Все пропустил

Продюсеры в зале есть? Налетайте, ищут продюсера Библии.

Какой прекрасной оказалась «Одиссея». Она настолько прекрасна, что даже Энн Хэтэуэй, которая примерно всегда вызывает во мне зрительское несварение лицом «олененка Бэмби», совсем не испортила впечатление. Том Холланд, конечно, раздражал, как камешек, застрявший в ботинке (как петрушка на зубах), но с барского плеча я прощаю это и кастинг-директору, и ему лично. В остальном же все хорошо, все к месту. И эти общие планы, где на фоне скалистых и морских пейзажей человек теряется, словно пресловутая песчинка, пусть даже человек этот Одиссей; и наивное изображение монстров прямиком из «Удивительных странствий Геракла» (они все равно условность, и, в любом случае, никакому циклопу не переплюнуть злодеяний людей); и работа композитора и саунд-дизайнера – это уж, как говорится, ni hablar. Отдельное им спасибо за этот металлический стрекот, который то и дело появляется в фильме, и просто один в один похож на такой же металлический стрекот в бутусовском «Беге», и добавляет всему уместной театральности. В общем, критиковать фильм оставлю тем, кто умнее и утонченнее меня, и знает больше о Древней Греции (я читал Гомера давно, в университете. так что ни на что в этом смысле не претендую), а сам же просто порадуюсь, что не пожалел о потраченных трех часах жизни. Разве можно просить большего от похода в кино? Я бы уж точно не стал.

Наткнулся на очень симпатичный аргентинский подкаст, называется La sillita (стульчик). Его концепция в том, чтобы задавать наивные, считай детские вопросы о разных серьезных вещах. Пока там всего несколько выпусков, но разговор и правда всегда получается открытый, уважительный и на важные темы - как быть отцом в современном мире, что такое фэтфобия (и другие /запрещенные слова/-фобии), что делать, когда у твоего дедушки рак, и как работать с переживаниями о смерти. Короче, классный проект, и там у каждого выпуска больше сотни тысяч просмотров, с очень симпатичными комментариями. Советую, если слушаете на испанском!!

В: Предположим, ты тонешь, какие, ты думаешь, образы, согласно классической традиции, пронесутся у тебя в голове?   О: Знойный день в Алабаме, в году… э-э, 1932-м, значит, мне восемь лет, я на огороде, кипящем пчелами, волнами жара, срываю и сую в корзинку репу и пунцовые скользкие помидоры. Потом, среди сосен и жимолости, бегу к глубокому, холодному ручью, купаюсь, мóю репу и помидоры. Птицы, птичий оркестр, солнце горит в листве, репа жалит язык: радость вовеки, аллилуйя. Совсем близко мокасиновая змея вьется, струится по воде; я не боюсь.   Через десять лет. Нью-Йорк. Военное время, джаз на Западной Пятьдесят второй; кабаре «Знаменитая дверь». И там – моя самая любимая в Америке певица – тогда, ныне и присно – мисс Билли Холидей, леди Дэй, Билли, целый сад в волосах, наркотический взгляд скользит в грубо лиловом ламповом свете, губы выжимают слова: «Здравствуй, боль моя, ты снова здесь, со мной!»   Июнь 1947-го. Париж. В уличном кафе за рюмочкой с Альбером Камю, он меня наставляет: нельзя так болезненно относиться к критике. (Эх, не дожил! Поглядел бы на меня сейчас!)   На Средиземном море, на острове, стою у окна пансиона, оглядываю пассажиров вечернего катера, прибывшего с материка. Вдруг с чемоданом на пристани – кто-то, кого я знаю. И так близко знаю. Кто-то, со мной распрощавшийся, и самым решительным тоном, всего несколько дней тому назад. Кто-то, кажется, передумал. Что-то будет: драгоценная радость? Подделка? Или любовь на всю жизнь? (Это она и была.)   Молодой человек с черными зализанными волосами. Кожаной упряжью руки прижаты к бокам. Дрожит; что-то мне говорит, улыбается. Я слышу одно: шум крови в моих ушах. Двадцать минут спустя он, мертвый, болтается на веревке.   Еще через два года. Из апрельских альпийских снегов я скатываюсь в долину италийской весны.   В Париже, на кладбище Пер-Лашез, стою у могилы Оскара Уайльда, затененной довольно нескладным Эпстайновым ангелом; едва ли его одобрил бы Оскар.   Париж. Январь 1966-го. «Ритц». Странный друг приходит меня проведать с дарами: охапка белой сирени, совенок в клетке. Совенка, оказывается, надо кормить живыми мышами. Слуга в «Ритце», добрый человек, отсылает его на житье к своей родне, на ферму в Провансе.   Ох, как бегут, как бегут теперь слайды. Смыкаются волны. Вечер, осенний сад, я собираю яблоки. Выхаживаю щенка-бульдожку, смертельно больного чумкой. И щенок оживает. Сад в Калифорнии. В пальмах прибоем ревет ветер. Совсем рядом – лицо. Что это я вижу – Тадж-Махал? Или всего лишь Эсбери-парк? Или это любовь на всю жизнь? (Не было ее, нет, – о господи, неужели?)   И снова все вертится, все назад, назад; моя дорогая мисс Сук сшивает лоскутное одеяло, и такие на нем виноградные гроздья и розы, и все это она натягивает на мой подбородок. У постели керосиновая лампа; мисс Сук поздравляет меня с днем рождения и ее задувает.   А в полночь звонит церковный колокол: мне исполнилось восемь лет.   И снова – ручей. Вкус сырой репы на языке, летняя вода целует мое голое тело. И вот тут-то, тут, виляя, танцуя по пятнам солнца, немыслимо гибкая, смертельная, меня настигает мокасиновая змея. Но я не боюсь; ведь я не боюсь?   (Автопортрет, 1972 год)

Сейчас мне уже трудно вспомнить, когда (и почему) я впервые прочитал Трумена Капоте. Может, это было в университете, на курсе зарубежной литературы, может, его мне кто-то посоветовал после, а может, я просто однажды наткнулся на него в районной библиотеке, где было много солнца и пыли, и где как-то раз мне под руку подвернулась набоковская «Машенька» (и это было тоже важное событие). Так или иначе, «Луговая арфа» и «Другие голоса, другие комнаты» из дня сегодняшнего кажутся мне такой неотъемлемой частью меня самого, что даже трудно представить, какими были бы мои литературные и (позвольте сказать) эстетические взгляды без Капоте. Точно так же, к слову, как и без Набокова. Капоте для меня навсегда останется связанным с долгими летними днями, с уголком пляжного зонтика, маячащего за контуром книжки, с самолетами и чемоданами, с попыткой впихнуть все, что можно, в уже не закрывающийся рюкзак. С Парижем, где в Центре Помпиду на выставке фотографий Анри Картье-Брессона я увидел его знаменитый портрет: 1947 год, Новый Орлеан, молодой человек с настороженным взглядом сидит на лавке и смотрит прямо в камеру. В Париж я тогда поехал в командировку на Неделю моды (вот времена), денег не было примерно ни на что, кроме кофе и сэндвичей, я снимал номер в нестерпимо скрипящей гостинице, и жизнь была совершенно прекрасной (хотя тогда, по глупости, я этого и не осознавал). Странное чувство: я вспоминаю какие-то эпизоды, связанные с книжками Капоте, и постоянно кажется, что где-то там, за кадром, его тень. Литература, как известно, единственная форма бессмертия, и в случае с Капоте это особенно верно – как и то, что личность писателя от текстов неотделима. Что бы он ни писал, будь то роман, художественная повесть, новая журналистика или очерки о других людях – во всем этом, в каждом абзаце, угадывается он сам. Раздражающий, с внезапными приступами жалостливости и доброты, вечно желающий обмануть – и быть разгаданным. В этом смысле, сборник эссе, путевых заметок, интервью «Призраки в солнечном свете. Портреты и наблюдения» (Азбука) – самый выпуклый, объемный автопортрет Капоте, какой только можно себе представить. Чистое счастье длиной в шесть сотен страниц. Сложно выделить, что в нем особенно хорошо, потому что в нем хорошо все: рассказ Капоте о жизни на Сицилии и том, как он приютил ворона; невероятные по своей пронзительности эссе о Теннесси Уильямсе и Элизабет Тейлор (вдобавок к эссе о Мэрилин Монро, которое, думаю, и так большинство читало); документальная повесть «Самодельный гробики». Ужасно жаль, что книжка, которую я читал несколько месяцев, закончилась. #книги

Прочитал, что сегодня в Аргентине вспоминают события 60-летней давности, "Ночь длинных дубинок". Тогда, в конце июля 1966 года, в стране разразился политический кризис (которых здесь было так много). Одним из его проявлений стало то, что Хуан Карлос Онганиа Карбальо - военный, фактически исполнявший роль президента страны - решил упразднить автономность университетов, которой они так славились и которая значительно влияла на формирование аргентинского общества. После принятия соответствующих законов, ректор главного университета страны UBA выступил против правительства. Это вызвало раскол среди преподавателей, однако большинство поддержало ректора. Вместе со студентами они заняли здания нескольких факультетов в качестве протеста, и 29 июля 1966 года правительственные войска и полиция устроили показательную акцию устрашения - вытеснив людей из университетских зданий, их избивали и, что называется, инсценировали казни. 300 человек было ранено и еще сотни оказались в тюрьме. Более 1500 тысяч преподавателей были вынуждены уволиться из университетов и покинуть страну. Так закончилась "золотая эра" UBA, продлившаяся чуть более 10 лет: с 1955 по 1966 года. #аргентина

Всё, от чего я пыталась убежать, преследовало меня. Айеменем и все его обитатели теснились в моей голове. Персонажи выстроились в очередь, словно на опознание. Госпожа Рой возвышалась над всеми. Друзья, с которыми в детстве ловила рыбу и играла на берегах реки, снова пришли, чтобы позвать меня плавать. Появилась Миначал - моя медленная зелёная река с коварными течениями, в прямом, и в метафорическом смысле, - и спросила меня: - Ты можешь сказать, о чём думают рыбы? Или объяснить, что делает луна, плавая здесь по ночам, когда ей положено быть на небе? Ты можешь описать звук лодочных вёсел? И я ответила: - Да, я могу. Я вижу тебя с поразительной ясностью, чувствую тебя так близко, словно никуда не уезжала. Моя ночная бабочка спросила, можно ли и ей войти в книгу. И я сказала: - Конечно, можно. Словно семя, долгие годы пролежавшее в ящике стола и вдруг упавшее в плодородную землю, я почувствовала первые толчки жизни. В этом процессе не было ничего приятного. Запертая в своей тесной оболочке, я чувствовала, будто меня разрывает ветер, неистовый, как штормовой шквал. Тогда я поняла, что настигла своего зверя – свой язык. Я выпотрошила его и выпила его чернильную кровь. Я знала: если смогу описать свою реку, если смогу описать дождь, если сумею передать ощущения так, чтобы другие смогли увидеть, почувствовать запах, прикоснуться к этому миру, - тогда я смогу назвать себя писательницей. (Арундати Рой "Mother Mary Comes to Me". Переводил с испанского - на испанском, кстати, книга называется "Mi refugio y mi tormenta" / Мое убежище и мой шторм.) #книги

Любопытный факт: разговаривал со знакомой аргентинкой, довольно взрослой женщиной, и она сказала, что в период военной хунты в стране фактически был запрещен «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери. То есть я, конечно, знал о том, что хунта много чего цензурировала – музыку группы Queen, фильм «Последнее танго в Париже» и так далее – и знал я про то, что в 1980 году было сожжено около полутора миллиона запрещенных книг (24 тонны), однако мне как-то не приходило в голову, что El Principito тоже был не в чести. Знакомая говорит, что официально детская книжка не была включена ни в какие государственные цензурные перечни, однако в библиотеках и магазинах найти ее было невозможно, и все понимали, что хунте эта история была не угодна. Исследователи пишут, что среди прочего правительство военных настораживал тот факт, что почти во всех домах оппозиционеров, где проходили обыски (в ходе которых исчезали не только книги, но и люди), полиция вечно натыкалась на сказку Экзюпери. Совпадение? Не думаю, решила хунта, и заставила всех убрать книжку с глаз долой. У моей знакомой дома был El Principito, но ее никогда не выставляли в гостиной, а прятали под кроватью в родительской спальне, среди старых вещей, в чемодане. Еще один любопытный факт: книги, которые сжигали в 1980-м, принадлежали крупному издательскому проекту Centro Editor de América Latina. Его основал Борис Спиваков (Boris Spivacow), родившийся в Буэнос-Айресе в 1915 году. Он был сыном еврейской семьи революционеров, уехавших из Российской империи. (На фотографиях - то, как свозили и сжигали книги в 1980-м). #аргентина

Это не вакансия, а мечта - даже не смог выбрать что-то одно, самое прекрасное из описания! Руководитель — продюсер и предприниматель в области Ed-Tech, яркий, интеллектуальный человек. Она начитана, остроумна, ценит красоту и стиль. Как и любой творческий человек, она иногда откладывает операционные дела и нуждается в помощнике, который проконтролирует выполнение бизнес-задач и возьмет на себя обеспечение повседневного комфорта и решения всех личных/бытовых задач. Что предстоит делать: 1. Заботиться о руководителе (личное сопровождение): - Контроль питания: следить за тем, чтобы руководитель не пропустил прием пищи, заказывать вкусную и полезную еду, следить за режимом; - Напоминания о здоровье и внешности: визиты к врачу, запись на маникюр/педикюр (отслеживаете циклы сами); - 3–4 раза в неделю выезды (съёмки, встречи, домашний офис) — помочь с сумками, создать настроение, быть «вторым мозгом», проконтролировать выполнение рабочих задач; - Эмоциональный интеллект: уметь считывать настроение, гасить конфликты, переводить негатив в позитив. Вы — человек, который всегда скажет: «Вам так идёт этот цвет!» или «Всё будет отлично!» — и искренне в это верит; У - Умение автономно и без напоминаний решать и контролировать задачи: вы записываете, какой массажист понравился руководителю; знаете, когда день рождения у его друзей; примете и отправите посылку, напомните о предстоящей встрече и необходимости подготовки к ней.

Ну все, аргентинские боги не только существуют, но и, наконец, приняли меня, иначе как все это объяснить? Судите сами: сегодня мне надо было к врачу в 3 часа. Это очень редкий врач, турно к нему я ждал два с половиной месяца, так что проворонить его было нельзя. Я вышел за час, сел на автобус, еду себе со спокойной уверенностью. Ровно в этот же момент в автобусе все смотрели матч Аргентины с Египтом - девушки охали, мужчины вскакивали то и дело с мест. В 2:40 я был в центральном отделении госпиталя, где барышня на ресепшен, с щеками в цвет аргентинского флага, возбужденно сказала мне: так вам в другое отделение, чико! В то, что находится в микроцентре, ау! Чтоб вы понимали - в обычный день ехать туда мне надо было бы полчаса, если не больше, даже на такси. Я в ужасе, расстроен и подавлен, тем более что курицей здесь был я, а не кто-то еще - проверив уведомления, я увидел, что везде так и говорилось: вам в микроцентр, там ваш врач! Но я все это благополучно проигнорировал. В это время Аргентина забивает гол, девушка на ресепшене смотрит на меня блестящими глазами и чуть не кричит: вызывайте такси!! Вы успеете!! Вам повезет, ну же!! Я поддаюсь ее возбуждению, выбегаю на улицу, вызываю такси, но… никто не едет. Я поднимаю глаза - о боже, первое чудо! - буквально мимо меня в этот момент проезжало свободное такси. Я машу руками, пор фавор, остановитесь, пор дьос!! И вот мы уже мчим по безлюдным улицам (все болеют по домам и барам за сборную) и доезжаем до нужного мне отделения за 10 минут вместо получаса. Я влетаю в зал госпиталя как раз в конце матча под крики "ура-а-а-а!!", и сам рад не меньше дорогих аргентинцев. На ресепшене торопятся, говорят - проходите сюда, и потом без всяких бумажек провожают к нужному кабинету изумленного меня. - Не волнуйтесь, - говорит мне парень, - вы не опоздали, доктор как раз только закончил обсуждать с нами матч! Не успев оправиться от этого второго чуда, после визита иду с рецептом от врача в аптеку, чтобы купить одно очень нужное мне лекарство. Аптека эта новомодная, там лекарства выплевывает специальный робот, так что фармацевту надо только вбить название в компьютер. - Ну вот, к сожалению, этого лекарства нет, - сокрушенно говорит женщина. - Видите, тут стоит ноль напротив "склада", - она поворачивает ко мне монитор. - Как же... Я не успеваю сказать "жаль", и шайтан-машина выплевывает мою заветную коробочку. - Боже мой, третье чудо! - говорю вслух. - Это все Месси! - отвечает женщина. - И Марадона! - добавляю я. *** Захожу у дома в магазин, чтобы купить багет (стоит ли говорить, что там остался ровно один - дожидался меня?), стою на кассе. Женщина, пробивая продукты, разговаривает по телефону. - Хуан, ну ты и пелотудо, - возмущается она. - Ну что значит машинка не работает, а? А ты дверцу закрывать не пробовал, нет? Тебе сорок лет, Хуан, люди вон, матчи выигрывают, а ты! Ну что за пелотудо, я не могу!! #аргентина

Когда мне было лет семь-восемь, ну или около того, бабушка повезла меня удалять молочный зуб, который сам выпадать не хотел. Был конец 90-х, ехать в детскую стоматологию нужно было от метро «Коломенская» на трамвае, ну, знаете, этот белый с желтым вагон. Само здание стоматологии тоже было желтым, такого выцветшего желтого цвета. (Я уже как-то рассказывал эту историю, кажется, но случай меня к ней вернул.) Так вот, в кабинет к стоматологу нужно было идти одному, ни бабушкам-дедушкам, ни мамам-папам идти туда в качестве сопровождения было нельзя. Стоматологом оказалась такая крупнющая женщина, внушительный вид которой говорил как бы сам за себя: сопротивление бесполезно, оставь надежду всяк входящий. Сбрызнув чем-то мой рот (легкая анестезия? не знаю), она взяла уменьшенную копию палки-копалки и стала, как обязывает название инструмента, копаться в моем рту – чтобы выкопать, наконец, выковырять зуб. Я заорал на весь кабинет, если не на все здание и всю Москву. Во рту у меня была кровь, а на лице слезы и сопли (и зима в сердце). То ли палка-копалка не работала, то ли моя мучительница к середине дня, когда я пришел, уже устала, но зуб не хотел выковыриваться и сопротивлялся. Я орал все больше, стоматолог прижимала меня своим гигантским телом к креслу все сильнее. В какой-то момент она выдохнула, откинулась на стул, глянула на меня и сказала: - Если ты сейчас не перестанешь плакать, я тебе еще и второй зуб вырву. На этом моменте я, конечно, кричать перестал. Боль – болью, но ужас от озвученной перспективы был еще сильнее. Когда я выполз из кабинета и меня передали с рук на руки, бабушка сказала, что слышала, как я кричу, и от этих криков сердце у нее чуть из груди не вырвалось, и кровью облилось. Недавно эту историю я рассказал на сессии своей аргентинской терапевтке, и она задала вопрос, который я, на самом деле, никогда себе не задавал (что тоже показательно). - То есть ваша бабушка слышала, что вы кричали, и не стала стучать в кабинет, не знаю, не вошла внутрь? Я удивленно покачал головой. - Невероятно, - сказала она. – Я никогда не слышала что-то подобное. (Стоит ли добавлять, что мои российские приятели не так чтобы удивлялись моей истории?) Об этом и о дальнейшем разговоре с психологом я думал, пока шел домой, и еще потом. Нет, я не думал, что, мол, какая у меня плохая бабушка и как она виновата – я думал как раз, что могу ее понять – вернее, могу представить, почему она в итоге не вошла в кабинет. Даже я, хоть я вырос не в том обществе, в котором росла моя бабушка, всегда очень хорошо чувствовал, что в присутственных местах, скажем так, в публичных местах, – в том числе, в тех же больницах – есть четко выстроенная иерархия. Каждому сверчку желательно знать свой шесток, а то ведь и хуже может быть. И врачи, в этом смысле, в этой иерархии были (не знаю, как сейчас) таким вышестоящим чиновником, который точно знает, как надо, как будет лучше, и от всяких там жалоб вы же сами пострадаете в первую очередь. И если уж я это чувствовал, что уж говорить о бабушке, которая приехала в послевоенную Москву из маленькой сибирской деревни, и всю жизнь должна была иметь ввиду, что требовать чего-то могут только те, у кого есть какая-то власть, а у нее никакой власти не было (ну кроме как над собственными детьми, но это другой разговор). Я говорю это не к тому, что российская медицинская система ужасна, врачи ужасны, тогда как во всем мире все прекрасно и милосердно (медицина по большей части везде работает плохо, просто степень плохости различается), но хотелось поделиться своим удивлением – на удивление терапевтки. (Которой еще, может, предстоит услышать историю удаления аденоидов: ох, как я помню этот темный длинный коридор со стульями вдоль стены – на них бледнели дети, косясь на гигантскую железную дверь. Странным образом даже через эту толстую дверь в коридор прорывались совершенно жуткие крики, и когда ты входил, наконец, в кабинет, то понимал, что крики были более чем оправданными – тебя натурально привязывали к стулу, руки-ноги перетягивали ремешками, и затем женщина в белом халате велела открыть рот. Матерь божья, история ужасов.)

Читаю присланную мне (и снятую почти везде с продажи в России, между прочим) книжку «Детектив Пукаро. Сокровища лиловой дамы». Очень нравится, очень хорошо!

Сара Мосс удивляется в The Irish Times, что так много студентов на курсах писательского мастерства хотят быть авторами, но при этом не хотят читать. Мол, как же так, скипнуть такой важный пункт всего процесса обучения и становления! Как это, не читать коллег по цеху, ну хотя бы самых выдающихся из них? Мол, они просто хотят быть писательницами и писателями, хотят славы, а не вот это вот все. Дорогая Сара, скажу так: с появлением ИИ хорошо, если автор прочитает хотя бы свою (условно) книгу перед публикацией. Не стоит ждать от людей слишком многого!