Постмузыка

Однажды устаёшь от ежегодных воспоминаний и помпезных догадок, каким же он был парнем: к тридцать шестой годовщине и очередному миллиону сказанных слов к такому вот ракурсу присматриваешься сильнее. Понятное дело, это лишь одна из точек восприятия (думаю, предаться мечте, в которой Цой скорее жив, вполне получается и у Каспаряна с Тихомировым на тех же концертах, а жизнь едва ли столько лет может состоять из одной скорби) — но, чёрт возьми, в основе с описанным не поспоришь. Расстояния портят суть отношений, отсутствие вовлечения сторон в общение отравляет суть отношений, а смерть — это просто ультимативная форма разлуки: человека нет, общение с ним (и поиск общего, который вас сближал и дарил постоянную подпитку) не подменишь воспоминаниями. В этом смысле да, фанатское приобщение к кумиру топорнее и проще, нежели тоска по ушедшим другу или подруге; между живым и мёртвым тут меньше разницы: чувствуешь то, что предписано чувствовать, цепляешься за аналоговые и цифровые следы художника, уже тщательно отредаченные чьей-то избирательной памятью и откалиброванные массовым восприятием.

*** Разумеется, про относительно недавно возникшее альтер-эго Лагутенко с треками на английском я помню. Мне это ответвление само по себе кажется удачным — но столь филигранная строчка в резюме никак не помогает судьбе основного проекта, скорее даже наоборот: старые песни о главном для релокантов и попытка начать с чистого листа при участии коллаборатора Coil как-то друг с другом не уживаются, ну совсем.

Захотелось вкинуть пару кратких мыслей вслед посту Бори, в котором тот рефлексирует по поводу реакции на нынешний евромировой тур «Мумий Тролля» (если кратко: люди задаются вопросами о ценообразовании и предъявляют повышенные требования к репертуару артиста; обо всех этих сраче-ворчаниях я не слышал, но эхо вот задело через пост). Я, конечно, солидарен с Борисом в его размышлениях: как-то вот реально укоренилось ощущение, что в более понятные нам с ним 2000-е и 2010-е вопросов по экономике, логистике и сетлистам у зрителя к концертным хедлайнерам в среднем возникало меньше, и почвы (да и веб-площадок, где все только и делают, что выеживаются) для подобных дискуссий, ну, не было. Но вместо вывода, что раньше было лучше, из этого, мне кажется, следует другая догадочка: публика за десятилетия на самом-то деле ментально не особо поменялась, просто со временем громче стали звучать голоса с випок да галерки. Ворчат ведь в основном (насколько я понимаю) не люди, которым сейчас двадцать — у тех вместо вопросиков существуют возможности проголосовать ногами за другие концерты или иные формы досуга, чем они активно и пользуются. А тут скорее вечная история о том, что «куда-то в люди зачем-то надо», но по итогу тусыч скучный, старик какой-то у микрофона поблеивает, жалобной книги нет, спортлото далече, вот и изливаются в доступных интернет-формах. «Непонимание концертной культуры» присутствует скорее у нас, фанатиков-ботаников-писак, так предположу — точнее даже, нам сложно принять тот факт, что частенько публика так хамовато и выглядит. Понятно, что многое зависит от места и артиста; в данном контексте раскладу почему-то не удивлён — и, разумеется, обобщений хотелось бы избежать: есть на свете исполнители, у которых относительно сознательная фан-база, куда чужие не ходят, но, извините, репутация развлекательной группы с ностальгическим флером соответствующего запроса публику и притягивает. Есть ещё один момент, тоже такой, ну, самоочевидный: Лагутенко сам обесценил к себе творческий интерес. Вплоть до истории с альбомом, написанным в дальнем плавании (т. е. по 2013-й примерно год), можно было делить деятельность «МТ» на периоды и эпохи, скандалы и интриги — в общем, Илья Игоревич был артистом-геолокацией, как того современная ситуация последнего полувека от артиста если не требует, то настойчиво просит. Ты не генерируешь событийность, так откуда тебе выглядеть и чувствоваться одушевленным в глазах слушателя? Допустим, сомнительно, что в сравнениях возникает тот же Кейв (типа, по тем же белградам катает дешевле, но оттяга для публики в разы больше — натянули вы, конечно, хрен на редьку), но даже в самой ленивой точке творческого существования (в эпоху альбома Nocturama) Николай сам того не замечая генерировал движуху: эта Ноктурама была настолько невнятна, что Бликса Баргельд (раньше) с Миком Харви (позже — и связь тут косвенная, но присутствует) просто не выдержали позора находиться в одной группе с автором этого шедевра. Зато после всех этих трясок в составе запустился новый виток вдохновения у Кейва. Вот по схожей причине, кстати, «Пиратские копии» 2015 года — возможно, последний сильный с точки зрения событийности альбом «Троллей»: он вышел настолько неамбициозным, что, заскучав, группу покинул многолетний бас-гитарист, предпоследний из троицы золотого аккомпаниаторского состава группы. И даже такой вот занудный фактик (ну, или миф: непонятно же, сам ушел или его ушли) звучит как история, как анекдот, инфоповод левой ногой, из которого можно проживать новые главы творческой биографии. Что делает «Мумий Тролль» дальше? Просто существует, просто концертирует, и к фронтмену просто липнут вопросы, почему он не может просто взять и сыграть за вечер двадцать пять хитов. Впрочем, я давно — прежде всего самому себе — говорю, что Илье Игоревичу вполне по силам однажды пересобраться и выдать сообразный возрасту альбом-шедевр, а там уж и отношение к нему поменяется. К сожалению, с годами надежды на камбэк от мэтра тают — но тут уж не мне, надеющемуся, горевать; в нынешнем варианте это максимально история в духе «кто на что наработал».

https://www.youtube.com/watch?v=k8mtXwtapX4

Чертовски грустное известие.

После нового альбома в голове засели сразу несколько основных бэнгеров Чарли ХСХ — причём «засели» даже не в виде невротического напевания в ванной и по дороге на работу. Всё гораздо хуже: мозг отчаянно генерирует русскоязычные адаптации от мужского лица. Вот, допустим, знаменитое i'm so julia из трека «360», но в духе «Аквариума» рубежа веков: Она такая Юлия, что я не могу Опасность поджидает нас на каждом шагу На локализованной обложке Music, Fashion, Film красуются Александр Зацепин и Юрий Норштейн (третьего столь же возрастного селеба из мира моды к ним в компанию не придумал — или Рогов уже достаточно стар?). Парочка простых и молодых ребят едут к реке кушать шашлык и слушать на джэбиэльке «Арию» (типа рооок мьюзик). Песня про весну-лето-26 со всей новостной повесткой обозначенного периода — правда, конкретно этот фанфик я по цензурным соображениям вслух приводить отказываюсь. И так далее, и тому подобное. Правильно: зачем ждать подобного ремейка от соотечественников по любую сторону границы, если просто можно его придумать? Всю эту шебутную дурость (да мало ли как у кого башку напечёт в июле, все мы в какие-то моменты дурачимся, не очень-то ново) сводит к нулю понимание её неуместности: пространство вокруг нас слишком обесшучено, чтобы полноценно испытывать хоть что-то. Мы умерли в конце драйва, такое вот ощущение — ну, то есть, у эпохи был драйв годика четыре, потом годика четыре ушло на примирение с фактом его ухода, а сейчас... не знаю, посмертие какое-то. Ходячие (и печатающие, ха-ха) мертвецы посещают последние чудом доступные концерты. Слово «контекст» выглядит буржуазной выдумкой, которую пытаются доступно разжевать (опять же чудом) выжившие эксперты с редкими одновременно пониманием поп-культуры и знанием родного языка. Против ничего не имею, но понять затрудняюсь: как меня в паре сотен километров от Москвы в середине тёмных двадцатых должно заводить известие, что в это же время на другом конце планеты у Оливии Родриго и даже, прости господи, Джулиана Касабланкаса происходит какой-то мировой движ? Я устал; я хочу узнать, как дела у соседа или соседки — пока их (или меня) не унесло очередной волной. На днях в тему пришла телеграмма; текст следующий: клип снят в последний день работы Электрозавода, который был когда-то целым пространством в столице, а теперь (будет) пущен под какую-то новую — и, скорей всего, безликую — застройку. «Уже видел, — отвечаю. — Но в канал пишу по настроению. Будет настроение — закину». Как видите, настроение появилось. И эта история, и песня эта бесконечно далеки от того, что чувствую я, но уже ближе, теплее англо-американской поп-сцены. Да и красиво, чёрт возьми. Знаю, что ты меня проклянёшь, но скажу как думаю: Балабанову бы понравилось. И я не знаю, считать ли такое за комплимент.

К слову, вспомнил любимый трек Джессики Бэйлифф («любимый» во многом потому, что быстро приметил у неё этот, второй на дебютном альбоме — и к остальным подходил, тщетно предвкушая нечто сопоставимое). Он примерно тех же лет выпуска (1998) и тоже звучит настолько странно, будто стоишь рядом с артисткой в контрольной комнате, что появляется соблазн объявить его утерянным стандартом спонтанной звукозаписи. Впрочем, тут вопрос даже не в стандарте — а в том, почему эта непосредственность так щёлкает внутри в одних случаях и вызывает совершеннейшее равнодушие (от слова «душный», разумеется) в других. Про Альбини ведь я выше завёл речь не чтобы эдак поддеть покойника красными словцами — речь лишь о том, что в его портфолио побывали работы абсолютно разные по результату; не всегда этот его метод трёх дней на запись подходил музыке, не всегда и музыка дотягивалась до той легкости, которая этим методом задавалась. Ну и, в конце концов, существует же меметичный список людей, у которых со Стивом просто человечески не задалось. Бывает, скоммутируешь провода — и группа капсайз получится (без негатива я; этот ярославский зумерский феномен, может быть, однажды здесь обсудим). А бывает, выходит что-то монотонно-тревожное, отчего воскресает детское ОКР и забираешься с ногами на диван. Для меня последнее синоним похвалы — хотя, конечно, с возрастом от музыки хочется скорее содействия исцелению, чем регресса в головокружение от тревог.

Стараюсь попусту здесь не напоминать, что поигрываю музыку и сам — но тут выбора просто нет, слушательский опыт напрямую столкнулся с практикой. Недавно пересел с акустической гитары на электрическую — и во всей красе убедился, что играть любимые атмосферные переборы не так уж и сложно: два пальца — и уже магия. Это было понятно и прежде, всё-таки я не первый день в деле, но чтоб настолько... Купил гитарный процессор, потыкал в него пару раз и собрался оформить возврат — но даже если текст заявки кого-то на стороне продавца убедит, я передумал и уже нашёл в интернете тысячу рецептов, как окупить эти 80 долларов с усладой для ушей. Мне известно, что нарулить нечто космическое за 0 в обычном аудиоредакторе более чем возможно, спасибо миру бесплатных плагинов и условно-бесплатных DAW — но ради наценки за понт с удовольствием поработаю четыре лишних дня: именно столько покупка мне будет стоить в переводе на привычные трудочасы. А если говорить в переводе на пользу капиталовложения: чтобы чувствовать себя в мире гитарной музыки уверенным на все сто, надо сначала почувствовать хотя бы на восемнадцать — то есть тем лохом, который входит в жизнь по оверпрайсу. Зрелости своих ощущений в мире музыки тоже особо не доверяю; на этой планете взрослых нет, тут и по озвученному выше порогу вхождения понятно. С того же порога сайт Rateyourmusic прямо на главной странице приглашает послушать потерянный сборник, который никто не терял: самиздат 2006 года в меру известен, и до последних дней сверх этой меры никого не интересовал. Возможно, это чисто автоматизм, перезапуск старой дискуссии, повод снова подуть на ранку, неловко поговорить на вечную болезненную тему: а с чего вдруг дрим-поп-космо-спейс-шугейз когда-то звучал как нечто большее, чем жизнь, а теперь звучит как нечто ей даже не равное? Глобально-то ничего за тридцать лет не поменялось; как могли бы сказать в нашем закрытом футбольно-музыкальном клубе, мяч круглый, поле зеленое, микрофон выпуклый. Так откуда взялась печаль (за которую мы, фанаты, и любим послушать даже толком не забытое старое) — и почему однажды мы, просвещенное человечество, сами у себя её украли? Наверное, дело вот в чем: из уравнения пропала неизвестность — лучшая шутница, лучшая комментаторша на полях. Когда мы живём от своего лица, нам (если только не включать на полную режим эмпатии — а для этого нужно хотя бы знать, что это такое, ответ не так прост) мало дела до других точек; изначально, думаю, музыканты думали о своих руках, и не имелось никакого подвоха в старании, с которым на обложке подсвечено студийное оборудование — но через десятилетия даже самый диванно настроенный звукач с важнецким видом сказал бы: а что толку щеголять, если у вас звучит как говно? Простите мой французский, но на доступных нам записях трио Volplane реально творится нечто на разбалованный слух несбалансированное: барабаны воздушны и прямолинейны одновременно, голос направлен одновременно в вечность и в пустоту, а в существование бас-гитариста верится с огромным трудом (ну, мало ли, вдруг это просто в тему фонит). Но когда они вместе — никто не круче, идут себе через районы-кварталы, поливаемые дождями-пистолетами, репетировать, и что-то там у них получается. На второй (моей любимой) части сборника ютится редкая красота в духе мечтательных шестиминуток группы Hum образца 1998 года; на месте музыкантов я бы, конечно, так и продолжил — но времена не выбирают, в них живут и компульсивно меняют фирменный стиль. Двое участников Volplane потом много раз перепридумывали и переименовывали свою музыку: и в эмбиент-электронику ходили, и к Стиву Альбини; если первое из этих путешествий ещё воспринимается как занятный изгиб маршрута, то второе выглядит дежурным визитом по талону через чик-услуги (это как госуслуги, только частные и в Чикаго)... Но, как великого саунд-барбера в кресле ни крути, девяностые так и остались в их истории лихими, бедными — и, наверное, непревзойденными. Хотя проверить это весьма затруднительно; можно лишь размашисто предполагать.

C четырнадцати я чувствую только очень резкие запахи — а басовые частоты на своих любимых альбомах расслышал лишь в восемнадцать, когда сменил аудиосистему. Где-то между, выходит, случилась адаптация к недостаче чего-то значимого, к исключению из своего мира мелких, но основополагающих деталей. Ещё недавно я бы смело заявлял, что эту недостачу ищу и люблю в искусстве, в жизни — но нет, дело не в симпатии, просто так получилось. Привык, добровольно принял заданные пределы в плане либидо (эффект от parfum de femme, разумеется, какой-то не такой, когда не можешь прочувствовать всеми фибрами) и в плане слуха (труд бас-гитаристов начал ценить поздновато, годам к тридцати). Это сильно травмирует, а в момент осознания даже ломает — но ведь правда, толерантность к феноменам, которые иной признал бы несовершенными и для себя отверг, из-за этого повышенная. Безусловно, монреальское трио BIG BRAVE — явление трудноотторжимое; скорее наоборот, последние альбома три эти люди (сомневаюсь, что нарочно) обставляют дело так, чтобы уйти расслышанными из самых причудливых слушательских точек, куда ещё попробуй доберись. С третьей попытки у группы получилось протянуть свои сети и до меня: к автотюну — в терапевтических дозах — терпим и сострадателен (солистка Робин на голосовом искажении буквально держит здесь одну из песен), отсутствие барабанов и внятных гитарных партий только раззадоривает (Мэт Болл, как я понял, не сторонник трогать руками струны, сейчас для звукогенерации ему достаточно поднести инструмент к усилку). Меня эта магия поймала в начале июня — когда сам альбом ещё только ждал выхода, но три трека уже оказались доступны для предпрослушивания. Они же, к сожалению, и оказались для меня сильнейшими, в целом запись не достигла накала тех отдельных фрагментов. А те три композиции, проигранные пару раз по кругу в ожидании ночной электрички, заворожили знатно: я поймал сумеречное настроение — и мне вдруг стало по-настоящему жутко от мысли, что скоро день пойдёт на убыль, и такие пейзажи cделаются невозможными минимум на год, что не повторится такое никогда: вероятно, двухэтажные дома ещё долго останутся прежними — зато траектории, нарезанные рядом с ними под сенью тускнеющего дня, с киношно задувающим ветром (сменив оранжевое солнце, заклубились тучи, собирался дождь, да так в итоге и не пошел) имеют лишь призрачный шанс повториться. God only blames me God only blames me, — из раза в раз повторяет Робин. Но я, кстати, поспорил бы с этим. Бог не винит. Он просто показывает, а мы потом теряем. И отчего-то тоскуем по этому показанному фильму, по недостижимому ничто. По летнему дождю, который отказался излиться именно в тот момент, когда так хотелось. По свежему ветру. По длинному дню. По закату. По свету. По темноте.

(2/2) Если говорить не о деталях и биографии, а о личных впечатлениях: для меня «Эстеты» — лучший альбом тёмных двадцатых (простите), сочиненный местным условно Большим Артистом. Во-первых, чисто пристрастно: все особенности и похожести, которые я на этом…

(2/2) Если говорить не о деталях и биографии, а о личных впечатлениях: для меня «Эстеты» — лучший альбом тёмных двадцатых (простите), сочиненный местным условно Большим Артистом. Во-первых, чисто пристрастно: все особенности и похожести, которые я на этом альбоме расслышал и перечислил — они про мою любимую, в общем-то, расхожую музыку (типа, свонс и радиохэд любить: ну да, ну да, парень, но как социальный клей в культурных дискуссиях — это группы для меня определяющие, от которых точно не грех оттолкнуться), про физиологическую способность раскачиваться, грувить в такт. «Курара» в своей музыке наработала узнаваемую коллажность, где может отыскаться и бэгги, и регги, и мечтательные синтовые пресеты (композиция «Юность» — наверное, вообще идеальный способ смириться с современной поэзией под музыку: ибо и стихи хорошие, и подложка к месту). Во-вторых, это альбом на уровне именно рефлекторном: герой Ягодина (точнее, он сам, если верить, что везде он от себя и про себя) зудящей интонацией теперь срезонировал со всеобщим существованием на стиснутых: орать низя, себе дороже, да и голос давно простужен, прокурен, охрип со времен, когда спорить ещё можно было, и прежде всего о какой-то ерунде — вроде вопроса, считается ли Пермь Уралом. Обсуждения о ерунде в принципе плохо старятся: вот я считал всегда, что «Курара» — группа так себе, ерунда: люди лабают какую-то музыку, мужчинка читает стихи о том, что он мужчинка. А потом бац — и то же самое сработало в плюс. Терпение и труд (и truth) всё перетрут, вот о чём нам история группы назойливо шепчет. А своей вчерашней собеседнице скажу на прощанье: если вдруг (ну, вдруг) ты читаешь этот пост, открой каким-нибудь тухлым вечером окошко, послушай вот эту песню — и пусть смысл жизни никогда тебя не покидает. Теперь-то точно попрощался.

«Курара» — «Эстеты» (2025) Как всегда, вещаю здесь весьма прерывисто — ко всем привычным причинам, по которым с трудом работает голова, а интерес болтать про музыку редок, добавилась ещё и жара. Но это временно, конечно; скоро, говорят, опять дожди, ветра и прочие мягкие напоминания о неизбежности осени и ненастья. Прямо сейчас хочется доболтать про «Курару», чтобы дальше не мучить читателя и не заставлять его думать «да опять он со своим гиперфиксом» — самого-то тоже подобное положение напрягает, а вчера ещё и кухонный разговор вывел на картографическую мини-дискуссию, считать ли Пермь Уралом или нет. Зато Екб, кураровская родина — это Урал по-любому, но по существу сказать мне оказалось собеседнице нечего: мол, запал тут на крутую олдовую группу, нормальный инди-рок, последний альбом — вышак; включи, как станет скучно: тут языком нашей молодости нам дарят опору в настоящем. Раз уж не сказал это вслух вчера, давайте скажу хотя бы здесь. Год назад я уже отвечал на вопрос про лучшего, на мой вкус, фронтмена РФ; судя по реакции, ответ никого не убил, скорее растрогал. В той оде Олегу Ягодину и его бэнду, к сожалению, не нашлось места спичу, что во всех аспектах группа крута: спокенворд с человеческим лицом, локальная идентичность как вечная тема для сюжетов, сексапильный интеллигент (хоть и не без мужланства в текстах, но стерпеть можно; ladies' man — образ скорее опасный, чем удобный, не повторяйте в домашних условиях) — вот только давно не случалось у «Курары» альбома, который можно слушать прям весь, почти не перематывая. С тех пор произошло неожиданное: такой альбом вышел. «Эстеты» тихой сапой появились в декабре и сперва отпугнули обложкой (простите, что включаю критика, но реально: со времен «Шикарной жизни» — или, ладно, хорошо, «Архимеда» в 2014-м — налицо какой-то тупик визуальных решений): «Пуля» — «Горгород», положенный набок, чтобы на пулю было похоже. «Кафка» и «Брут» — кран в ванной и кровь на асфальте. «ПП» был в тему, но то была обложка-хроника совсем уж мрачных дней, каким-то образом умудряющихся хранить пугающую монолитность. А тут — не знаю, как и понимать; какие смыслы предлагают отыскать нам в этом несчастном нечто, которое когда-то было птицей? Но, слава богу, есть музыка. Её на «Эстетах» в достатке, в избытке, очень много. Есть джемы шортпарижевские («Будда»). Есть джемы радиохедовские (заглавная). Есть песня («Мразь»), в которой Ягодин сначала включает режим жиголо, сам же рушит свою пикап-конструкцию произнесением вынесенного в заголовок слова — а дальше мелодическая тема мутирует, и режим жиголо сменяет режим Майкла Джиры: какая-то перечислительная полумолитва на английском с отвязным грувом, почти как в ключевые опорно-двигательные моменты альбома To Be Kind. Есть песня предпоследняя («Муравьи»), текст которой, как и обложку, кривовато заблюрили, но это скорее открывает, чем закрашивает, болезненную суть: как минимум на уровне фантомов нездоровые привычки продолжают занимать творца. Финальная вещь отсылает к упомянутому уже альбому (и песне) «Пуля»: там ночной клуб тоже нарекался синонимом инферно, плохой кавер-версией того доброго и прекрасного, что в лучшие моменты хочется называть красивой жизнью. И да, интонация тоже знакомая, откуда-то из воздуха позаимствованная: «безобрааазная звездааа» в припеве Ягодин тянет совсем как Бутусов; оба в какой-то момент жизни утомились, но «Курара» странным образом еще держится, хотя там кому уже за пятьдесят, а кому почти. Да и концертов на родине не предвидится; у Олега хотя бы театральная сцена есть, впрочем и тут не без нюансов: теперь давит пиджак худрука. Надеемся, не задушит.

В самый длинный день года настигла одна из самых хороших за этот самый год музыкальных новостей: в конце августа выходит официальный лайв-альбом группы Pulp — причём первый в истории ансамбля, охватывающий его праймовую эру. До комичного странно, конечно: эти господа и дамы настолько любят жизнь, что назвали одну из своих студийных пластинок так, а живого альбома не было. Теперь появится — и, думаю, это хорошее дело, нужное; мне тоже, конечно, всегда казалось, что Джарвис Кокер так и останется вечно где-то рядом с нами на одной планете кривляться, петь и веселиться, но человечья жизнь — вечеринка не вечная, пора уже как-то на память происходящее фиксировать. Меня эта новость, честно скажем, радует больше, чем годичной давности студийный альбом-возвращение: живьём Джарво всё ещё отжигает, не подавая признаков старика у микрофона, а любимая песня из новых (Slow Jam) на лайв-релизе тоже будет. Старые тоже не грех послушать, пусть Disco 2000 тысячу раз уже и слышана. В конце концов, говорю же, дискотека не вечная. Ждём.

В наушниках по проезжей ездить бы не советовал. В остальном — идеальная деньрожденческая песня, приятный деньрожденческий клип. Тебе всё равно, ты едешь дальше Оставляя сзади, возможно, другую судьбу Я не могу, меня от этой мысли так таращит Я не могу Сегодня мне исполнилось 34; возраст пока не жмёт, и даже появляется некоторое удовольствие вслух жонглировать цифрами. Ни молод, ни стар; ни беспечен, ни слишком уж тяжко обременен; болезни роста перестают быть трагедией, а до конечной станции ещё неизвестно сколько. И неизвестность эта бодрит. А про «Курару», надеюсь, ещё отдельно покумекаем, потолкуем, в согласии с вечным уделом критикана: в любви признаться можешь не суметь, но пояснить за любовь — обязан.

Fleeting Joys — Occult Radiance (2009) #shoegaze #dream_pop #california Жарким утром (особенно воскресным, особенно когда оно ещё и рабочее — хотя в сфере обслуживания есть шанс провести его мирно, без напряга) хочется простого человеческого шугейза. Стиль этот, с его обыкновением зудеть поверх ангелоподобного голоса (или наоборот) действует на расплавленный мозг как вода, добавленная в сыпучую смесь «Инвайт». Сравнение всплыло потому, что по дороге на работу вдруг оказалось, что он, «Инвайт» этот, ещё существует; мы, дети 1990-х, помним его рекламу уже скорее как сон — но нет же, сегодня, тридцать лет спустя, видел реальную упаковку, выброшенную на обочину: правда, название бренда, в отличие от времён утробы, теперь написано кириллически. Перевод названия дуэта «Мимолётные радости» на русском тоже вполне себе читается, вполне себе уместен; за двадцать с горсткой лет у Fleeting Joys (так уж и быть, не будем больше транслитерировать) вышли всего три альбома, причём последний — после перерыва в 10 лет; как не припомнить тут про гений чистой красоты, виденье и мгновенье, которое прекрасно и которое следует остановить — ну, и прочую школьную программу. Сами участники, калифорнийцы Джон и Рорика Лоринг, тоже вели себя как школяры: звучали как пионеры жанра My Bloody Valentine, иногда даже слишком дословно: размытые распевки на двоих; гитара, осуществляющая неспешный клининг акустической поверхности. Прошлой осенью Джон сообщил, что Рорики не стало; в посте совсем не дежурно восхитился величием этой женщины, рассказал, что четверть века до этого она боролась с чем-то серьёзным. И, наверное, подытоживать их путь тоже придётся в духе медицинской карты: редко на самом деле так бывает, что музыка самими исполнителями реально ощущается лекарством; порою речь идёт о попытке заглушить артистическими муками иные личные боли — но в данном случае хочется верить, что двадцать лет прошли на целительных вайбах, а не в режиме анестезии. Вообще, при описании музыки шугейз сложно отпустить от себя штампы жужжательно-строительного толка: воздушные рабочие бурят путь куда-то к свету. Процесс едва ли эстетически приятный — пот, лязг, грязь, бесконечность объёма работ — но оцениваем-то всё равно по результату, точнее по резонансу, способности разбавить наше настроение так, чтобы началась алхимическая реакция. У меня — начинается: утро наедине не получилось, люди идут один за другим, саундтрек для них не самый привычный, но выбора у них нет. Как и у меня: в жару только такие звуки и идут. Слушать на Bandcamp

Сегодня 60 лет Ричарду Янгсу. Библиотекарю, аутсайдеру, мужчине широкого жанрового разброса. В цифру верится с трудом, конечно; моложавый на вид, молодой душой — а тут такое дело. Ничего нового под повод не скажу; счастлив был когда-то сделать текст-подборку избранных альбомов Янгса (а всего их у него теперь уже набралось нешуточно под двести) и получить заочный респект написанному от героя. Сейчас такое уже кажется каким-то сном; по следам того текста мне предложили сделать с Р. Я. интервью, но в те сумрачные дни мне было не до такого счастья; к сожалению, тогда я совсем не умел говорить прямо и не признался, что настойчивость делать это меня оставила, едва посетив: уже накидывая в файлик вопросы, я отвлёкся на новости, после чтения которых впроброс сообщил другу, что (дальше триггер ворнинг, простите) умерла такая-то и такая-то; оказалось, она была очень близкой ему знакомой. С той секунды осмысленная жизнь оборвалась для меня на недели вперед. Музыка Янгса (особенно песенная; в инструментальную давно уже вслушивается лишь с десяток верных заинтерессантов) затрагивает насущную для меня сейчас тему: является ли конвенционально-красивая, эмоциональная, лирическая интонация певца признаком того, что и сам певец эмпатично, чувственно настроен? Сейчас бы я на контрасте назвал красоту янгсовских напеваний в каком-то смысле отмороженной; он и свой единственный поп-альбом (условно-поп, конечно; на фоне остального портфолио этот домашний нью-вейв наиболее доступен и понятен) записал, по легенде, на спор. Тут, впрочем, кроме равнодушного «ну и?», уместного ответа не напрашивается: то, что выглядит красивым, порою рождено просто эгоцентрически блистать — и вчитывать что-то большее, с приборами дотошно измерять уровень трогательности в песнях незачем. Как бы ни было, из нынешней жизненной (и философической) личной точки я все равно Янгсу сильно обязан: вряд ли кто-то ещё столь наглядно мне, зависимому от маркеров престижа, показал своим примером, что остаться дворником/сторожем/библиотекарем/продавцом/иным низко стоящим в карьерных иерархиях работником, одновременно не ущемляя своей творческой натуры (и наоборот: быть творцом, не устраняя в себе человека с незатейливым портфолио), вполне реально. Ну, а здесь лежит тот мой старый мини-гид по избранным альбомам юбиляра, если интересно.

Спонтанно вспомнилось, что сегодня 323 года Петербургу. Ситуацию в тексте описываю — но сам текст, разумеется, совсем не о Питере; в фокусе внимания — один его житель, но взгляд мой бродит туда-сюда, не сосредоточишься: изначально хотел сделать из него эссе о том, как переезд в мегаполис долгое время был чуть ли не единственным из работающих здесь социокультурных лифтов. Никаких арт-колледжей, как в Британии 1960-х - 1980-х; (почти) никаких успешных попыток устроить себе красивую жизнь и легендарную биографию по месту прописки — хватай чемоданы, позаигрывай с богемой, пройди все районы Москвы и финального босса в желанной институции, только это и работает (даже такой свободолюбец как Эд Лимонов, прагматично пролезал именно через эту рамку). Как я свернул с этой темы, и получилось эссе про Юрия Шевчука — я ума не приложу. Но раз уж оно написано, делюсь.

В ближайшие пару недель намерен вести канал в режиме «много дивного на свете» (свете высшем, конечно же), ибо интересностей и правда намечается предостаточно. Недавно я, как оказалось, очень вовремя возобновил своё знакомство с книжной серией «История звука»…

В мае проще хоть немного почувствовать себя в шкуре синестета: цвета кругом пестреют, вызывают привыкание и даже привязку к моменту, месту; к музыке тоже. Много слушаю сейчас проект Дэвида Юджина Эдвардса Wovenhand — и вспоминаю, что впервые его услышал тоже в мае; 2010 год, выпускной класс, скоро выйдет или уже вышел The Threshingfloor — альбом, по расположению которого в дискографии хорошо видно, насколько же острое у Эдвардса (было) чутье соскочить, как только что-нибудь в творческом пути грозится пойти не так: банджо звучит уже чуть ли не так ситар; все привычные от автора восхваления Богу тянут на без пяти минут медитацию — но уже на следующем альбоме тумблер вдруг переключится; попрёт густой, с осенней прохладцей громогласный рок. Здесь (как и всегда у Wovenhand) его тоже в достатке, но он возникает эпизодически, при острой драматургической необходимости. На The Threshingfloor мне много что нравится, но это все вещи для автора типические, а между тем есть на альбоме и кавер: из песни Truth, самой невзрачной на слабо прошедшем проверку историей (но лично мною безмерно любимом) дебютнике New Order, Эдвардс делает источающую уверенность, ну да, мантру на день грядущий (что за странный, говорит, денек; но таков путь), исцеляет робость оригинала: после смерти Йена Кертиса его соратники по Joy Division ещё решали, кто из них встанет к микрофону, нужно ли им дословно подражать манере покойного — короче, ещё с головой ученики, лишь ищущие решимость на свои дальнейшие деяния. Как знать, может, поэтому Эдвардсу так понравились JD когда-то: отыскал в этой истории некоторую родную себе библейскость.

В ближайшие пару недель намерен вести канал в режиме «много дивного на свете» (свете высшем, конечно же), ибо интересностей и правда намечается предостаточно. Недавно я, как оказалось, очень вовремя возобновил своё знакомство с книжной серией «История звука» под редакцией Евгения Былины (вот, если что, его канал: @musicendwrld); несколько последних изданных в серии номеров я пропустил, поскольку литературу о музыке как таковую штудировать почти забросил — так что для камбэка было выбрано чтиво, судя по аннотации и прежним впечатлениям от работ автора, легковесное, хоть и потенциально немного мучительное (а как иначе; мне ли с таким своим слогом засматриваться на что-то другое): сборник эссе Кирилла Кобрина «Амплифаер». «Амплифаер» — это 12 заметок о двенадцати знаковых альбомах для автора; в диапазоне, как указано, «от Майлза до Ланы». Внутри — немного психогеографии (автор частенько эмигрантски перемещался по Европе и делать это, кажется, продолжает) пополам с точкой зрения музыкального туриста: в горьковской (позже — нижегородской) группе «Хроноп» Кобрин отыгрывал кого-то типа закадрового (со)идеолога; брит-поп пережил, буквально на пару улиц с ним разминувшись; во вкусах (и воззрениях) полагался больше на случайность: The Smiths толком услышал в 2008-м с появления ютуба. В общем, хождение по известным звукам слегка извилистыми тропками; жанр эссе, понятый как власть чувства, а не факта. Уже само название книги побуждает к некоторой полемике на его счет; я, если что, к англицизмам и прочим языковым заимствованиям отношусь лояльно (если их не too much) — да и здесь, думаю, с таким изначальным замыслом деваться было некуда. Буквальный перевод выдал бы намеренья автора с головой: по максимуму внедрять языковые обороты как искусственные усилители впечатления; в такой их концентрации, как у Кобрина, видеть их по нынешнему дню немного странно — впрочем, мы здесь не претензий ради. К тому же, какие претензии, когда смотришься в страницы как в зеркало: любой автор, пытающийся писать с закавыкой, изящно обходя самим же им заданное ТЗ (ну, то есть, реально, многие тексты в кобринской книге построены на кружении вокруг да около заданного предмета обсуждения) ощущается мной как собственный до некоторой степени мой двойник. Думаю, и развернутая рецензия от меня получилась бы обусловленной, даже придавленной напрочь этим ощущением. Потому прекрасно, что можно дать слово человеку, который действительно может разложить по существу: самому эссеисту. На днях будет редкая для сегмента русскоязычных книг о музыке возможность послушать объяснения от самого автора из первых уст онлайн, без нужды ради живого голоса ехать куда-то там за тридевять земель в респектабельные московские кулички. В это воскресенье, 24 мая, состоится онлайн-презентация «Амплифаера»; помимо Кобрина и издателя, ожидаются видные телеграм-спикеры Кристина Сарханянц и Пётр Полещук (у них там, кстати, розыгрыш самой книжки идет). Начало в 15:00 мск; регистрация на мероприятие по ссылочке. Сам хоть и работаю в этот час, но попробую подключиться.