Александр Левчук | Реляционный психоанализ

О потере, пустоте и горевании как обучении (продолжение и конец заметки) И раз уж мы заговорили о хроническом чувстве пустоты, стоит сказать, что некоторые авторы здесь обнаруживают пределы логики утраты. В горе мы обычно можем назвать того, кто прежде присутствовал, а теперь стал необратимо физически недоступным. Но как быть с хронической пустотой, при которой человек вообще не чувствует, что потерял нечто прежде имевшееся? А что, если переживание непрерывности себя или надежной связи никогда не было достаточно устойчивым и доступным? Что, если человек не потерял прежнюю внутреннюю наполненность, а вообще не успел почувствовать, что на неё можно опереться? Тогда вопрос «Чего теперь нет?» может навязывать логику утраты там, где у нас не исчезновение когда-то бывшей наполненности, а ее изначальная недоступность (другими словами, не потеря уже присвоенной жизни, а чувство, что собственная жизнь никогда по-настоящему не становилась своей). Поэтому в работе имеет смысл учитывать по крайней мере две возможности: 1. Здесь отсутствует нечто прежде присутствовавшее и доступное. 2. Здесь никогда не возникало достаточно устойчивого переживания, что нечто или кто-то – другой человек, связь, чувство себя, смысл – может надежно присутствовать и что на это присутствие можно опереться. Понятно, эти два варианты не исключают друг друга, потому что реальная утрата может накладываться на более ранний опыт ненадежности, а переживание хронической пустоты – обостряться после потери конкретного человека или привычного мира. Но в этой заметке давайте пока вернемся к первому пункту. Горе способно делать отсутствующего парадоксально присутствующим. В переживании утраты пространство нередко становится пустым именно потому, что продолжает оставлять место для того, кто прежде его занимал. Мы замечаем отсутствие близкого именно потому, что тело, вещи, привычки и весь окружающий мир еще продолжают ожидать его появления. Здесь часто появляться метафора соединения, например ниточек. Представим, что нас с близким человеком или привычным миром связывает множество нитей. При потере эти нити не исчезают мгновенно (это было бы в чем-то даже легче). Они продолжают тянуться в сторону того, что больше не доступно в прежней форме, и отсутствие настолько ощутимо как раз из-за этого напряжения между сохраняющейся направленностью и недоступностью адресата. При таком взгляде пустота возникает не из полного исчезновения направленности, а, наоборот, из ее сохранения в ситуации, где прежняя встреча с адресатом больше невозможна. На другом уровне одна из современных нейрокогнитивных моделей описывает похожее расхождение как конфликт между знанием о смерти и сформированной привязанностью системой ожиданий. Авторы называют эту модель gone-but-also-everlasting. Человек знает, что близкий умер, но сформировавшаяся за годы отношений система ожиданий все еще предполагает, что он существует где-то в мире и в принципе доступен, что его можно позвать, найти, дождаться, встретить. И авторы предлагают понимать эту сторону горевания как медленное обучение. Мозгу, телу и всей системе повседневных привычек приходится многократно сталкиваться с новой реальностью и постепенно обновлять ожидания, сформированные в мире, где возвращение близкого было возможным. В общем, вот такая вот заметка на основе моих конспектов (преимущественно из области феноменологической психопатологии, но не только). Если будет интересно, в конспектах еще много разного, можем продолжить. Александр Левчук 06.08.26

Коллеги, открываем добор на курс по терапевтическим отношениям – ведем его мы с Элиной Рыженковой. Это курс о том, что происходит между терапевтом и клиентом, и о языке, на котором об этом можно думать. Основная оптика – реляционный психоанализ, но мы будем заходить и в смежные области, без которых современную практику сложно представить: в соседние психоаналитические школы, в когнитивную науку и теории памяти, в исследования раннего развития и привязанности, в теорию сложных систем и философию сознания. Не пугайтесь такого разнообразия – со всем разберемся. Нам важно, чтобы эти встречи не просто добавили информации, а что-то изменили в том, как вы думаете и что переживаете внутри терапевтических отношений. Поэтому теория у нас всегда «ближе к земле» – привязана к ситуациям, с которыми мы все сталкиваемся в повседневной работе. А после каждых двух теоретических встреч – групповая супервизия. Читать будем переведенные нами зарубежные материалы: чаще всего описания случаев и клинические дискуссии между коллегами – то есть тексты, где видно, как терапевты на самом деле работают, сомневаются и спорят друг с другом. Формат семинарский: статью вы читаете самостоятельно, а на встречу приносите свои впечатления. За год у вас накопится 25–30 переведенных статей. Отдельная линия курса – не только знакомство с чужими взглядами, но и попытка обнаружить и артикулировать собственную внутреннюю модель терапевтических отношений. Она есть у каждого из нас, но чаще всего в неявном виде. Что для меня терапия? Что движет мной в работе? Как я представляю себе отношения между терапевтом и пациентом? Откуда сложились мои представления и чем их можно дополнить? Сейчас набираем в две разные группы. Время: – понедельники, 13:00–14:30 (мск); – четверги, 12:00–13:30 (мск). Продолжительность: с сентября по май. Стоимость: 4000 рублей за встречу. Пропуски оплачиваются. Формат: онлайн. Два теоретических занятия – групповая супервизия – и далее в том же ритме. Запись в группу – после предварительного собеседования.

– Мне все еще очень плохо (молчит). – Расскажете поподробней? – Не-а (вздыхает). Просто очень плохо. – Да, я вижу. Расскажите, что у вас сейчас внутри происходит. – Ничего особо не происходит. И слишком много всего происходит. – В одно и то же время – ничего особо и слишком много? – Да. – Это как? Это одна из первых сессий с клиенткой «Джей» (ссылки на эту книгу и другую литературу, как обычно, будут внизу текста). Сцена почти неподвижна, в ней мало событий, много пауз и состояние, которое трудно превратить в рассказ. Незадолго до этой сессии арестовали ее молодого человека, с которым они были в отношениях три месяца. Расследование все еще продолжается, поэтому она не может рассказать обо всем, но одно она знает совершенно точно – без его физического присутствия ее жизнь не имеет смысла. Она плачет и признается, что только он мог по-настоящему ее понять, только рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, а теперь, в разлуке, он обязательно о ней забудет. Все другие значимые отношения на этом фоне перестают иметь хоть какой-то вес. Дальше на этой сессии терапевт помогает Джей придать случившемуся форму рассказа. Они вместе собирают, что же все-таки произошло, что ей известно, чего она не знает и чего она так боится, а что в этой истории и вправду сейчас невозможно обозначить прямо. При этом терапевта интересует не только событие как внешняя реальность – хотя, конечно, и оно тоже; арест близкого человека, расследование, их разлука и неопределенность, что будет дальше – это все важные вещи, и их нельзя обходить стороной или отбрасывать как что-то второстепенное (например, относиться к этому лишь как к так называемому «манифестному» – поверхностному – материалу для последующей символизации). Но не менее важно и другое: а как это событие продолжает жить внутри Джей. Что происходило с ней тогда? А что происходит сейчас, когда она пытается об этом рассказывать? Где у нее появляются слова, а где рассказ вдруг обрывается? Где вместо истории идут слезы или возникает немое оцепенение, или что-нибудь еще? Мы видим, что терапевт не спешит объяснять клиентке, что она чувствует и что все это значит. Он не производит за нее смыслы и не становится тем, кто лучше нее знает ее внутренний мир. Он остается в позиции заинтересованного не-знания. Полный текст доступен по ссылкам: https://write.as/alexander-levchuk/eto-kak https://telegra.ph/EHto-kak-07-07

Бросаю клич для тех, кому было бы интересно познакомиться (или углубить свое знакомство) с реляционным психоанализом и обрести близкую по духу компанию коллег. Не сейчас – от лета никого отрывать не планирую, группы стартуют с сентября :) Чуть ниже расскажу про организационные детали, а пока – пару слов про атмосферу и дух (для долгосрочных форматов, мне кажется, это важная штука). Все группы у меня полимодальные, в них много коллег из гештальт-терапии, экзистенциальных подходов, транзактного анализа, КПТ, травма-терапии, EMDR, клиент-центрированной терапии и психоаналитической терапии; есть психологи, а есть врачи – психиатры и психотерапевты.  Я очень ценю, что ко мне приходят и остаются очень разные коллеги. Когда инаковость воспринимается не как угроза собственной идентичности, а как возможность взаимного роста, в таких группах можно много чего понаворотить – что мы и делаем.  В группе я выступаю кем-то вроде свахи в ваших отношениях с реляционным психоанализом, и моя задача – сделать это знакомство доступным, интересным и живым (и спасибо всем участникам за то, что помогают мне поддерживать безопасную и непринужденную атмосферу, ведущий в одиночку такое не сделает). Давайте расскажу вам про два формата групп. Группы медленного чтения. Эти группы у меня старенькие, им уже 6 лет (и есть одна помоложе, ей 3 года), но вы не пугайтесь, каждый учебный сезон пара человек уходят, и мы берем пару новеньких, поэтому в группах смешанные составы, есть и те, кто с самого основания, есть те, кто ходит год, а есть те, кто придет вместе с вами в сентябре. К таким встречам я заранее готовлю русскоязычный перевод какой-нибудь знаковой статьи по реляционному психоанализу – обычно беру те, что бывает непросто читать в одиночку. На встрече рассказываю про автора, саму статью, ее место в корпусе реляционных (и шире – психоаналитических) работ. И начинаю читать вслух. Читаю пару абзацев, останавливаюсь и комментирую их, объясняю термины, разбираю идеи, показываю, как они соотносятся с соседними психоаналитическими школами. И группа тоже свободно делится – эмоциями, мыслями, вопросами, несогласием, чем душа пожелает. Так мы перевариваем кусочек и движемся к следующим абзацам. Как показывает практика, на одну статью уходит месяц-полтора еженедельных встреч. Многие коллеги говорят, что такие группы помогают читать, потому что не у всех есть время и силы делать это в одиночку, а тут – хочешь/не хочешь, а будешь читать вместе со всеми. :) Теперь организационное. Таких групп у меня пять: Понедельник 15:00 Вторник 13:00 Среда 9:00 Четверг 11:00 Пятница 14:00 Время московское. Какие-то группы длятся 50 минут, какие-то 55 минут по старинке (все – меньше часа). Оплата: 1500 рублей за встречу. В начале месяца коллеги оплачивают месяц вперед; пропуски тоже оплачиваются. Записи мы не делаем, чтобы сохранять безопасную и непринужденную атмосферу, потому что коллеги могут иногда делиться чем-то профессионально-личным, а с годами делятся им чаще (не в том смысле, что у нас есть «динамическая» работы в группе, а в том плане, что какие-то идеи из статей могут вызывать что-то из собственного профессионального опыта).  В группы я беру не всех, мне важно понимать, насколько новый участник подходит уже сложившейся атмосфере. И в любом случае добавляю после собеседования. Написать можно здесь – в комментариях или в личные сообщения; еще я есть в соцсетях. P.S. О втором формате напишу, наверное, отдельный пост, потому что этот уже получился огромным. Пока только скажу, что ведем мы его с Элиной Рыженковой (называется «Терапевтические отношения в реляционном психоанализе»), и он более «активный». Читать статьи там надо дома самостоятельно, на встречах мы их вместе не читаем, а сразу разбираем, и там есть регулярные групповые супервизии.  А кто-то из коллег ходит и на «чтения», и на «терапевтические отношения».  Всем хороших летних дней, а я на связи :)

Каждая психоаналитическая школа выдает нам теоретический чемоданчик, в котором – с разной степенью заботы о пользователе – упакованы: – теория психической жизни (что такое психика и как она устроена), – теория развития (как эта психическая организация формируется во времени), – теория страдания и психопатологии (как она «ломается»), – теория терапевтического действия (за счет чего вообще происходят изменения), – теория техники (что делать, чтобы изменения произошли) и еще несколько других блоков. Все это – этажи конкретной теоретической многоэтажки. Таких многоэтажек в психоанализе много, и устроены они по-разному. Где-то один этаж устроен роскошно, другой поскромнее, а третий вообще стоит с голыми стенами. Например, Бион и его последовали особенно подробно описали, как сырой эмоционально-сенсорный опыт становится пригодным для психической переработки. Интерперсональный психоанализ дал нам язык и инструменты для исследования того, что происходит между клиентом и терапевтом здесь-и-сейчас (не только как повторение прошлого в переносе, но и как реальное межличностное событие, в котором оба влияют на происходящее). У каждой школы будет свой послужной список, и этот абзац мог длиться еще очень долго. Общаются ли жители этих многоэтажек друг с другом? Это зависит от дома. Есть психоаналитические постройки, замкнутые на собственный канон, со своим почти конфессиональным укладом, где есть свой язык, авторитеты, правила принадлежности и довольно строгое отношение к отклонениям от всего этого. А есть дома более проницаемые. Они впускают соседские идеи, учатся у других школ, заимствуют чужие понятия, спорят с ними, переводят их на свой язык и иногда меняются благодаря этой встрече. Причем речь не только о соседях по психоаналитическому кварталу. В такие дома могут входить идеи из философии, теории привязанности, исследований младенческого развития, нейронауки, социальной теории и других областей. Пока мы не убежали далеко вперед, давайте сразу сделаем одну оговорку. Оговорка и полный текст доступны по ссылкам: https://write.as/alexander-levchuk/mnogoetazhki-psikhoanalizov-o-nesoizmerimosti-psikhoanaliticheskikh-podkhodov https://telegra.ph/Mnogoehtazhki-psihoanalizov-O-nesoizmerimosti-psihoanaliticheskih-podhodov-06-23

– Как ты узнал, что ему было больно? – Я видел, как с ним произошел несчастный случай. – Как ты узнал, что в поле была собака? – Я видел собаку, сидевшую в поле. Коллеги, это не мои вопросы. Я позаимствовал их у британского философа Пола Сноудона, и вся эта заметка будет моей попыткой структурировать несколько идей из эпистемологии и философии сознания. Разумеется, без претензии на философскую глубину, а в пределах «соображалки» психолога, который считает, что все это важно – и для нашей работы с клиентами, и с теми теориями, которых мы придерживаемся. Я опирался здесь на разную литературу, все ссылки, как всегда, будут внизу текста. Итак, слово «видел» в обоих ответах одно и то же. В обоих случаях на вопрос «откуда ты знаешь то, что утверждаешь?» человек отвечает, ссылаясь на зрительное восприятие. Но дальше их пути расходятся: в случае с собакой я, кажется, вижу именно то, о чем потом говорю, а в случае с болью все устроено иначе. Я не вижу саму боль так же, как вижу собаку в поле. Но начнем с собаки, тут все прямолинейнее. Я знал, что в поле находится собака, потому что видел и само поле, и собаку, и где она сидела. Конечно, даже здесь есть свои подводные процессы, потому что в этой ситуации у меня одновременно работают и восприятие, и категоризация (я ведь опознаю именно собаку, а не куст или какую-нибудь лису), и память, и др. Но сейчас нас интересует другое. В случае с собакой между тем, что я вижу, и тем, что утверждаю, почти нет зазора, потому что объект восприятия и содержание утверждения совпадают. А даже если какой-то зазор и есть, то он принципиально иного рода, чем в ситуации с чужой болью, потому что здесь, как говорят философы, и воспринимаемый объект, и референт утверждения принадлежат к одной онтологической категории – к области наблюдаемой физической реальности. А что с болью? Что именно я видел, когда на вопрос «откуда ты знаешь, что ему было больно?» ответил: «Я видел, как с ним произошел несчастный случай»? Да много чего – я мог видеть, например, падение, удар, кровь, гримасу, реакцию окружающих. Другими словами, передо мной могла разворачиваться вся ситуация, в которой чужая боль становится очевидной. Но видел ли я саму боль? Кажется, что в этой точке объект восприятия и содержание моего утверждения расходятся. Перед глазами у меня было лишь чужое тело, внешнее происшествие и видимые признаки боли, а утверждаю я нечто другое – что у другого человека есть субъективное переживание боли, что боль разворачивается внутри него как чувствующего существа. В этом есть интересный зазор. И прежде чем в него всмотреться, давайте ненадолго замедлимся. Полный текст доступен по ссылкам: здесь со списком литературы https://write.as/alexander-levchuk/kak-my-uznaiom-chto-chuvstvuet-drugoi а здесь без списка литературы, он не влез из-за лимитов по объему текста https://telegra.ph/Kak-my-uznayom-chto-chuvstvuet-drugoj-05-24

О гештальт-терапии. Часть 1 (контакт, отношения) Уже который год я бываю на гештальт-интенсиве «Ближе, чем рай» (в этот раз удалось заглянуть на пару дней). И пусть не в качестве участника, а гостя, но мне все равно удается с утра послушать лекции и побеседовать потом с друзьями-тренерами о всяком-разном. Да и в целом я давно общаюсь с коллегами-гештальтистами, и вот по следам последних разговоров у меня родилась серия заметок о том, что мне ценно в этом подходе. Их будет штук пять, так что, кому интересно – не теряйте. В этой заметке будет длинная вводная часть про sensibility в разных психотерапевтических школах, а затем мы перейдем к «контакту», важному понятию в гештальт-терапии (далее – ГТ) и немного посравниваем его с «отношениями», а заодно с отличающимися психоаналитическими акцентами. Конечно, это будет взгляд «снаружи», с неизбежными ошибками и упрощениями, но мне хочется не изоляции, а коммуникации между подходами, поэтому пусть это будет «первый блин» с моей стороны. Пока я писал этот текст, я много консультировался с ГТ-коллегами (какие-то кусочки приходилось переписывать по несколько раз), ну и, как обычно, опирался на литературу, ссылки будут внизу текста. Текст получился длинным, поэтому для удобства я разбил его на параграфы с заголовками. Начинаем. Sensibility в разных психотерапевтических школах. На этом интенсиве я снова задумался о том, что в англоязычной психоаналитической литературе иногда называют словом «sensibility». Точного русского эквивалента у него нет, то ли это «чувствительность», то ли «восприимчивость». Я когда-то в повседневной речи употреблял сленговое слово «чуйка» или «натренированность внимания». В этих словах легко потеряться, поэтому сразу приходится уточнять, что они не про сверхъестественную догадливость или что-то телепатическое. Они про вполне прозаичную способность, которая вырабатывается в супервизии, личной терапии, годах работы – в общем во всем том, через что мы осваиваем профессию. Это способность улавливать тонкие и порой неочевидные регистры в опыте клиента и в его взаимодействии с терапевтом и удерживать их как материал для работы. Это не техника или навык, который можно применять извне к терапевтическому пространству, скорее, это часть нашей позиции в терапевтических отношениях. Полный текст доступен по ссылкам: https://write.as/alexander-levchuk/o-geshtal-t-terapii-chast-1-kontakt-otnosheniia https://telegra.ph/O-geshtalt-terapii-CHast-1-kontakt-otnosheniya-05-03

Коллеги, у меня есть параллельная книжная жизнь, о которой я здесь никогда не писал (потому что она не связана напрямую с психологией, про которую обычно все мои заметки). Это статьи и книги по философии науки. На первый взгляд может показаться, что все это далеко от нашей повседневной практики, но для меня это не так. И чем дольше я их читаю, тем яснее понимаю, насколько это помогает лучше обращаться с теми теориями, которыми мы, психологи, пользуемся. Вся эта литература и ее авторы могут научить нас одной полезной вещи – лучше понимать анатомию теорий и замечать скрытые допущения, те невидимые несущие конструкции, которые пронизывают любое производство знания (от физики и биологии до психологии и психотерапии). Наверное, все мы сталкивались с ситуациями, когда в дискуссии коллеги из разных подходов смотрят на одно и то же по-разному. Один, например, видит в чем-то сопротивление, второй – попытку сохранить связность селф; третий – что-то еще, и четвертый – тоже свое. Иногда это действительно просто разные словари для одного и того же, так тоже бывает. Но чаще происходит другое, и оно интереснее. Я говорю о ситуациях, когда в одном и том же материале коллеги действительно видят разное. Это происходит потому, что никто из нас не смотрит на реальность из некой точки вне мира, из того, что Томас Нагель назвал «местом из ниоткуда», открывающим прямое окно в действительность. Мы всегда смотрим из определенной позиции и с помощью определенных инструментов, и одним из таких инструментов как раз и выступают наши теории. Причем работают они сразу на нескольких уровнях – влияют на то, что вообще попадает в поле нашего внимания, на то, как мы это описываем, и на то, какое объяснение готовы признать удовлетворительным. В философии науки середины XX века для этого появился язык – идея теоретической нагруженности наблюдения (theory-ladenness of observation). И тут же замедлимся. Когда говорят, что теория влияет на наблюдение, можно быстро запутаться. Как именно она влияет, на каких уровнях и вообще что это значит? Это сложный вопрос, и тут действительно задействованы разные уровни. Их лучше развести с самого начала, потому что у меня, например, каша в голове сохранялась долго. Ниже я перескажу несколько наглядных примеров из статей и книг, ссылки на которые, как обычно, будут внизу текста. Читать это все интересно еще и потому, что тут много иллюстраций из далеких от нас областей. И, коллеги, понятное дело, что это будет сильное упрощение, меня интересует не реконструкция этих историко-философских сюжетов во всей их сложности (что я в любом случае не смог бы сделать), а их эвристическая ценность для нашей практики. Полный текст доступен по ссылкам: https://write.as/alexander-levchuk/o-filosofii-nauki-chast-1 https://telegra.ph/O-filosofii-nauki-CHast-1-04-11

Нелинейная динамика в психотерапии. Часть 2. Коллеги, движемся дальше. Здесь я буду опираться на другие статьи и книги (из психоанализа, КПТ, психиатрии и пр.), ссылки на них оставлю внизу текста. Их авторы, психологи и психиатры, размышляют о том, за счет чего у нас вообще может удерживаться психическое страдание (особенно когда часть исходных причин уже ослабла или совсем исчезла). Понятно, что ситуации бывают разные, как и объяснения, но один из возможных ответов они предлагают искать через оптику нелинейной динамики и теории сложности. Еще раз напомню, что для нас, психологов, все это не буквальное описание устройства психики, а скорее эвристическая рамка, то бишь набор идей и моделей, которые мы не можем переносить в нашу сферу буквально, но которые при этом помогают что-то лучше понять. А еще читать такие статьи интересно потому, что там уйма метафор из разных областей. Начнем вот с такой. Представьте два мелких озера. С виду они почти одинаковые, один и тот же размер, похожий климат, сопоставимое количество осадков. Но одно озеро прозрачное, в нем видно дно, у берега тянутся водные растения, а вода кажется живой. А другое мутное, зеленоватое, дна не видно, придонные растения почти исчезли. Тут можно подумать, что это одна и та же система на разных участках одной шкалы или что мутное озеро просто грязнее, а прозрачное просто чище. И тогда кажется, что если уменьшить загрязнение, мутное озеро должно постепенно вернуться к прозрачному состоянию. Но на практике все часто оказывается не так. Даже если убрать внешний источник загрязнения, мутное озеро нередко остается мутным, иногда надолго. Как будто система застряла и продолжает воспроизводить свое состояние. Почему так происходит? Потому что каждое из этих состояний поддерживает себя через собственные петли обратной связи (подробнее про петли в прошлом посте). В прозрачном озере солнечный свет доходит до дна. Там растут растения. Они поглощают питательные вещества, удерживают донные отложения и помогают воде оставаться прозрачной. А когда вода остается прозрачной, свет по-прежнему достигает дна. То есть прозрачное состояние само создает условия для собственного сохранения. В мутном озере все устроено иначе. Взвесь и водоросли уменьшают проникновение света, донные растения исчезают. Без их стабилизирующего влияния отложения легче поднимаются со дна. Питательные вещества остаются в толще воды и продолжают подпитывать новые водоросли. Из-за этого вода становится еще мутнее, света все меньше, и система все глубже закрепляется в этом режиме. То есть перед нами не просто две степени одного процесса. Это два разных устойчивых режима, и у каждого есть своя внутренняя логика самоподдержания. И вот здесь появляется важная штука, асимметрия. Асимметрия в том смысле, что путь туда и путь обратно не совпадают. Озеро может стать мутным при одном уровне внешней нагрузки, а чтобы вернуть его к прозрачному состоянию, эту нагрузку приходится снижать гораздо сильнее. И даже этого нередко бывает мало. Чтобы озеро действительно изменилось, нужно еще ослабить сам мутный режим, разомкнуть петли, которые его удерживают (я читал, что экологи иногда ради этого даже на время убирают всю рыбу). В теории динамических систем у этой асимметрии есть отдельное понятие, гистерезис. Речь о том, что путь в болезненное состояние не равен пути из него. Система может перейти в новый режим при одних условиях, но для выхода мало просто устранить эти условия, нужно еще изменить уже сформировавшиеся механизмы самоподдержания. По мнению авторов статей, с некоторыми формами психического страдания происходит нечто похожее. Полный текст доступен по ссылкам: https://write.as/alexander-levchuk/nelineinaia-dinamika-v-psikhoterapii-chast-2 https://telegra.ph/Nelinejnaya-dinamika-v-psihoterapii-CHast-2-03-29