная традиция, и снять с себя обвинения. Вообще вся эта история с Пудентиллой и судом – хороший сюжет для фильма. #Апулей

Конторниат (памятный медальон) с надписью "Апулей". IV-V вв. н.э.

Прежде, ребенком еще, один здесь когда-то бродил я, 105 И целый день за парою шел куропаток проворных. Птицы же, стоило каждой из них свое имя услышать, Так замирали на месте, но только лишь руки протянешь, Как убегали все дальше они, от меня уклоняясь. Я же старался поймать, и лицом чуть не падал на землю, 110 И поднимался опять, и за ними вновь устремлялся. Стоило ж мне до вершины холма в погоне добраться, Как, испустив пронзительный крик они улетели, И понеслись быстрей, чем стрела или пущенный дротик, К дубу с раскидистой кроной, увидев вблизи пред собою, 115 Змея ужасного с пастью раскрытою, полною смерти. Я же, приблизившись к змею вплотную, его не заметил, Ибо вниманье мое поглощали птицы всецело. Только тогда я увидел его, когда страшную шею Вытянул он над землей, проглотить меня собираясь. 120 Бросился вспять я, и если б меня тогда кто-то увидел, То не подумал бы, что вихреногих преследую птиц я, И что на детских, некрепких ногах за ними бегу я. Нет, но испуг мой соделал меня орлом быстрокрылым, И дуновением ветра. Ведь зло я у ног своих видел. 125 Часто одежды моей остриями зубов он касался, И, без сомненья, меня поглотил бы чудовищный зверь тот, Если б на ум не пришло мне скорей к алтарю устремиться, В честь Светодавца который воздвигнут был в прежние годы. На алтаре оставалась лишь ветка сухая оливы; 130 Ветку увядшую эту огонь ненасытный не тронул. Я же, схватив ее, вспять повернулся к ужасному змею, К бою готовый. И в змее, насельнике гор, возгорелось Битвы желанье, как он увидал меня в ярости. Тотчас Гибкий хребет свой он в кольца завил. И вставали, вздымаясь, 135 Кольца одно за другим в круженье его непрестанном. Вытянул шею и голову над алтарем он приподнял, Громко шипя, и шипенье его мой крик заглушало. Я же насельника гор по главе его несокрушимой Веткою тонкою бил, от огня едва уцелевшей. 140 Но недостаточно было ее для ужасного зверя. И наконец услыхали мой крик две собаки отцовских, Коз сторожившие стадо на пастбище неподалеку, И прибежали ко мне, ибо я всегда ласков был с ними. С лаем примчались они. И змей мгновенно навстречу 145 Сделал бросок. Ну, а я без оглядки в бегство пустился, Зайцу подобно, когда тот бежит от когтей крючковатых Зевсовой птицы, орла, и в густой скрывается чаще, - Так я бежал от ужасного зверя и, к стаду приблизясь, В нем и укрылся, смешавшись с козлятами в самой середке. (перевод мой) #Литика

Продолжим разговор о повествовательной рамке в орфической «Литике». За первым вступлением следует второе (lith. 91–171). Оно перекликающаяся с 7-й идиллией Феокрита (Θαλύσια - «Праздник жатвы»), где идущие на праздник путники разговаривают между собой. В «Литике» рассказчик вспоминает, как шел в святилище, чтобы принести жертву Гелиосу в благодарность за свое спасение, случившееся еще в детстве. Эту историю он рассказывает «божественному мужу» Феодаманту, повстречавшемуся ему на пути и отправившемуся вместе с ним. Все остальное повествование – рассказ Феодаманта о камнях, которые можно жертвовать богам как угодный им дар. О своем спасении повествователь рассказывает так: ἔνθα νεογνὸς ἐὼν ἔτλην ποτὲ μοῦνος ἀνελθεῖν, λαιψηρὼ πέρδικε μετασπόμενος προφυγόντε· οἳ δ' ἤτοι εἵως μὲν ἀκούων οὔνομ' ἕκαστος ἱστάμενος μίμνασκεν, ὀρεξάμενον δὲ δοκεύσας, πρὶν μάρψαι χείρεσσιν, ἀλυσκάζων προφύγεσκεν.  110 αὐτὰρ ἐγὼ σπουδῇ κεν ἐπὶ στόμα κάππεσον ἐλθών· ἂψ δ' αὖτις γαίηθεν ἀναΐξας ἐδίωκον. ἀλλ' ὅτε δὴ κορυφήνδε μετασπόμενος κίον ἄκρην, οἳ μὲν ἄρ' ἐξαπίνης ἰαχὴν ὀξεῖαν ὀρόντε αἰγανέης ἔσσυντο θοώτερον ἠὲ βελέμνου  115 ὑψίκομον ποτὶ φηγὸν, ἐπεσσύμενον προϊδόντε αἰνὸν ὄφιν πετάσαντα γένυν πλείην θανάτοιο. τὸν δ' ἐγὼ ἐγχριμφθεὶς ὑπεναντίον ἀΐξαντα οὐκ ἴδον· ὀφθαλμοὶ δέ μοι ὀρνίθων λελίηντο· πρίν περ ἀναστήσαντος ἀπὸ χθονὸς αὐχένα δεινὸν  120 ἐφρασάμην ἤδη τε δέμας μεμαῶτα λαφύξαι. ἔνθ' εἴ τις σπεύδοντα παλίσσυτον εἰσενόησεν, οὔτε με περδίκεσσιν ἀελλοπόδεσσιν ἕπεσθαι, οὔτε με νηπιάχοισιν ὀΐσατο ποσσὶ φέρεσθαι. κέκλετο γάρ μοι δεῖμα τανύπτερον αἰετὸν εἶναι,  125 καὶ πνοιὴν ἀνέμου, παρὰ γὰρ ποσσὶν κακὸν ἦεν. πολλάκι δ' εἵματος ἄκρου ἐπιψαύεσκεν ἀκωκαῖς· καί κεν ὑπὲρ μοῖράν με πελώριος ἀμφέχανεν θήρ, εἰ μή μοι νόος ὦρτο θοῶς ἐπὶ βωμὸν ὀροῦσαι, τόν ῥα παλαιότεροι Φαεσιμβρότῳ ἱδρύσαντο.  130 τῷ δ' ἄρ' ἔπι τρύφος αὖον ἐλαϊνέης ἐλέλειπτο σχίζης, ἥν τε μαρανθὲν ἀδηφάγον ἐξέλιπεν πῦρ. τὴν ἐγὼ ἁρπάξας ὀλοοῦ κατένωπα δράκοντος ἐστρέφθην. μαίμησε δ' ὀρεσκῴου μένος αἰνὸν μάρνασθαι, μεμαῶτα ἰδών. εἱλεῖτο δὲ πυκνῶς,  135 γνάμπτων εὐκύκλως ταναὴν ῥάχιν· αὐτὰρ ἐπ' ἄλλῳ ἄλλος, ἔπειτα δέ τ' ἄλλος ἑλισσομένου τροχὸς ἦεν· ἠδ' ἔτι καὶ βωμοῦ ὕπερ αὐχένας ἠέρταζε συρίζων βοόωντος ἐμῆς πολὺ μεῖζον ἀϋτῆς. καὶ τύπτων ἄρρηκτον ὀρεσκῴοιο κάρηνον  140 ἀμφ' αὐτῷ θραύεσκον ὑπέκπυρον ὄζον ἄκικυν· οὐδ' ἄρα μόρσιμος ἦα δαφοινῷ θηρὶ δαμῆναι. τοὔνεκεν αἰπολίοισιν ἀπόπροθι βοσκομένοισιν ἑσπομένω δύο πατρὸς ἐμοῦ κύνε κεκλήγοντα γνόντες ἐπεδραμέτην· μάλα γάρ σφισι μείλιχος ἔσκον.  145 οἳ μὲν ἄρ' ὑλάσσοντες ἐπέδραμον· αὐτὰρ ὅγ' αἶψα ἀντίον ἔσσυτο τοῖϊν· ἐγὼ δ' ἐς γαῖαν ὀρούσας προτροπάδην, ὥς τίς τε Διὸς γαμψώνυχα φεύγων αἰετὸν ἐν πυκινοῖσι λάθῃ θάμνοισι λαγωός, τῷ ἴκελος μήλοισι μιγεὶς ὀλοοῦ ἀπὸ θηρὸς  150 ἐκρύφθην, μέσσοισιν ἐνὶ πτήξας ἐρίφοισιν. (Lithica, 105-150) #Литика

Изображение с ларария из дома Веттиев. Помпеи. I в. н.э.

Дар покровителя-Зевса, ниспосланный смертным на землю, Майи сын благодатный принес, принять побуждая, Чтобы имели и мы от бед надежное средство. Радостно, люди, возьмите, - лишь к знающим я обращаюсь, К тем, кто с сердцем благим повинуется верно бессмертным, - 5 А неразумным нельзя получить оберег безупречный. Но уже прежде, давно, этим даром смогли восхититься Сын Летоида, целитель людей, что явился к бессмертным На многоснежный Олимп поднявшись, или разумный Смертных спаситель Геракл, любимец Паллады Афины. 10 Так же сын Крона Хирон в эфир просторный вознесся, И поспешил на Олимп, где познал дарованья бессмертья. Приняли всех их к себе непорочные Зевса чертоги, С радостью, их, наилучших из всех, рожденных богами. Нас же сейчас на земле призывает к жизни счастливой 15 Тот, кто с жезлом золотым, чтобы мы беды не узнали. Тот из людей, кто откроет свое премудрое сердце, Сможет проникнуть в желанную ту пещеру Гермеса, Множество всяческих благ в пещере этой хранится. Быстро обеими он наберет руками сокровищ 25 И возвратиться домой, избежав многослезного горя. Не одолеет его недуг бессильный в чертогах, И, коль случится изведать ему неприятеля ярость, Он не отступит пред ним, потеряв всю радость победы. Если же он как атлет будет биться в пыли состязанья, 25 То не найдется ему соперника равного пылом, Хоть бы имел тот медное тело, и был необорен, И в состязанье вступил, о венке мечтая победном. Так против горных зверей его соделаю львом я, Силою страшным, а против народов – богом поставлю. (перевод мой) #Литика

Мы уже неоднократно обращались к орфической «Литике», прочитав почти про все описанные в ней камни (постараюсь найти, что пропустила, но это будет нелегко). Однако совсем не затрагивали ее, так сказать, идейную часть, в которой и объясняется, что камни нужны для целей теургии (хотя в описании каждого камня эта задача акцентируется). Напомню композицию поэмы: в начале нее говорится о неких «дарах Гермеса», хранящихся у него в пещере. Здесь, конечно, легко представить себе, что речь идет именно о кладе с драгоценными камнями, но, вероятно, имеются в виду не только они. Упоминание смертных, восшедших на Олимп: Асклепия («сына Летоида»), Геракла, кентавра Хирона (не помню, была ли у кого-то еще такая версия) – намекает на то, что правильное использование даров Гермеса может помочь человеку взойти к богам. Здесь вспоминаются философские гимны Прокла, где такая цель также ставится. Но автор «Литики» куда более приземленный человек: он сразу переключается на описание чисто мирских успехов, которые ждут теурга: он будет побеждать в состязаниях, будет всеми любим и т.д.). За этим вступлением следует второе («буколический сюжет»), где повествователь встречается с «божественным мужем» Феодамантом, и тот рассказывает ему о камнях. В середине Феодамант вставляет в свое повествование рассказ троянского прорицателя Галена, мало отличающийся от его собственного. А в конце повествование буквально «схлопывается»: заключение занимает четыре стиха. Предлагаю почитать отрывки из этих вступлений и начать с самого начала. Δῶρον ἀλεξικάκοιο Διὸς θνητοῖσιν ὀπάσσαι κεκλόμενος Μαίης ἐριούνιος ἦλθε κομίζων υἱός, ὅπως ἂν ἔχοιμεν ὀϊζύος ἀτρεκὲς ἄλκαρ. γηθόσυνοι δέχνυσθε βροτοί, πινυτοῖσιν ἐνίσπω,    5 οἷς ἀγαθὴ κραδίη, καὶ πείθεται ἀθανάτοισι· νηπυτίοισι δ' ὄνειαρ ἀκήρατον οὐ θέμις εὑρεῖν. τῷ δ' αὐτῷ καὶ πρόσθεν ἀγαλλομένους ἐπὶ δώρῳ υἷά τε Λητοΐδης ἀκεσίμβροτον ἀθανάτοισιν ἷξεν ἄγων ἐς Ὄλυμπον ἀγάννιφον, ἠδὲ σαόφρων   10 Παλλὰς Ἀθηναίη λαοσσόον Ἡρακλῆα· ἆλτο δὲ καὶ Κρονίδης ταναὴν ὑπὲρ αἰθέρα Χείρων, σευάμενος πρὸς Ὄλυμπον, ἐπεὶ μάθεν ἄμβροτα δῶρα. ἀλλ' ἤτοι κείνους μὲν ἀμώμητοι Διὸς οἶκοι χαίροντες δέξαντο, θεηγενέων ὄχ' ἀρίστους·   15 ἡμῖν δ' ἐν γαίῃ κέλεται Χρυσόρραπις ὄλβῳ ζώειν τερπομένοισιν ἀπειρήτοις κακότητος. ὃν δέ κεν ἀνθρώπων πεπνυμένον ἦτορ ἀνώγῃ ἐς πολυήρατον ἄντρον ἐσελθέμεν Ἑρμείαο, ἔνθ' ὅγε παντοίων ἀγαθῶν κατέθηκεν ὅμιλον,   20 αἶψά κεν ἀμφοτέρῃσιν ὀνείατα πολλὰ κομίζων οἴκαδ' ἀποστείχοι, προφυγὼν πολύδακρυν ὀϊζύν· οὐδέ ἑ νοῦσος ἄκικυς ἐνὶ μεγάροισι δαμάσσει, οὐδ' ὕγε δυσμενέων ποθ' ὑποτρέσσας μένος αἰνὸν ἂψ ἀναχωρήσει, προλιπὼν ἐριγηθέα νίκην·   25 οὐδέ οἱ ἀθλητῆρι κονισσαμένῳ ἐν ἀγῶνι ἀντιβίην τινὰ θυμὸς ἐφορμήσει μενεαίνειν, οὐδ' εἰ χάλκεα γυῖα καὶ ἄγναμπτον σθένος ἀνὴρ ἄντικρυ στεφάνοιο πόθῳ κομίσας ἐριδαίνοι. ναί μιν καὶ θήρεσσιν ὀρεσκῴοισι λέοντα   30 δεινὸν καὶ λαοῖσιν ἐοικότα δαίμονι τεύξω. (Lithica, 1-30) #Литика

Джамболонья. Летящий Гермес. 1580 г.

На протяжении античности дидактическая поэзия постоянно расширяла круг своих тем. После гесиодовских поэм о происхождении богов и о сельских трудах последовали натурфилософские поэмы Эмпедокла и Парменида, а в эллинистическую эпоху уже стали появляться поэмы об охоте, рыбной ловле, кулинарии, медицине и т.п. Не осталась обойденной и филология. Горациевское «Послание к Пизонам» и до сих пор изучается в курсах теории литературы как памятник филологической мысли. А примерно через 250 лет после Горация еще один латинский поэт написал поэму в трех частях (или три связанные друг с другом поэмы) «De litteris. De syllabis. De metris» - «О буквах. О слогах. О размерах». В общей сложности в этих трех частях около трех тысяч стихов. Конечно, это не столько поэтическое произведение, сколько грамматический трактат в стихах, но стихом Теренциан владеет неплохо. Причем настолько неплохо, что пробует себя в разных размерах. Каких только размеров у него нет: гекзаметр, пентаметр, гликоней, квадратный стих, сотадов стих – это лишь малая их часть. Рассуждая о каком-то определенном поэте, Теренциан имитирует стих, которым тот писал, или наоборот, рассказывая о стихотворном размере, приводит пример из поэта. Так, говоря о первой архилоховой строфе, Теренциан цитирует Горация: hoc doctum Archilochum tradunt genuisse magistri: tu mihi, Flacce, sat es, «diffugere nives, redeunt iam gramina campis arboribusque comae» (Od. 4, 7, 1-2) Учителя говорят, Архилох изобрел то ученый, Я же лишь Флакка возьму: «С гор сбежали снега. Зеленеют луга муравою Кудрями кроется лес». При этом в своем грамматическом трактате Теренциан умудряется сообщить и сведения о самом себе. Он сам называет себя «Мавром», т.е. выходцем из Африки: non equidem possum tot priscos nosse poetas, ut veterum exemplis valeam quae tracto probare: Maurus item quantos potui cognoscere Graios? quorum praecipue studiis ars musica constat. (TM 1969-1972) Я ведь не мог хорошо изучить столько древних поэтов, Чтобы примеры из них приводить в подтвержденье суждений. Будучи мавром, как мог я узнать сочинения греков, Тех, чьи труды в основанье лежат музыкальной науки. Конечно, такое публичное принижение своих заслуг – это специальный прием (captatio benevolentiae). И Теренциан не останавливается на рассказе о своем происхождении: мы узнаем, что он уже стар, тяжело болел в течение десяти месяцев, но поправился. Жалуется он и на слабеющий разум, обращаясь с просьбой к сыну и зятю отредактировать его труд, а себя сравнивая с постаревшим атлетом: Sic nostrum senium quoque, quia iam dicere grandia maturum ingenium negat, nec spirant animas fibra angustam studii viam et callem tenuem terit, tantum ne male desidi suescant ora silentio. quid sit littera, quid duae, iunctae quid sibi syllabae, dumos inter et aspera scruposis sequimur vadis. (TM 51-62) Так и наше старение: О великих деяниях Дряхлый ум уж молчит, И душа успокоилась, Но тропою познания, Продвигается медленно, Чтоб к молчанью безвольному Не привыкли уста мои: Что есть буква, что буквы две, В слоги соединенные, Разбираем мы, двигаясь, По тернистым, глухим местам. Однако сдается мне, что сын и зять не слишком много потрудились над редактированием (иначе вписали бы и себя в авторы). А писание стихов разными размерами, видимо, не худшее упражнение для поддержания когнитивных способностей, уж не хуже разгадывания кроссвордов. (Перевод отрывков мой; в цитате из Горация использован перевод А.П. Семенова-Тян-Шанского). #Теренциан_Мавр

Отдыхающий кулачный боец. I в. до н.э. Римский национальный музей, Палаццо массимо в Термах.

Апостолы Пётр и Павел. Саркофаг Юния Басса.

Продолжим чтение 6-го гимна Ефрема Сирина о мучениках и исповедниках. Поэт продолжает свои рассуждения о любви к Богу, приводя в пример Анну пророчицу. Хотя она и не мученица, но она показывает именно то отношение к Богу, которое владеет и мучениками. И напротив, неразумные девы из притчи о десяти девах такого отношения не имеют. Интересны рассуждения о свободе. Затем вспоминается младший из Маккавеев, жизнь которого мучитель предлагал сохранить, чтобы не оставить мать бездетной, но и он, и она отвергли этот соблазн. Благо спасения, предлагаемое мучителем, не благо, потому что он не владеет подлинным благом. Кстати, в сирийской традиции имя матери Маккавеев – Самона (в иудейской – Ханна, в греческой – Соломония). 11. Анна пророчица жила в доме святом Восемьдесят лет, и не было в ней порока. Когда умер муж ее, она посвятила себя Господу своему. Овдовев душой, Обручилась с Беспорочным. 12. Вместо мужа она возлюбила Господа. Вместо своего дома – Его дом. Господу служила как господину своему. Предала душу свою добровольно Господу, давшему ей свободу. 13. Без принуждения со стороны Господа Избрала она Его Господом по своей воле. Господь дал нам свободу, Чтобы мы отдали свободу Ему, И стали наследниками Его царства. 14. Доколе наша свобода хочет быть независимой, Дотоле остается в рабстве. Когда же вручается Господу, Тогда становится действительно свободной, Ибо благо господство Господа. 15. Анна возлюбила Господа И пребывала в доме Его, Непрестанно созерцая красоту Его, Не отводя от Него взор В течение восьмидесяти лет Не насытившись лицезрением Его. 16. Девы же Христовы Вне дома Его скитаются И внутри него прохлаждаются, Они там и не там, Привычно проводя время. 17. О последний атлет, Сын почтенной Самоны, Которого тиран поставил Между соблазнами и угрозами, Между страданиями и удовольствиями, 18. И вновь, и вновь предлагал ему блага. Но как мог дать блага тот, Кто был их лишен? Среди благ он оставался злым, Потому и блага его приносили горе. #Ефрем_Сирин #мученики

1. Анна Пророчица. Фрагмент фрески "Сретение Господне" из церкви Святой Троицы в монастыре Сопочаны, Сербия. XIII век.

Продолжу предыдущий пост, посвященный Квинту Смирнскому. После него мне задали интересный вопрос: «сцена утешения Нестором Подалирия после смерти брата (Махаона) несут в себе следы христианского восприятия смерти и посмертия, или они прямо транслируют более древнюю традицию, изложенную в Эфиопиде и Малой Илиаде?» Напомню, о чем там идет речь. В 7-й книге погибает врач Махаон и его брат Подалирий от отчаяния готов наложить на себя руки (QS 7, 20-24), но его начинает утешать Нестор, сам незадолго до того потерявший сына Антилоха. Прежде всего, он убеждает его быть сдержанным в выражении чувств, как пристало мужчине, а затем говорит: К свету его не вернуть – уже улетела на воздух, Став невидимкой, душа, а тело его истребилось В пламени жарком костра, и земля поглотила останки. (QS 7, 35043) И далее рассказывает, что утешило его в смерти Антилоха: Я хорошо сознавал, что все мы, смертные люди, Общей дорогой к Аиду пойдем, ведь для всех нас положен В горестях наших предел, и должно, коль скоро мы смертны, Все выносить, что бог ни пошлет – и радость, и горе». (QS 7, 52-55) Надо на лучшее нам уповать постоянно, а горем Душу себе не терзать. Ведь как у людей говорится Добрый на небо идет и там пребывает вовеки, Злой же повержен во мрак. Так что же с твоим стало братом, К людям столь добрым, к тому ж – порожденьем бессмертного бога? Думаю, он несомненно с богами, – раденьем отцовым». (QS 7, 87-93; пер. О. Смыки) Есть ли здесь следы христианского отношения к посмертию? – Думаю, что нет. И в то же время едва ли на такой взгляд повлияли «Эфиопида» и «Малая Илиада» (мы и не знаем, как именно в них трактовалась смерть, и были ли какие-то рассуждения на эту тему). Здесь есть следы представления об Аиде и каких-то отдельных местах для блаженных, которое, как мы видели, присутствует уже у Гомера. Но кроме того чувствуется влияние более новой философии. О Квинте Смирнском обычно говорят, что он разделял идеи стоиков. И некоторые следы стоического взгляда у него есть. У стоиков, насколько я знаю, душа сначала возносится в воздух, потом рассеивается, возвращаясь к логосу, души же мудрецов дольше сохраняют свою цельность. В поэзии такой взгляд выразился у Лукана: душа Помпея после смерти восходит на небо, никакое рассеяние ее не показано. Возможно, тут есть и влияние платоновского «Федра» с богами и душами на колесницах, хотя там говорится не только о посмертии. Взгляд этот не христианский. Для христианства самое важное – последующее воскресение спасенных, в новом теле (наряду с вечными муками осужденных). Но что происходит с душой между смертью, Страшным Судом, оно однозначно и не отвечает, поскольку изначально предполагалось, что Второе Пришествие состоится вот-вот. Но с течением времени, когда его ждали и оно не происходило, сам христианский взгляд (по крайней мере, на популярному уровне) испытал влияние античной философии, и с тем и остался. Так что, на мой взгляд, Квинт выражает популярные представления поздней античности. #рецепция

Колесница. Чернофигурная ваза, VI в., из Британского музея.

Сегодня в очередной раз обратимся к продолжателю Гомера, Квинту Смирнскому. Вы помните, как погиб Ахилл? Я поймала себя на том, что не так уж хорошо помню. Т.е. помню, что ему было предсказано, что его погубят Парис и Аполлон (Il. 22, 359-360). Как именно, не сказано. Гибель Ахилла описывалась в «Эфиопиде» Арктина Милетского, но эта поэма до нас не дошла. Овидий в «Метаморфозах» говорит, что Аполлон убедил Париса убить Ахилла и сам направил его стрелу (Met. 12, 600-609). Позднее появляется версия «Ахиллесовой пяты». У Стация в «Ахиллеиде» Фетида сожалеет, что не смогла сделать сына полностью неуязвимым (Ach. 1, 270). А вот Квинт Смирнский преломляет версии по-своему. У него Парис в убийстве Ахилла вообще не участвует. В 3-й книге поэмы «После Гомера» Ахилл мстит троянцам за гибель Антилоха, сына Нестора. …δόχμιος ἐγχριμφθείς, Δαναοῖσι δ' ἔθηκε κέλευθον ἐς Πριάμοιο πόληα, διέπραθε δ' ὄλβιον ἄστυ, εἰ μή οἱ μέγα Φοῖβος ἀνηλέι χώσατο θυμῷ, ὡς ἴδεν ἄσπετα φῦλα δαϊκταμένων ἡρώων. Αἶψα δ' ἀπ' Οὐλύμποιο κατήλυθε θηρὶ ἐοικὼς ἰοδόκην ὤμοισιν ἔχων καὶ ἀναλθέας ἰούς· (QS 3, 28-33) Тут бы он всех перебил и врата опрокинул бы наземь, Створки бы сшиб с косяков, на которых они закреплялись, Все бы запоры разнес, и дорогу открыл для данайцев В город Приама богатый, и тут захватили бы Трою, Если бы Феб не вмешался: возжегся в нем гнев несмягчимый Страшно при виде того, как толпами гибнут герои. С неба сошел, как стремительный хищник: колчан за спиною, Стрелами полный, от коих для смертного нет исцеленья. Аполлон приказывает Ахиллу удалиться, но тот отвечает дерзостью (вспомним, что он уже дерзил Аполлону у Гомера, называя его «зловреднейшим между богами» - θεῶν ὀλοώτατε πάντων, Il. 22, 15), здесь он продолжает в том же духе, и эта дерзость, а также игнорирование повеления бога определяют его судьбу: - "Φοῖβε, τί ἤ με θεοῖσι καὶ οὐ μεμαῶτα μάχεσθαι ὀτρύνεις Τρώεσσιν ὑπερφιάλοισιν ἀμύνων; Ἤδη γὰρ καὶ πρόσθε μ' ἀποστρέψας ὀρυμαγδοῦ ἤπαφες, ὁππότε πρῶτον ὑπεξεσάωσας ὀλέθρου Ἕκτορα τῷ μέγα Τρῶες ἀνὰ πτόλιν εὐχετόωντο. Ἀλλ' ἀναχάζεο τῆλε καὶ ἐς μακάρων ἕδος ἄλλων ἔρχεο, μή σε βάλοιμι καὶ ἀθάνατόν περ ἐόντα." - Ὣς εἰπὼν ἀπάτερθε θεὸν λίπε, βῆ δ' ἐπὶ Τρῶας οἵ ῥ' ἔτι που φεύγεσκον ἅμα προπάροιθε πόληος, καὶ τοὺς μὲν σεύεσκεν· ὃ δ' ἀσχαλόων ἐνὶ θυμῷ Φοῖβος ἑὸν κατὰ θυμὸν ἔπος ποτὶ τοῖον ἔειπεν· - "Ὢ πόποι, ὡς ὅ γε μαίνετ' ἀνὰ φρένας· ἀλλά μιν οὔ τι οὐδ' αὐτὸς Κρονίδης ἔτ' ἀνέξεται οὔτέ τις ἄλλος οὕτω μαργαίνοντα καὶ ἀντιόωντα θεοῖσιν." Ὣς ἄρ' ἔφη καὶ ἄιστος ὁμοῦ νεφέεσσιν ἐτύχθη· ἠέρα δ' ἑσσάμενος στυγερὸν προέηκε βέλεμνον καί ἑ θοῶς οὔτησε κατὰ σφυρόν. Αἶψα δ' ἀνῖαι δῦσαν ὑπὸ κραδίην· ὃ δ' ἀνετράπετ' ἠύτε πύργος, ὅν τε βίη τυφῶνος ὑποχθονίῃ στροφάλιγγι   65ῥήξῃ ὑπὲρ δαπέδοιο κραδαινομένης βαθὺ γαίης (QS 3, 46-65) «Феб! Для чего угрожаешь ты мне поединком с бессмертным, Я ведь к сему не горю. Что лелеешь троян вероломных? Ты уже – было! – обманом меня отвратил от сраженья, – Помнишь, как в первый раз от погибели Гектора спас ты? Вот уж троянцы тогда не могли на него нахвалиться! Ныне же сам уходи! Изыди к престолу блаженных! Как бы и я не ударил тебя, хоть и бог ты бессмертный!» Рек. И от бога отшед, устремился опять на троянцев. Те, кто куда, без порядка, носились пред стенами града, Тут-то он их и хватал. Осердилося Фебово сердце, И про себя, в душе, тогда Дальновержец промолвил. «Что же? Увы, как всегда, он безумен. Ему не поможет Боле ничто. И Кронид не спасет, и никто из бессмертных, Так он свирепствует, так божеству он противиться смеет!» Рек Аполлон – и невидимым став, окутанный тучей, Спрятан в тумане густом, пускает стрелу роковую. Бог поражает Ахилла в пяту, – и в то же мгновенье В сердце вонзается боль, и герой упадает, как башня, Оземь с подножья, когда под землею Тифон заклубится С силою страшной, и глуби земли содрогнутся ужасно. Так же поверглось и дивное тело Эакова внука. (пер. О. Смыки) Ахилл перед смертью догадывается, кто его убийца, и вспоминает пророчества. Интересно, как Квинт сочетает старые и новые версии, создавая свою, которая выглядит вполне правдоподобно. #Квинт_Смирнский

А. Ротауг (1870-1946). Смерть Ахилла.

Продолжим разговор о барселонской «Алкесте». Сегодня предлагаю вашему вниманию отрывки из речей родителей Адмета в ответ на его вопрос, не согласятся ли они сойти в подземное царство вместо него, а также начало речи Алкесты, которой он даже не задает этого вопроса. Аргументация, как кажется, вполне естественная. Стоит отметить, что речи занимают в поэме значительное место, если бы не авторские ремарки в стихах, можно было бы подумать, что это драма. Ферет, отец Адмета: Hinc genitor, non ut genitor: «Si lumina poscas, Concedam, grateque manum de corpore nostro, Nate, velis, tribuam: vivet manus altera mecum; 35 Si sine lumine <e>ro, aliquid tamen esse videbor: Nil ero, si quo sum donavero. quanta senecte Vita meae superest, minimam vi tollere vis iam?» (Alc. Barc. 33-38) Тотчас отец не так, как отец, отвечает: «Попросишь Очи отдать – я отдам, и руку от нашего тела, Если захочешь, возьмешь: другая со мной остается. 35 Если не будет очей, сохраню хотя бы наружность. Но если жизнь подарю, то стану ничем. Ведь осталось Мало мне жить, я уж стар, неужто силой отнимешь? Климена, мать Адмета: Cur metui<s> mortem, cui nascimur? effuge longe, Quo Part<h>us, quo Medus Arabs<que> ' ubi barbarus ales 55 Nascitur, ac nobis iteratus fingitur orbis; Illiс, nate, late: <ibi> te tua fata sequentur. Perpetuum nihil est, nihil est sine morte creatum: Lux rapitur et nox oritur, moriuntur et anni. Non est terra locos, quos egeneraverat ante? Ipse pater mundi fertur tumulatus abisse Et fratri<s> Stygii regnum mutatus obisse; Baccum fama refert Titanum ex arte perisse, Per vadum Lethi Cererem Veneremque subisse. 64 Cur ego de nato doleam, quem fata reposcunt? (Alc. Barc. 54-65) Что так страшит тебя смерть? Для нее родились мы. Беги хоть В земли далеких парфян, мидян и арабов, где птица 55 Варварская родилась, где для нас новой жизни начало; Там скрывайся, мой сын, туда ведет тебя рок твой. Вечного нет ничего, ничто не свободно от смерти. Свет лишь уйдет, - сразу ночь настает, умирают и годы. Разве не скроет земля и места, возникшие прежде? Даже сам мира отец, говорят, под землей почивает , В братнино царство сойдя стигийское, там пребывает, Вакх, как считают, от рук Титанов злых погибает , Через летейский поток Церера с Венерой ступают . Стану ли я горевать о сыне, року подвластном? Алкеста: «Me, trade neci; me, coniux, trade sepulcris, - Exclamat, - Сoncedo libens, ego tempora dono, Admete, ventura tibi, pro coniuge coniux. Si vinco matrem, vinco pietate parentem, 75 Si m<or>ior, laus magna mei post funera nostra. Non ero, sed factum totis narrabitur annis». (Alc. Barc. 72-77) «Смерти меня предай, меня, о супруг, схорони ты!» - Так восклицает, - Сама, добровольно дарю тебе время, То, что отпущено мне, о Адмет, супругу – супруга. Если и мать, и отца превзойду я своею любовью, Если умру, моя похвала моя будет жить после смерти. Хоть и не будет меня, - в веках будет подвиг прославлен». (перевод мой)