Инна Дулькина. French Queens

Когда куда-то едешь на велосипеде, всегда немножко летишь. Одна поездка стоит 1000 песо за сорок пять минут. В первый раз я уложилась в сорок четыре, во второй – опоздала на две минуты, но деньги, кажется, не списались. Ближайшая ко мне станция городских велосипедов находится сразу за кафе “Лесное”, где у порога часто сидит большая кошка, а внутрь заходят собаки и другие жители Чакариты.  Важное преимущество Буэнос-Айреса: на главных улицах, которые соединяют старый центр с географическим – я живу неподалеку от последнего – есть велодорожки. И можно ехать от ста-с-лишним-летнего кладбища по приглушенной туманной Коррьентес до самого Обелиска, и обратно по параллельной ей Кордобе, мимо медицинского факультета с плакатом “В демократии должен соблюдаться закон!” – к сожалению, не соблюдается, правительство блокирует университетский бюджет, а преподаватели, по некоторым данным, между парами подрабатывают в такси и на доставках – спрятанной во дворах синагоги и девушек в длинных юбках, заправок, реклам немецких чемоданов и аргентинских мелодрам, автосалонов и аутлетов. Все это выглядит причудливо и театрально. Так, что не вполне понятно – что это за время, что за место и что за игра. Кажется, в этом кинотеатре ничего не изменилось с 70-х, а в этом баре - со времен, когда английский Harrods открылся на улице Флориды. А эта лавка, по всей видимости, была тут еще с колониальных времен. Может, и я тоже всегда тут была.

В последнее время пристрастилась к главному аргентинскому десерту – вареной сгущенке, dulce de leche. Каждый раз в магазине уговариваю себя не брать еще одну банку – хотя новая с воздушными пузырьками – отвал всего. Это, возможно, не самое изысканное лакомство, но, кажется, dulce de leche – как прустовская мадленка отправляет вас в детство, которого у вас никогда не было.  Я не рождалась в Буэнос-Айресе, не ходила в школу в белом халате – здесь это что-то типа формы –  меня не посылали в лавки к зеленщикам и мясникам, я не знала по имени их, а они меня, не говорила на этом рассыпчатом испанском с итальянскими самолетом вверх взмывающими интонациями.  Не читала комиксы про Мафальду, самую рассудительную девочку в мире, не шла в тумане из школы домой по брусчатке Сан-Тельмо мимо ста старых особняков – все с привидениями. Не ела пиццу на берегу Рио-де-ла-Платы. Не давала в девять лет клятву аргентинскому флагу – “обещаете ли вы быть свободными и справедливыми гражданами, которые принимают с солидарностью всех, кто населяет эту землю, во всех их различиях?”. Не ездила летом в пампу –  бесконечная зеленая степь – не училась кататься верхом, не считала старую роскошь привычной, не читала Борхеса, не каталось на машине под аргентинский рок.  Мои бабушка и дедушка не приезжали сюда на трансатлантическом лайнере из испанской деревни. Или из белорусского местечка. Не открывали тут бары с музыкой и шляпные магазины.  Но эта штука с таким наивным, сливочным, жженым вкусом –  как крем от домашнего наполеона, оставшийся на стенках кастрюли, –  сама загружает в тебя недостающие файлы. И ты как будто сразу знаешь, как оно было. Все равно ведь аргентинцы – как говорят они сами – nacen donde quieren. Рождаются там, где хотят.

Отдельно меня удивило и порадовало то, что никто из аргентинцев не сказал проигравшей финал сборной: “А почему не пять?”. В воскресенье люди все равно пришли к обелиску – у нас это главное место встречи – пели, танцевали и залезали на светофоры, как тут это принято. Были фейерверки и пресса. В репортажах люди говорили, что и ничего страшного, второе место – это отличный результат, и важно это отпраздновать как следует. “Мы должны показать детям, что в жизни иногда бывают проигрыши, и это нормально”. “Мы живем в мире, где ты или первый, или никто. Мне не нравится эта идея. Нужно радоваться всему пройденному пути”. “Если мы сейчас будем грустить и плакать, это будет очень эгоистично с нашей стороны. Особенно после всего, что для нас сделала сборная”. Чтобы выразить благодарность, какое-то невероятное количество людей пришло встречать команду, которая вечером понедельника вернулась в Буэнос-Айрес. Вот уж кому было грустно, так это им. “Нам очень жаль”. “Очень больно”. “Мы очень старались”. “Эта рана еще долго не затянется”. Месси плакал на поле. Скалони ушел в слезах с конференции. Президент Милей уже почти распорядился объявить национальный выходной по случаю возвращения сборной, но спортсмены отказались, сказали: нет настроения праздновать. И голос диспетчера, когда их самолет, наконец-то, приземлился в аэропорту: “Вы нам ничего не должны. Спасибо за огромную радость, которую вы нам подарили”. Предполагалось, что футболисты поедут по домам в закрытом автобусе – потому что у нас сейчас зима, дождь и холод. Но когда они увидели, сколько людей пришло их встречать, попросили открытый. Люди их сопровождали на всем пути. В общем, это все не про футбол.

Сегодня мог бы быть большой праздник, но сейчас у нас тихий вечер: когда сборная выигрывает, аргентинцы кричат. Когда проигрывает – молчат. Конечно, мы надеялись на чудо: поэтому в три часа дня я вышла из дома, чтобы в четыре быть у Обелиска. Четыре года назад – в жарком декабре 2022 – мы с Сережей были именно там: сидели на бордюре и тревожно смотрели счет в телефонах. Когда вокруг нас все забегали, закричали и попадали на асфальт – а затем стали ловко взбираться на столбы светофоров и крыши остановок, мы поняли: да! Аргентина стала чемпионом мира! Никогда не интересовалась никаким футболом – но в Аргентине надо прилагать слишком много усилий, чтобы оставаться в бесстрастном спокойствии, а так девять шансов из десяти, что и вас подхватит этот вихрь восторга, отчаяния и веры. Когда Аргентина играла с Кабо-Верде, магазины еще работали, а посетители их были больше всего похоже на россиян 31 декабря в очереди за горошком для Оливье. В китайском супермаркете Bendicion – что значит “Благословение” – владелец обегал очередь с терминалом для банковских карт, чтобы все успели до матча купить колбасу и сыр. Матч с Англией был особенно напряженным – парней, которые погибли в войне за Мальвинские острова, тут клянутся помнить в каждой песне. И хотя аргентинский тренер Скалони и говорил, что это “просто еще одна игра”, было совершенно ясно, что нет, не просто. Я решила изменить своей традиции узнавать о забитых голах по крикам соседей и сходить ну если не в бар, то в кафе. “А почему ты не смотришь матч?” – поинтересовалась у меня бабушка с таксой – такса, как и все собаки в этом городе, была в майке сборной Аргентины – стоило мне выйти на улицу. Кроме нас двоих там больше никого не было. В кафе все сотрудники сидели перед компьютером, стоящем на барной стойке, и смотрели футбол. Я сказала: “Тысяча извинений” и попросила кофе. Больше никому в Чакарите мысль идти пить кортадо в середине первого тайма, разумеется, не пришла. Знаешь, меня совершенно не интересует футбол, – заявила мне Стелла, хозяйка квартиры, зашедшая ко мне как раз где-то между Египтом и Англией. – А майка сборной у тебя есть? – решила я уточнить. – Майка есть, конечно. – А флаг Аргентины? – Ну а как без него! В гостиной висит. – А семья твоя смотрит футбол? – Они да, муж, дети, друзья их все приходят, а я не смотрю, чтобы команда не проиграла. Это называется cabala. Чтобы твоя команда выиграла матч, очень важно повторить в точности то, что вы делали во время прошлой победы. Та же одежда, место на диване, состав гостей. Все очень серьезно. Аргентинцы вообще неплохо разбираются в магии. Поэтому они и надели на игру с Англией те же майки, что и в 1986 году – когда Марадона забил свой “гол Бога”. Собственно, поэтому мы и поехали с Сережей сегодня к Обелиску. Там было почти все таким же, как и четыре года назад - голубым, белым и солнечным. Несмотря на тяжелое небо и десять – а не те декабрьские тридцать градусов по Цельсию. Люди так же сидели на перекрытых улицах и смотрели в телефоны. Мы купили куриные крылышки и съели их на лавочке напротив синагоги. Потом поехали в “Бабушка-бар”. Там вытащили стулья на улицу и досматривали игру, кутаясь в шарфы и согреваясь горячим вином. Мимо проходили мамы с колясками и желали победы Аргентине. Никто не кричал: ”Гол”. Когда счет, наконец, сменился, а Месси в изнеможении упал на траву, единственный в нашей компании аргентинец сказал: “Ну что же. Вполне заслуженно”. Это было похоже на молитву без ответа. Мы так просили о дожде, но в этот раз боги были милостивы не к нам. Можно было опять перестать в них верить и напомнить себе, что это же просто футбол. Просто игра, благодаря которой можно за 90 минут - хотя бы и по доверенности – пройти весь путь героя: стараться, сопротивляться, бороться, никогда не отчаиваться. Пока не прозвенел финальный свисток, у нас всех еще есть дополнительное время.

ПЕРЕВОДЧЕСКИЙ ПИКНИК c переводчиком художественной литературы Ирой Филипповой Три дня творческого лингвистического счастья, или Почувствуй себя переводчиком! 🌻 Предлагаю всем, кто хотел бы попробовать себя в художественном переводе, принять участие в трехдневном мастер-классе и под моим присмотром самостоятельно (но с подсказками, если они понадобятся) попробовать перевести страничку из современного англоязычного бестселлера. Зачем вам это? 💓Во-первых, вы попробуете свои силы в художественном переводе и прокачаете приятный и полезный навык. 💓 Во-вторых, вы почувствуете на собственной шкуре, что это за профессия (прислав свой вариант перевода, вы получите от меня редакторскую правку своего отрывка, а в работе переводчика встреча с редактурой – самый психологически жесткий момент, попробуйте испытать это на себе!) 💓 В-третьих, вы проведете три летних дня в интеллектуальном и творческом поиске и почувствуете, что каникулы уже прошли не зря! Сколько это займет времени? Все общение будет проходить в свободном временном режиме в закрытом телеграм-чате в течение трех дней (15, 16, 17 июля) Первый день – в 10:00 по московскому времени вы получаете отрывок для перевода с минимальными пояснениями от меня относительно контекста и самых очевидных языковых сложностей и в течение дня, если захотите, обсуждаете друг с другом в чате языковые сложности и спорные моменты (я, конечно, тоже в течение дня время от времени подключаюсь к обсуждению). Второй день – до 17:00 вы присылаете свою версию перевода мне в личку. Третий день – в 15:00 я (с вашего разрешения) выкладываю в наш закрытый чат лучший вариант перевода и (без вашего разрешения)) свои комментарии по поводу всех вариантов. Бонус-день (для тарифа Glamour) С тем, кто захочет углубленного разбора и/или прояснения каких-то грамматических/лексических/стилистических моментов, мы договоримся об удобной дате и времени для индивидуальной часовой онлайн-встречи, на которой можно будет обсудить не только этот отрывок, но и вообще любые ваши вопросы относительно художественного перевода и/или английского языка. Кому подойдет? Удобнее всего будет участникам со знанием английского языка C1 или B2 (сложные моменты мы обсудим). Но есть вероятность, что и B1 тоже справится, рекомендую попробовать! Как проходит оплата? Вы выбираете тариф (База или Glamour), пишете мне в личку @IraFilippova, и я присылаю вам ссылку на оплату. После оплаты (любого тарифа) вы получаете ссылку на 🍀 закрытый Чат Пикника. 💓Тариф База – 1500 рублей (я буду с вами морально и в виде редактора и онлайн-советчика) 💓Тариф Glamour – 4500 рублей (первые три дня я буду с вами так же, как и со всеми остальными участниками, но после окончания базового пикника Вам полагается индивидуальное переводческое занятие со мной онлайн, о времени договоримся лично). Ну что ж, первый блин пошёл! Надеюсь, выйдет не комом) 🤩

Очень рекомендую это невероятное приключение всем англоговорящим! Ира Филиппова - очень крутая и опытная переводчица, а еще этот один из самых добрых и великодушных людей, кого я знаю! Просто общаться с ней - огромное удовольствие. А здесь еще у вас будет шанс открыть себя и язык с новой неожиданной стороны!

— Почему вы не ставите NE? — грозно вопрошала мадам Гужон четвертый Б. — PAS ставите, а про NE почему забываете? Эту сцену я наблюдала пару лет назад во французском лицее Буэнос-Айреса. Мадам Гужон, гроза учителей французского — кажется, только на ее уроках царила сосредоточенная тишина, а не милое щебетание —любезно согласилась пустить меня посмотреть ее урок, а я с увлечением фиксировала происходящее. Четвертый Б в недоумении озирался. Что еще ей надо? — читалось в их глазах. Мы же сказали "PAS", зачем еще какое-то NE. Совершенно понятно, почему мадам Гужон хотела эту самую NE — потому что по правилам французской грамматики отрицательных частиц должно быть две! Одна ставится перед глаголом, вторая после. Также совершенно понятно, почему четвертый Б ее игнорировал: они не слышали ее в речи, не употребляли и, соответственно, не писали. В современном разговорном французском — и лингвисты давно уже это констатируют — NE употребляется все реже и реже. По данным 2014 года NE в устной речи употребляли только 14% французов. Велика вероятность, что постепенно эта частица исчезнет совсем. Хотя, как нам рассказывает Жульен Сулье (Julien Soulié) в своей книге Les Pourquoi du Français — очень рекомендую всем франкофонам! — частица NE появилась первой, долго была единственной, а ни о каком PAS не было и речи. Старофранцузский довольствовался латинским NON, которое потом преобразовалось в NEN — отсюда, кстати, милое выражение que nenni! вот уж нет! Помню, как наша корректорка, неукротимая Джулия, француженка с непревзойденным чувством стиля, правила в глубокой ночи в редакции на Никитском бульваре тексты под Интернационал и французских рэперов. Она размахивала руками и говорила Que nenni! Тогда я впервые и услышала это выражение. Потом она надевала леопардовое пальто и уходила пить вино на террасу Жан-Жака, а я оставалась вычитывать тексты. А NEN, тем временем, сократилось до NE — или вообще до N’ перед гласной — и тут французы поняли, что им чего-то не хватает. Спрашивается, почему испанцам, например, всего хватало, а французам нет. Все дело в фонетике. Во французском мы ударяем не каждое слово — как в испанском — а ритмическую группу: одно большое слово и все примкнувшие к нему слова поменьше — местоимения, предлоги, частицы. И NE — безударное, обессиленное, прижавшееся к глаголу — просто терялось в прочих звуках. И это создавало проблемы. Смысл — важно же, что вы чего-то НЕ хотите — надо было усилить. И французы нашли выход. Они решили добавить драмы и стали говорить буквально: “Я не сделал ни шагу” — Je ne marche pas! (pas и означает “шаг”), или “Я не вижу ни точки” — Je ne vois point! — или еще “Я не пью ни капли” — Je ne bois goutte! Point до сих пор употребляется в литературной речи в значении “совсем нет”, goutte тоже можно встретить в выражении je n’y vois goutte — это практически “не видно ни зги”. А PAS настолько хорошо прижилось, что стало законным вторым отрицанием и вытеснило все остальные. Даже NE. Хотя… в некоторых особо изысканных оборотах NE все еще царит в одиночестве. Например французская стрекоза из басни Лафонтена просит муравья поделиться с ней пропитанием в самых вежливых выражениях. — Je chantais! Ne vous déplaise! — говорит она. Не хочу вас огорчать, но я пела! Если вы думаете, что это выражение употребляют только многомудрые французские академики, то нет. Видела его недавно в лионской прессе. Как ни странно, тоже в статье про насекомых и тоже с отсылкой к Лафонтену. Буквально: Большой зеленый кузнечик поёт день и ночь несмотря на все ваши возражения. (La grande sauterelle verte chante nuit et jour en ville, ne vous déplaise). Так что NE еще держит позиции, и выбирать себе склеп на кладбище забытых слов не планирует.

На первой встрече вы часто задаете мне закономерный вопрос: “Как проходят ваши уроки французского?”. Рассказываю. В начале я спрашиваю, как у вас дела, как вы провели выходные и что интересного вы хотите мне рассказать. Пока вы говорите, я вас внимательно слушаю, анализирую вашу речь и записываю все, что можно улучшить. Затем мы вместе исправляем ошибки, я даю рекомендации, как вам звучать естественнее и красивее. На следующем уроке мы возвращаемся к тому, что вы рассказали на предыдущем, вспоминаем уже знакомые слова, составляем с ними новые фразы. Так лексика прочнее запоминается, а ваша речь становится богаче, точнее и аутентичней. Затем мы переходим к программе. Для уровней A1, A2 и B1 я работаю по линейке Accent français. Ее написали замечательные преподаватели из МГИМО: Людмила Эрстлинг и Мария Петрова. Почему я рекомендую этот учебник? Я видела его в деле в университете: эта машина гарантированно довезет вас до желаемого уровня. Эти книги полнее, детальней и основательней, чем большинство французских учебников. Они сделаны так, чтобы вы точно поняли, чем imparfait отличается от passé composé, когда и где надо употреблять subjonctif и как прямая речь трансформируется в косвенную. Кроме подробной проработки грамматики, в книгах также детально дается лексика по всем важным темам, много речевых ситуаций, упражнений на аудирование + классные художественные тексты. После A2 по Accent français вы уже можете читать романы на французском. И главное: мы не летим по верхам, не ограничиваемся примерным пониманием, мы полностью прорабатываем каждую тему, и нам не нужно возвращаться назад, чтобы закрывать пробелы. А еще слова не остаются в тетрадке, все выводится в речь. Большую часть урока вы говорите: и это не зубрежка, не автоматическое повторение и не чтение текста вслух, вы выражаете свои мысли - если не с самого первого, то со второго урока точно. Потому что лучший способ запомнить любой учебный материал — осознанно употребить его, самостоятельно выстроить с ним высказывание. Так, чтобы мозг принял: теперь эту мысль я могу выразить и так тоже. Если вы делаете домашнее задание, я проверяю его до занятия и присылаю вам правку письменно. То есть, вы сами можете посмотреть, что исправлено - и мы не тратим время урока на проверку. Только обсуждаем непонятные моменты. Поэтому честный ответ на частый вопрос — как пройти уровень быстрее — будет такой: выполнять домашнее задание. Других секретов нет. Если вы добрались до высоких уровней и хотите совершенствовать свой французский, я составляю программу под ваши нужды и интересы. С одной студенткой мы уже прочитали “Саламбо” Флобера, сейчас читаем Стендаля, обсуждаем французский XIX век и глубоко работаем со словом, убеждаемся, что “романный французский” совсем не устарел и все те же слова можно найти в современной прессе. С другой студенткой мы сфокусировались на деловом французском, подробно разбираем статьи из экономической прессы, анализируем новости и работаем с лексикой, нужной для работы во французской компании. Я делаю все возможное, чтобы ваш французский становился по-настоящему свободным и чтобы вы с его помощью могли выразить себя со всей точностью и глубиной. А как выглядит ваш идеальный урок? Что там точно должно быть? А чего бы видеть не хотелось?

На днях меня спросили, чем я собираюсь заниматься летом, и я радостно ответила — работать! — потому что в Аргентине, где я живу, сейчас не лето, а зима с мандаринами, и настроение у меня бодрое и рабочее. Я внимательно посмотрела на свое расписание и поняла, что могу пригласить еще двух-трех человек на занятия французским. Итак, почему вам имеет смысл обратиться ко мне: 🍊я сама свои первые слова на французском сказала в семь лет, окончила одну из лучших французских спец.школ Москвы, потом совершенно закономерно продолжила изучать французский в вузе, в 2003 году получила красный диплом МПГУ, сама преподавать в университете начала на 5 курсе. То есть, я прошла весь путь изучения языка с нуля до свободного владения, отлично понимаю, как он устроен изнутри, где вас подстерегают основные трудности и как их преодолеть. 🍊До отъезда из России я преподавала французский в МГИМО, где одна из самых сильных языковых школ и чьи студенты гарантированно овладевают иностранным языком. Я научилась там самым эффективным методикам, которые сейчас с удовольствием применяю в частной практике. Я преподаю по учебникам, написанным преподавателями МГИМО, и каждый раз убеждаюсь, что они дают прекрасные результаты. 🍊Кроме преподавания я очень много и разнообразно работала с французами и смогла изучить живой разговорный язык. Я закончила французскую магистратуру по журналистике, 10 лет руководила редакцией французской газеты, перевела множество конференций французских писателей, а также несколько книг — мне хотелось попробовать все, что только можно делать с французским. Я помогу вам сформулировать ваши мысли так, чтобы они звучали максимально естественно и аутентично. 🍊У меня есть рекомендации основателя франко-российской торгово-промышленной палаты и атташе по сотрудничеству в области французского языка, но больше всего я дорожу рекомендациями моих студентов. Их можно посмотреть по этой ссылке. Это отзывы от учеников, с которыми мы занимаемся год и более. Пишите мне, если вы только собираетесь учить французский или хотите улучшить свои знания, обрести уверенность, перестать вслушиваться, догадываться и искать нужное слово, начать понимать в точности то, что вам говорят, и свободно выражать свои мысли и чувства. Я работаю со всеми уровнями от A1 до С2. ✍Цена индивидуального занятия: 40 евро (или 3.500 рублей) за 60 минут или 50 евро (или 4.500 рублей) за 90 минут. Писать можно сюда: @Inna_SD Буду благодарна за репост!

Эту историю было бы интересно представить в деталях. Мы знаем только, что изобретатель аксанов — специальных значков, которые ставятся над французскими гласными — Жоффруа Тори родился в городе Брюже в Беррийском герцогстве. Это самый центр Франции, и есть мнение, что французское произношение, которое впоследствии взяли за норму, сформировалось именно там. Жоффруа появился на свет в 1480 году, ровно через 20 лет после того, как в его родном городе открыли университет. И хотя родители его были землепашцами, это не помешало Тори там отучиться, а потом поступить в еще более престижный Болонский. Кажется, в пятнадцатом веке высшее образование было доступней и демократичней, чем это можно себе представить. В 27 лет Тори приезжает в Париж, устраивается на кафедру в Сорбонну, преподает там грамматику, а потом открывает книжную лавку в Латинском квартале. Называлась она “Разбитый горшок”. В то время, чтобы продать книгу, надо было ее самому напечатать. Каким шрифтом, в какой орфографии — это часто решали сами печатники. То есть, они же часто были и авторами, и иллюстраторами, и дизайнерами. Строгих норм французского правописания тогда еще не было — их только предстояло придумать. И Тори — как и многие в то время — констатирует, что французский язык не помещается в латинский алфавит. В языке Цицерона было 27 звуков, во французском — 40! Римлянам хватало одной буквы E, французам надо было ее приспособить для обозначения четырех разных звуков: открытых и закрытых, произносимых с участием губ и без. Как? Как раз с помощью специальных значков. Тори решает, что для начала было бы неплохо определиться, когда мы читаем конечную “e”, а когда нет. И он выводит на сцену аксан-тэгю (accent aigu) “é”, высокий аксан, и ставит его на произносимые конечные “e”. Так с аксанами он печатает сборник стихов Клемана Маро — того самого поэта, который придумал самое сложное правило французской грамматики: согласование с глаголом avoir. Кажется, у них там была отличная компания. Еще Тори придумал аксан-сирконфлекс (accent circonflexe). Когда-то им пользовались греки, чтобы обозначить движение голоса вверх-вниз. Во французском такой мелодичности мы не наблюдаем, но сам знак симпатичный — ê — видимо, Тори и выбрал его за красоту. Зачем он ему был нужен? К тому времени во Франции вот уже пять веков, как перестали произносить букву “S” перед согласной, но, разумеется, это был не повод ее не писать. Зверь — bête — писали как beste (от латинского bestia). S писали, но уже не произносили. Тори предложил убрать эти непроизносимые S, и в память о них поставить аксан сирконфлекс. Не то что бы его смелые новшества были восприняты с восторгом. Аксанам потребовалось два века, чтобы закрепиться в языке. За это время к эгю и сирконфлекс присоединился аксан грав (accent grave) — è — его придумал автор первой французской грамматики Жак Дюбуа. И ставил он его на непроизносимые конечные “e”, видимо, чтобы точно всем показать: эту букву мы не произносим! Долгое время писатели использовали аксаны максимально свободно — или не использовали вообще. Пока в 17 веке их не стал яростно защищать Пьер Корнель — он первым стал писать vous êtes, а не vous estes. А в 18 веке Французская академия, наконец-то, собралась с мыслями и решила навести порядок в этом диком, но симпатичном саду. Придать ему версальскую выверенность и завершенность. Так “é” accent aigu стали использовать для “э” закрытого (прижмите кончик языка к основанию нижних зубов, края языка — к верхним, и растяните губы в улыбке), è accent grave и ê accent circonflexe для “Э” открытого (откройте рот так сильно, как сможете, язык держите по возможности плоско). Как раз как и хотел Тори. Сам он написал все, что думает об аксанах, в своей главной работе “Цветущее поле” (Champ fleury). На сайте Национальной библиотеки Франции ее даже можно можно полистать. Там Тори предлагает еще и свой вариант шрифта для французского языка: более ясный, гармоничный и связанный с пропорциями человеческого тела. Потому что “то, что не ясно — не по-французски”. Это сказал уже другой писатель Антуан Ривароль — но смысл тот же.

Что еще хотела сказать про язык. Чтобы ваше обучение было успешным, имеет смысл сочетать две вещи: собственно изучение и практику. Причем делать надо и то, и другое. Потому что если хоть что-нибудь из этого уравнения убрать, хорошего результата достичь будет трудно. Изучение — это когда вы наблюдаете за языком, смотрите, как он устроен, из каких элементов состоит и как они сочетаются между собой. Изучение — это и когда вы делаете упражнения по грамматике, и когда внимательно читаете текст, и когда расшифровываете аудио. Это анализ языка, и если его убрать, если вы решите брать язык из среды, из воздуха, из разговоров — вы, скорее всего, научитесь решать в новой стране повседневные задачи, но глубокой интеграции может и не случиться. Язык — слишком сложный и прихотливый механизм, и вот так, сходу, без вглядывания, без изучения, без тренировки, его невозможно ни декодировать, ни усвоить. Чтобы вести клишированный диалог — да. Чтобы рассуждать на сколь угодно сложные темы — так, чтобы ваши собеседники хотели вас слушать — навряд ли. Поэтому когда вы говорите “Мне только разговорный и без грамматики”, так тоже, конечно, можно, но на выходе это будет очень ограниченный разговорный, неровный и не всегда ясный. Ошибки — это OK на начальных уровнях, но чем амбициозней ваши цели, тем точней, красивей и глубже должна быть ваша речь. А такой без изучения не добиться. Когда вы говорите: “Мне мешает барьер”, часто, на самом деле, вам мешает недостаток знаний. Вы не говорите не потому что боитесь. А потому что не чем. И тут имеет смысл делать акцент не на “разговор”, а на изучение. Но и им одним ограничиваться нельзя. И мы тоже все знаем, что происходит, если делать только упражнения и пересказывать тексты. Язык, который не практикуют, не пропускают через себя, не используют для общения, очень быстро улетучивается из памяти. И если в изучении надо быть сосредоточенным и внимательным, в практике имеет смысл ослабить контроль, отпустить страх и просто мыслить вслух. Думать о том, что ты хочешь сказать, а не как. Практика - это любая неподготовленная речь, это когда вы рассказываете учителю, как провели выходные, пишите комментарий в соц.сетях, болтаете со случайным прохожим. Когда вы говорите, вы словно даете сигнал мозгу: все, что я прочитала, услышала, прописала — мне все это нужно! Это и про меня тоже, это моя история, моя новая идентичность. Поэтому, дорогой мозг, не надо отправлять эти ценные тома в архив, я еще буду их сто раз перечитывать и править. И да, в этой импровизации вы совершенно точно будете брать неверные ноты, но без этих проб и вариаций, без этого внезапного танца под дождем, без поиска и риска не будет самостоятельной мысли, не будет речи. В языке нельзя — как в музыке — в начале все выучить, а потом сыграть. Вам всегда нужно будет сочинять новое произведение в моменте. Поэтому важно тренировать сам навык, а не просто заучивать существующие паттерны. В общем, язык — это такая кухня с тысячью горшков со всякими снадобьями, загадочными корешками и хитрыми специями. Содержимое каждого надо внимательно изучать, пробовать и сразу готовить. Так можно, в конце концов, стать шеф-поваром, открыть свой ресторан где-нибудь на Монмартре и приготовить лучшее в мире… что вы больше всего любите?

К вопросу о том, почему французская орфография такая странная. И почему нельзя, наконец, провести реформу и начать писать так, как слышишь? Интересно, что попытки реформировать французскую орфографию были: самая значимая случилась в конце XIX века. Семь тысяч человек подписали петицию, в которой просили отменить аксаны, убрать непроизносимые буквы и отказаться, наконец, от согласования с глаголом avoir! Даже министр образования Жюль Ферри призывал учителей не злоупотреблять диктантами и не придираться к правописанию. “Нам нужны граждане, а не грамматисты!” – писал он в 1880 году. Но ничего не сработало. В интеллектуальных кругах реформа поддержки не получила. Еще была попытка сделать все то же самое в начале 1990-х. Безуспешно. Изменения были внесены самые минимальные, да и они не слишком соблюдаются. Можно было бы предположить, что реформе противятся косные академики, которые отказываются “чекать привилегии” и хотят любой ценой сохранить сложную орфографию. На самом деле, причина не в этом. Или не только в этом. Просто если французские слова начать писать в точности так, как они слышатся, язык станет нечитаемым. Во французском около 6.000 омонимов – слов, которые произносятся одинаково, но обозначают совершенно разные вещи. Если писать их одинаково, как разобрать смысл? Этим же вопросом задавались и средневековые монахи-ученые, которым мы, во многом, и обязаны современной французской орфографией. У них был язык, который – в отличие от родственных испанского и итальянского – очень сильно отошел от матери-латыни в плане звучания. (За это скажем спасибо франкам). А еще у них было 23 буквы латинского алфавита – другого не было! – и им надо было вместить в них 37 французских звуков! Они старались, как могли. Чтобы различить на письме омонимы, обращались к спасительной латыни. Чтобы отличить temps – время – от tant - столько, время стали писать с “mps” – потому что каждому грамотному человеку в то время было понятно, что французское temps произошло от латинского tempus! Еще это было время, когда люди переходили от устной передачи знаний к письменной. Тогда настал рай для интровертов, которые, наконец-то, могли засесть в библиотеке с книгой и читать, сколько влезет. Еще они могли спокойно размышлять и делиться своими мыслями в виде длинных текстов. Есть мнение, что сейчас эта эпоха подошла к концу, и мы опять – как в дописьменную эпоху – обмениваемся короткими репликами и спорим до одурения, как наши предки под каким-нибудь священным деревом. Только что делаем это в соц.сетях. То есть, у средневековых ученых не было задачи написать текст, который бы можно было легко читать вслух. Им нужно было создать такую форму языка, которая бы сообщала читателю информацию, которой нет в звуковой оболочке. На слух по-французски совершенно невозможно понять “он поет” или “они”? – а на письме, пожалуйста, все очевидно! Поэтому французская орфография получилась такой информативной и насыщенной смыслами, но еще и гармоничной и красивой. Когда французы в конце XIX века массово пошли в школы и стали ее изучать, орфография стала для них тем, чем для героя Стендаля Жюльена Сореля была латынь. Знак полученного образования, а еще социальный лифт, возможность переменить судьбу, уехать из деревни в город и найти работу получше. За это французы не возненавидели – а наоборот – полюбили свою орфографию и возвели ее в ранг национального достояния. Поэтому и провалились все реформы. Не так уж и сложно освоить правила согласования возвратных глаголов – зато преимущества от приложенных усилий оправдывали себя полностью. Тогда орфография определенно стоила испачканных чернилами рук и сломанных перьев. Сейчас для перемены участи во Франции знания орфографии, к сожалению, недостаточно. Хотя… по-настоящему хороший французский все еще в цене, а диплом Ecole Normale – самого престижного гуманитарного вуза Франции – дает очевидные преимущества на рынке труда. Ведь если вы освоили правила согласования с глаголом avoir, значит, вам вполне можно доверить управление небольшим предприятием. Одно точно не сложнее другого.

Ну вот, оказывается fashion тоже французское слово! И произошло оно от всем нам известного façon (фасон), вернее, от его регионального варианта “фашон”. Так говорили в XI веке в Нормандии, откуда и приплыл в Англию в 1066 году Вильгельм Завоеватель. “Фашон” прижился на острове, преобразовался в fashion, французы почувствовали, что есть в этом слове некоторая дерзость, которой не хватает их респектабельной la mode, и уже у Бальзака мы встречаем модников-fashionistas. Сейчас fashion в пространстве французского языка вызывает неоднозначные чувства. Его с удовольствием употребляют редакторы модных журналов – потому что не будешь же все время писать “à la mode”, нужны и синонимы, ну и вообще, чтобы добавить тексту бодрости. А литераторы и эссеисты – к которым во Франции все еще прислушиваются больше, чем к лингвистам, – конечно, против. Говорят, c’est ridicule! Это смешно! Эта ваша fashion! Зачем вы ее употребляете! Перестаньте. Тем более, все же знают, кто вообще придумал моду. Конечно же, мы. Причем сразу на всех языках.

Если идти на запад по Томас Альварес, скорее всего, не найдешь ничего интересного: обычная изнаночная улица с заправками, автосалонами и шумными перекрестками. Хотя даже там встречаются столы на асфальте, а за ними – пожилые синьоры с кофе, а еще настольный хоккей, в который играют в ожидании стрижки клиенты парикмахерской. Но надо идти дальше и у цветочной лавки свернуть на улицу поэта Леопольда Лугонеса. Из виллы Ортузар пойти к вилле Уркиза – и там будет уже не знаю какой по счету совершенно другой Буэнос-Айрес. С потрескавшейся плиткой, плюшевыми фасадами, зелеными коридорами – потому что деревья смыкаются у тебя над головой и запирают эту шкатулку. И можешь сколько угодно гулять внутри и смотреть на диковины. Пока шла, видела желтые листья на белом мраморе, перевернутый зонт на мокрой земле – а в нем розовые цветы с соседнего дерева. Пресвятую Деву Марию, супермарект – и белого кота в электрическом свете. Потом улица поэта переходит в улицу адмирала и выплескивается в открытое поле. Все окраинные районы похожи. Акварельное небо, размытое поле. В Сааведре – как и в Гольяново – подростки обнимаются по лавочкам и гоняют в футбол. Только что в Буэнос-Айресе это делают – и то, и другое – чуть с большим энтузиазмом, чем в Москве. На секунду мне показалось, что над Сааведрой поднялись горы. Но потом я вспомнила, что тут у нас только море, которого нет.

Что узнала! Оказывается, слово “гламур” происходит от “грамматики”, а промежуточное звено между ними – ведьмовская книга “гримуар”. Началось все с греческого глагола graphein, который означает “царапать” и “писать”. От него же, кстати, стиль сграффито и граффити! От graphein появилась gramma (буква) и выражение grammatike tekne – искусство письма! Затем все это пришла и позаимствовала латынь. В Средние века ею чрезвычайно заинтересовались французские ученые. Они писали серьезные учебники по латинской грамматике, но обычные люди относились к этим трудам с недоверием. Книги какие-то. Что-то непонятное там написано. Колдовство какое-нибудь! И так в народном создании грамматика превратилась в гримуар, книгу тайн и заклинаний. Затем вместе с Вильгельмом Завоевателем французский язык пересек Ла-Манш и на пару веков обосновался в Англии. (Читала, кстати, недавно, что если бы не Жанна Д'арк, английский монарх мог бы возглавить Францию, и языком этого объединенного королевства стал бы французский! Потому что тогда английская знать говорила по-французски! В общем, неприятие, которое французы питают к английскому языку, – на самом деле, тоска по утраченным возможностям). Грамматика тоже переезжает в Англию, там ее начинают воспринимать как “обучение”, а еще гостит в Шотландии, где к ней относятся так же настороженно, как и во французских провинциях. И она тоже начинает восприниматься как тайное знание! (учитывая сложность что латинской, что французской, что английской грамматики это, в общем-то, неудивительно). Так в Шотландии grammar эволюционирует в glamour, который означает ни что иное, как “магию” и “чары”. Затем это новое слово перемещается в Англию и там начинает означать “магическую красоту”. А в 1970-е годы glamour, наконец, приезжает во Францию. Французы великодушно принимают этот англицизм, ведь корни у него французские! Если бы я продолжала преподавать в университете, обязательно рассказывала бы студентам эту историю на первой же паре. Чтобы, открывая учебник французской грамматики, они бы представляли, что не глаголы спрягают, а получают доступ к тайным знаниям. Что, в общем-то, так и есть.

Пара минут проходит между сценой, где Мария Анхелес выходит на балкон своей танжерской квартиры, а затем бежит открывать дверь: “Доченька моя - Mi niña!” - и той, где доченька - смертельно уставшая медсестра из Мадрида - объявляет: “Мама! Я продаю дом!” - “Мой дом? Вот этот? В котором я живу? Ты сошла с ума?” - “Да! И это не обсуждается. Я не справляюсь. В Мадриде слишком высокая аренда, моей зарплаты ни на что не хватает. А эта квартира записана на меня. Поэтому уже завтра сюда придет риэлтор. А ты всегда можешь поехать жить со мной в Мадрид” - “Но я не хочу!” - “Тогда ты можешь отправиться в местный дом престарелых. Я с ними уже обсудила эту возможность”. Это первые минуты фильма “Улица Малаги” марокканской режиссерки Мариам Тузани. Главной героине в районе восьмидесяти, она носит испанское красное и черное, а еще средиземноморское желтое и зеленое, ходит на танжерский рынок за фруктами и чуросами, приносит розы умершему мужу на кладбище, болтает с сестрой-монахиней, которая дала обет молчания. Мария Анхелес говорит, а Жозефина слушает. Иногда крестится. Еще у Марии-Анхелес потрясающий дом: там висит люстра из тысячи цветных стекл, цветные обои в стиле Пьера Фабра - по крайней мере, так звали дизайнера, чьи рекламные материалы я переводила для выставки в посольстве Франции вечность назад. Еще у главной героини есть проигрыватель, на котором она слушает испанские романсы, и ее собственный мир, где она может сидеть в кресле-качалке, обмахиваться веером и поливать бегонии на балконе. И совершенно невыносимо видеть, как она бросает сумку на застеленную бежевым пледом кровать в доме престарелых. Можно смириться с тем, что тебе стучат, пока ты осваиваешься в новой ванной, с едой, которая не вызывает аппетита, с гимнастикой на свежем воздухе, но только не с тем, когда к тебе приближается женщина с ножницами и собирается остричь твои длинные на анжеликин манер уложенные волосы. Мария-Анхелес отталкивает руку с ножницами, объявляет врачам, что решила воссоединиться с дочерью, вызывает такси и говорит шоферу: “Домой”. Ее квартира еще не продана: туда иногда наведываются потенциальные покупатели, но М.-А. по началу прячется в старинном шкафу, а потом очень удачно застает риэлтора с любовницей в пока еще своей гостиной. “Или я всем про тебя расскажу, или ты будешь делать то, что скажу я” - говорит она ему. Еще М.-А. заводит роман с антикваром, едет с ним к морю, открывает импровизированный бар в своей квартире, выкупает обратно любимый проигрыватель. И еще жизнь, которую у нее почти отобрали. “Почему дочь так поступает с тобой? - спрашивает М.-А. ее новый друг. - Я уверен, ты была хорошей матерью! - Знаешь, - отвечает она. - Есть вопросы, которые не имеют ответа”. Квартира, в конце концов, продастся. Дочь обнаружит, что ее мать даже и не думала есть пюре под звук телевизора в доме престарелых. В финальной сцене медсестра из Мадрида плачет от страха и бессилия на танжерской кухне. Невозможно продать детство, пока живы родители.

В Буэнос-Айресе снова осень: красивая, но не пронзительная. Листья здесь почему-то не пахнут, нет пробирающего ветра и влажной земли. Ты просто идешь по книжке-игрушке, и тебе показывают красивые картинки. В местной природе нет драмы, вся драма — в тебе. С тех пор как у Вари нашли болезнь почек — к сожалению, это частая история у кошек, кому за — я покупаю ей строго-специальный корм в специальных магазинах. Сегодня ходила как раз в такой, прошла сквозь совершенно пустой Колехиалес: за закрытыми дверьми играли на гитаре и готовили что-то вкусное и горячее. Еще была пиццерия с барными стульями на улице, плюшевая изгородь и пара закрытых бутиков с вышитыми подушками. На проспекте Элькано — практически Энканто — градус зачарованности прорывался за пределы термометра. Такое никогда не объяснишь: просто вдруг все вокруг кажется ненастоящим и сказочным. Там-то я и сделала кулинарное открытие этого сезона: недалеко от лавки всего самого нужного для собак и кошек находилась арабская лавка с чем-то, что я тысячу раз ела в Москве, когда уходила обедать из редакции в Милютинском переулке. Салат табуле, шаурма, пахлава. Заходила я туда с опасением: дело в том, что у меня совершенно не складываются отношения с местными ресторанами. Вкусных и доступных я знаю, наверное, три — и мы отмечаем в них с друзьями дни рождения. Остальные вызывают чаще всего недоумение. Но Шами была совсем не такой. Когда в последний раз я ела такую вкусную шаурму? На Большой Никитской в ларьке напротив Консерватории? — Восхитительно! — сказала я. — Еще я возьму конвертики с зеленью и баба-гануш. — Где еда? — спросила Варя, как только я открыла дверь. — Давай быстрее сюда. А то я съем твою.

Купила курс испанского на платформе Lengalia. И не смогла заниматься. Хотя вообще я люблю образовательные платформы. И на одной из них с удовольствием прошла первые три уровня испанского — но ту придумали люди! А весь курс на Lengalia, кажется, придумал ИИ. И как же это уныло. Как тоскливо. Ощущение, что все время жуешь бумагу. Упражнений миллион — но все они совершенно искусственные: гладкие фразы, которые придумал робот и робот же озвучил. Есть тексты, есть упражнения на лексику — но это какие-то песни загробного царства. Хотя читаю сейчас Диккенса, и, кажется, даже привидения живее этой машины. Мы так переживаем, так боимся выучить по учебнику “не тот язык, на котором говорят в жизни”. Ну так вот, на языке ИИ не говорит ни одно живое существо. Нет человека, который мог бы генерировать такие идеально-бессмысленные высказывания. Пьяный слесарь общается интересней, чем ИИ — это я могу заявить ответственно, брала как-то у такого интервью. Вообще, анализируя эту отрышку технического прогресса, понимаешь, что идеальный текст — это текст мертвый. Живой всегда несовершенный, с шероховатостями, нелепостями, обрывочными или — наоборот — слишком затянутыми мыслями. Странными образами. Глупыми шутками. Который несет в себе нечто человеческое и может тебя этим человеческим тронуть. Это бабочка, которую еще не посадили на булавку, чтобы рассмотреть, как она устроена. Можно смотреть сколько угодно, мы никогда не создадим такую же. Мы не сделаем семечко, из которого вырастет дерево. Не соберем цветок, который бы пах. Кажется, про это нам рассказывает вся мировая культура. Андерсоновский заводной соловей никогда не запоет, как живой. Мы не сотворим бабочку. Можно только самому не отказываться ею быть. Не делегировать машине пока еще работающие части своего мозга. Не лезть самому в формалин.

Среди книг, которые меня сформировали — кроме журнала Astrapi и французской “Красавицы и Чудовища” — была еще и эта: в рыжей обложке, на гладкой белой бумаге и с аккуратными колонками внутри. Называлась она L’ Art de conjuguer — “Искусство спряжения”. Наша спецшкола каким-то чудом закупила партию, и нам привезли ящики этого L’ Art de conjuguer из самого Парижа. Там было аккуратно расписано спряжение всех французских глаголов. Начиная с “иметь” и “быть” — avoir et être — и заканчивая самыми невероятными, типа résoudre или mouvoir. Помню, я смотрела на них с любопытством, смешанным с недоверием, и радовалась, что вот хотя бы это пока не надо учить. Надо ли уточнять, что все, что было написано в этой книге, нам надо было именно учить? Как стихотворение? И так же торжественно рассказывать у доски? Помню, когда отвечала Subjontcif, забыла про “que”, которое обязательно должно ему предшествовать. Р.И. поставила мне четыре. “Ну вообще, конечно”, — подумала я, возвращаясь за парту. За мной сидела Лена, которая обожала Бьорк, и Даша, которая плакала, когда я объявила ей с огромным облегчением, что программу за одиннадцатый класс буду сдавать экстерном и в другой школе. В другом ряду сидела отличница Вилена и еще Ира, которая в какой-то момент перестала ходить на французский. Мы, конечно, знали, что она не болеет, просто не хочет приходить в этот кабинет с кремовыми шторами, и разумеется, никому об этом не говорили. Когда все раскрылось, Р.И. искренне не могла понять, почему мы ей ничего не рассказали. Потому что в этом странном возрасте ты особенно остро ощущаешь, что вы и взрослые — что-то вроде противоборствующих армий, и предать свою стаю никак нельзя? Хотя мне часто хотелось из нее дезертировать. Вообще не уверена, что я когда-то была ребенком. Кажется, я родилась взрослой. Возвращаясь к L’ Art de conjuguer — это книга, наверняка бы, понравилась Амели Нотомб с ее страстью ко всему японскому. В этом сборнике не было картинок, тем более разговоров, но, видимо, благодаря дизайну и верстке, он был абсолютно ясным. Мне даже глаз закрывать не надо, чтобы увидеть эти колонки с временами. В первой было Présent, во второй — Imparfait, в третьей — Conditionnel, в четвертой — Subjonctif. Где-то внизу ютилось коротенькое Impératif. Глядя на эту страницу, становилось совершенно очевидным, что наклонений во французском четыре, времен в Conditionnel, слава Богу, два, в Subjonctif их четыре, но нам сразу сказали, что два последних можно не учить. Потом в университете нам эту информацию подтвердили и дали понять, что если мы не хотим выглядеть ridicules — смешными — а в пространстве французского языка это, кажется, самое страшное, что только может с вами случиться, то лучше нам забыть навсегда об Imparfait и Plus-que-parfait du Subjonctif. Нам даже рассказали поучительную, немного гоголевскую историю, чтобы подкрепить этот запрет. Однажды одна учительница на кафедре решила блеснуть знаниями перед заезжим французом и сказала ему: — Permettez-moi que je passasse. Что можно перевести как: “Позвольте мне пройти” — но тут совершенно не нужно Imparfait du Subjonctif, владение которым учительница, подобно жене городничего, и хотела продемонстрировать. Флобер бы так никогда не написал. Это просто неграмотно. Француз не растерялся и ответил ей в том же самом безнадежно устаревшем времени: — Passassiez, Madame, passassiez! То есть: “Если уж вы вздумали употребить Imparfait du Subjonctif, я вам подыграю, но звучать это будет забавно и нелепо”. Сейчас я учу испанский и там, на мое несчастье, вот эти два запретных времени широко употребляются. Может, поэтому я не могу их запомнить? А, может, потому что у меня нет испанской L’ Art de conjuguer и всего, что к ней прилагалось.

Что делать, когда новые слова не запоминаются? 🧐 Первое и главное: не паниковать. Не впадать в отчаяние. Не форсировать события. Нашему мозгу нужно время, чтобы осознать: теперь эту мысль я могу выразить и так тоже. Еще и на французском. Ученые считают: чтобы слово поселилось в долговременной памяти, с ним нужно взаимодействовать не менее семи раз. Для этого надо: 👂услышать его в речи учителя, на улице, в сериале или где угодно еще. Чтобы мозг встрепенулся и отметил: “А, точно! Это оно”. Поэтому я регулярно задаю студентам вопросы с лексикой, которая возникла у нас во время обсуждения на уроках. То есть, если вы решили рассказать мне, как вы ходили, например, в салон красоты, и в процессе обсуждения нам понадобилось уточнить, как будут “челка” (une frange) “пепельный блонд” (le blond cendré) и “модная стрижка” (une coupe tendance), скорее всего, на следующем занятии я поинтересуюсь, как вы решили подстричься и покраситься. Чтобы вы снова и снова услышали эти новые слова, распознали их и употребили в речи. 🤩 Еще важно увидеть слово в новом контексте. Посмотреть на возможные сочетания. Приглядеться к окружению. Чтобы прикинуть: где оно будет уместно. Поэтому я обычно предлагаю студентам посмотреть на новую лексику в необычном ракурсе. Особенно интересно это делать с классикой. С одной студенткой мы читаем “Красное и черное” Стендаля, и к нашим занятиям я с удовольствием нахожу в современных статьях выражения из романа XIX века. Что еще раз доказывает, что французский не так уж сильно изменился за последние двести лет, чтение классики сделает ваш язык точнее и убедительнее, а красота верно подобранного слова срока годности не имеет. 🙋‍♀️Но распознавания мало. Чтобы слово навсегда поселить в памяти, его надо употребить. Не один и не два раза. А несколько. Устно и письменно. И – что очень важно –осмысленно. Просто повторять слово несколько раз в отрыве от контекста не очень эффективно. Его надо вплести в речь, в историю, в ваш жизненный сценарий. Сделать его своим. Приготовить для него в своей голове уютный диванчик. Чтобы оно там расположилось и уже никуда не захотело бы уходить. Поэтому я любое упражнение использую как повод поговорить. Раскрыть скобки недостаточно – важно понять, как лично вы в вашей речи будете использовать местоимение “on” или хитрый Subjonctif. ✍ Поэтому я часто прошу студентов писать мини-сочинения: от описания своих выходных до эссе на тему о важности сохранения связи со своим внутренним ребенком. Это всегда немного вызов, но, пожалуй, ничто так не учит структурировать изученный материал как письмо. Нет упражнения эффективней, чтобы научиться мыслить на новом языке – а именно это и отличает высокие уровни от начальных. И да, когда вы начинаете писать, совершенно не нужно переживать из-за ошибок. Их может быть много – и все это повод выявить возможные пробелы и закрыть их. Помню, как в девятом классе к нам пришла новая учительница французского и попросила всех написать сочинение на тему “Моя личность”. Я помню испещренные красным проверенные страницы и – вместо низкого балла – ободряющий отзыв. Что-то вроде: “Текст очень хороший, а ошибки мы исправим”. Помню, что какие-то вещи – например, как правильно употреблять quelque chose de – я запомнила как раз после той работы над ошибками. Если вы тоже хотите научиться выражать ваши мысли на французском, по-новому раскрыть свою личность и получить доступ ко всему прекрасному, чтобы было создано на французском языке, пишите мне в личные сообщения. Я расскажу, чем смогу вам помочь. 😊 А что вам помогает запомнить новые слова?