Natalia Anikina’s Tort Law

Как яблочный концентрат и марганец выдали фиктивные сделки В мае 2026 года Court of Appeal оставил в силе решение по делу JSC Commercial Bank PrivatBank v Kolomoisky and others, по которому с Игоря Коломойского и Геннадия Боголюбова в пользу PrivatBank было взыскано более $3 млрд с учетом процентов и судебных расходов. Само решение High Court было вынесено 30 июля 2025 года, [2025] EWHC 1987 (Ch). И это дело, кажется, содержит почти все, что может быть интересно любому civil fraud lawyer: десятки компаний и номинальных владельцев, внутренние таблицы и переписку, сложные цепочки транзакций, которые нужно было восстановить, связать между собой, доказать суду и в итоге посчитать реальный убыток. Особое место в деле занимает то, что суд называл recycling scheme: одни и те же деньги по связанным транзакциям уходили из банка, возвращались и снова уходили. И здесь возник уже не только вопрос tracing, но и гораздо менее очевидный вопрос о размере убытка: если смотреть на отдельные сделки, деньги вроде бы возвращались, а если восстановить всю transaction-linked цепочку, картина получалась совсем другой. Как все это разложить, доказать и в итоге правильно посчитать убыток, я еще отдельно напишу. А пока небольшой пятничный эпизод. Среди сделок особенно выделялись несколько договоров поставки. По одним из них в Украину предполагалось поставить около 42 700 тонн яблочного концентрата, а по другим около 2,4 млн тонн австралийской марганцевой руды. И все бы ничего, если бы весь импорт яблочного концентрата в Украину за тот год не составил всего 343 тонны. То есть за несколько месяцев по этим договорам собирались ввезти примерно в 124 раза больше, чем вся страна фактически импортировала за год. С марганцем получилось не хуже. 2,4 млн тонн составляли ни много ни мало около 30% всего годового производства Австралии. Само собой никаких поставок не было. Ну и в итоге вполне логично, что суд пришел к довольно прозаичному объяснению таких коммерческих аппетитов: сначала, по всей видимости, определяли сумму, которую нужно было перевести, а уже потом под нее рассчитывали необходимое количество товара.

50% за возврат зарубежных активов в банкротстве: много или нет? Дело Дмитрия Ананьева Это третий пост после двух предыдущих. В первом я разбирала Akhmedova v Akhmedov, где Burford Capital финансировал enforcement и получил около 30% от результата. Во втором - международные ориентиры litigation funding: примерно 20-35%, причем при крупных взысканиях процент может снижаться. Теперь посмотрим, как складывается российская практика. Поводом стало дело Дмитрия Ананьева (№ А40-58566/2019), которое 24 августа должно рассматриваться в кассации. Апелляция разрешила привлечь АБ «Белых, Сотников и партнеры» (ELWI) на условиях 83 млн руб. fix плюс 50% success fee от поступлений сверх 166 млн руб. Ранее потенциальные зарубежные активы оценивались примерно в $1 млрд, то есть success fee может составить около $500 млн. Крупные кредиторы ПСБ и НБ «Траст» условия поддержали. Далее посмотрим, как суды подходят к оценке разумности ставки. Модель 1. Полное финансирование recovery, до 50% от результата В деле Мурсекаевых, экс-владельцев «ВИМ-Авиа» (№ А40-167541/2020), была привлечена израильская VDC Legal, которая полностью финансировала recovery: поиск, оценку, реализацию зарубежных активов, работу юристов и переводчиков. Конкурсная масса ничего не авансировала, а VDC получала 50% только при результате. Суд отметил, что оценка и продажа активов и возможные иски за рубежом могут длиться много месяцев. Как видно, финансирование существенно для оценки разумности ставки: чем больше расходов и риска принимает исполнитель, тем больше оснований для высокого процента. Модель 2. Внешнее финансирование и регрессивная шкала В деле бывшего владельца банка «Российский кредит» Анатолия Мотылева (№ А40-244943/2015) речь шла о крупном трансграничном recovery с внешним финансированием. Для английской фирмы CMS суд утвердил шкалу: 50% до £70 млн, 30% от £70 до £100 млн и 20% сверх £100 млн. То есть при миллиардных recovery имеет значение второй фактор: снижается ли процент по мере роста результата. При recovery, эквивалентном $1 млрд, эффективная ставка составила бы около 23%. Модель 3. Более низкие ставки при иной структуре работы и риска В деле Маценко (№ А19-11904/2017), где восемь объектов недвижимости в США уже были выявлены, Sequor Law получала 22,5% плюс расходы. В деле Рубинова (№ А40-95289/2021) применялась модель no win, no fee без видимого внешнего funder’а: $230 тыс. + 12% от превышения. То есть при иной структуре работы, финансирования и риска практика принимает более низкие ставки. Модель 4. Дело Ананьева: 83 млн руб. fix + 50% success fee Из опубликованных судебных актов не раскрыт один из ключевых вопросов для оценки разумности ставки: кто финансирует recovery. Непонятно, предполагается ли за эти 50% внешнее финансирование либо расходы несет конкурсная масса. Что видно: регрессивной шкалы нет. Даже при recovery около $1 млрд ставка останется 50%. Для сравнения, в деле Мотылева при сопоставимом результате эффективная ставка составила бы около 23%. Третий фактор - рынок. Как правило, высокий success fee управляющие объясняют тем, что на иных условиях никто не возьмется: конкурсная масса либо получит хотя бы часть возвращенных активов, либо не получит ничего. В таком случае важно показать, как искались альтернативы. В деле Ананьева управляющий направлял запросы российским и иностранным консультантам посредством Почты России. Первая инстанция сочла поиск формальным, апелляция - достаточным. Насколько такой способ сбора заявок приемлем, оценит кассация. При этом предложение конкурирующей фирмы, по словам управляющего, поступило напрямую в суд накануне заседания. Как итог, следует помнить о специфике банкротства: управляющий распоряжается не своими деньгами, а конкурсной массой. Поэтому размер ставки должен оцениваться через критерии, позволяющие оценить ее разумность и обоснованность. Ну и отдельный вопрос - прозрачность финансирования: для целей AML было бы логично требовать раскрытия funder’а и конечного источника средств для предотвращения конфликта интересов.

Яблоко мира Во всей истории с «Яблоком» меня больше всего удивляет не то, что партию в итоге сняли с выборов. А то, что ее вообще сначала допустили. «Яблоко» вышло с предельно ясной повесткой: «За мир и свободу! За жизнь без страха!», за прекращение огня и достижение мира. То есть фактически с мирной повесткой, за публичное выражение которой в России многие люди лишились свободы. Поэтому для меня главный вопрос: с какой целью допустили? Версия о желании власти показать конкурентность выборов кажется мне не очень убедительной. В нынешней российской политической системе наличие реальной политической конкуренции, судя по сложившейся практике, не является необходимым условием легитимации выборов. Можно предположить и более утилитарный расчет: дать этой части протестно настроенного электората своего кандидата, а затем убрать его из бюллетеня в надежде, что часть людей просто не придет на выборы. Но эффект таких ограничений неоднозначен: они могут демобилизовать избирателей, а могут вызывать обратную реакцию и усиливать недовольство. Есть, однако, другое объяснение, которое предлагает политическая теория и которое кажется мне довольно правдоподобным. У автократических режимов есть известная информационная проблема, которую называют dictator’s dilemma, «дилеммой диктатора». С одной стороны, они ограничивают свободное выражение несогласия, в том числе страхом и репрессиями. С другой, именно поэтому постепенно теряют достоверную информацию о реальных настроениях общества. Люди молчат, осторожно отвечают в официальных опросах, чиновники по вертикали могут передавать наверх то, что там ожидают услышать. Тимур Куран называл связанный с этим механизм preference falsification, «фальсификацией предпочтений»: люди скрывают свои действительные взгляды, и в результате ошибаться относительно настроений общества начинают и власти, и сами граждане. Так может возникать картина почти всеобщего согласия и очень высокой поддержки действующего курса. Но достоверная информация о настроениях общества власти все равно нужна. Исследования автократических режимов рассматривают выборы в том числе как один из способов получить такой срез. Не обязательно затем менять политику в соответствии с мнением граждан. Эта информация позволяет понимать, как проводить выбранный курс: где достаточно убеждения и стимулов, где потребуются уступки, а где система сочтет необходимым принуждение. И в этом смысле, особенно на фоне обсуждений возможной новой мобилизации и дальнейшей судьбы военного конфликта, «Яблоко» с его однозначной мирной повесткой могло оказаться способом получить более реальный срез настроений. Не ответ в телефонном опросе, а политический выбор: сколько людей готовы поддержать именно такую позицию. Проблема могла возникнуть тогда, когда этот срез начал показывать совсем не тот масштаб поддержки, который ожидался. И продолжать измерение до настоящего голосования означало бы уже не только получать более точную информацию для власти, но и делать ее видимой для общества. Те, кто вынужден молчать и думать, что таких, как они, немного, могли бы увидеть, сколько их на самом деле. И тогда значение имело бы уже не только число мандатов «Яблока», а само знание: нас много. До точной цифры дело не дошло, но некоторую информацию, похоже, уже получили обе стороны. И теперь для меня главный вопрос: что власть собирается делать с тем, что она узнала о настроениях общества. И не менее интересно, как в дальнейшем повлияет на общественные настроения само знание о том, что людей с такими взглядами, возможно, гораздо больше, чем казалось.

Сложно было пройти мимо новости об уходе Сергея Бочкарева из Генпрокуратуры. В конце июля стало известно, что он уволен из органов прокуратуры. Не состоялся и его переход в Верховный суд, о котором раньше писали СМИ. Это тот самый Сергей Бочкарев, один из главных проводников политики по изъятию крупных активов в доход государства. Он руководил исковой работой по таким делам, как Домодедово, «Макфа», ЮГК, представлял Генпрокуратуру в Конституционном суде и сумел сделать почти невозможное - победить один из фундаментальных институтов гражданского права с многовековой историей - исковую давность. За последние годы такие иски стали производить впечатление почти неостановимой машины. Если попал под ее колеса, сопротивление выглядит скорее формальностью, чем реальным способом что-то изменить. Когда я прочитала эту новость, мне вспомнился Стрельников, персонаж «Доктора Живаго» Бориса Пастернака. В начале романа мы знаем его как Павла Антипова: образованного, способного молодого человека, учителя. Потом Павел Антипов словно исчезает, а вместо него появляется Стрельников, командир бронепоезда. Благодаря огромной энергии, почти фанатической целеустремленности и военным успехам он становится одним из самых грозных людей новой власти. Его имя внушает страх, сопротивление его бронепоезду кажется почти бессмысленным, а сам Стрельников в какой-то момент выглядит человеком, без которого трудно представить происходящее. А потом отношение к нему меняется. Партийное руководство перестает ему доверять, и человек, который еще совсем недавно казался почти незаменимым, вдруг оказывается больше не нужен. Вот эта пастернаковская вещь мне и вспомнилась. «Доктор Живаго» вообще один из моих любимых романов. В нем поразительно много того, что остается узнаваемым далеко за пределами описанной эпохи. И совершенно понятно, почему в свое время он не мог быть опубликован в СССР. Очень рекомендую читать. И начинать, мне кажется, стоит еще в подростковом возрасте, а потом возвращаться. Если есть желание не только знать историю, но и попытаться понять, как все это становится возможным, Пастернак очень хорошо приводит мысли в порядок.

АСПИРАНТУРА НЕ ДОЛЖНА БЫТЬ ЭКЗАМЕНОМ НА ПАМЯТЬ Каждый год, когда начинается поступление в аспирантуру, я возвращаюсь к одному и тому же вопросу. Что в конечном счете мы хотим выяснить с помощью вступительного экзамена? Чтобы успешно его сдать, нужно знать огромное количество совершенно разных вопросов и быть готовым довольно глубоко ответить по каждому из них. Но знания по специальности уже проверялись много раз: на экзаменах в университете, при защите диплома, они отражены в академических результатах. При поступлении в аспирантуру, как мне кажется, важно прежде всего другое: способен ли человек заниматься самостоятельным научным исследованием? И здесь может возникнуть довольно странная ситуация. Человек уже нашел проблему, которую хочет исследовать, глубоко ею занимается, читает иностранную литературу, знает основные исследования и дискуссии по теме, видит вопросы, на которые пока нет убедительного ответа. То есть он приходит в аспирантуру уже не просто учиться дальше, а в каком-то смысле как начинающий ученый. Но на экзамене или собеседовании ему может попасться вопрос из совершенно другой области гражданского права, которой он специально не занимался и которую не исследовал настолько глубоко. Это может поставить в тупик, снизить итоговый балл и даже повлиять на поступление. Но что в таком случае показывает результат экзамена? Способность человека заниматься наукой или то, насколько хорошо он подготовил именно тот раздел, который ему достался? Более ориентированным именно на научную работу мне кажется подход Oxford и Cambridge, где основой отбора становится research proposal без сдачи экзаменов. Поступающий должен сформулировать исследовательский вопрос, показать, что уже написано по теме, объяснить значение будущей работы, ее предполагаемый научный вклад и то, как исследование может быть выполнено. Сам проект показывает, что человек уже серьезно работал с темой: читал, сравнивал подходы, искал нерешенные вопросы и пытался сформулировать собственную гипотезу. Proposal оценивают профессора, работающие в соответствующей области. Еще до поступления они смотрят, существует ли здесь реальная научная проблема, возможен ли самостоятельный вклад и выполнима ли такая работа. Учитываются и рекомендации преподавателей, которые могут оценить способности кандидата к исследовательской деятельности. И это важно, потому что мы знаем немало диссертаций, которые не вносят в науку ничего нового. В лучшем случае они представляют собой компиляцию чужих мыслей, в худшем, пересказ известных положений с предложением в очередной раз «внести изменения в законодательство». При этом их авторы когда-то успешно сдали вступительные экзамены и подтвердили знание широкого круга вопросов. Получается, экзамен они прошли, а главная задача аспирантуры, создать самостоятельное научное исследование, так и не была выполнена. Поэтому мне кажется, что исследовательский проект должен составлять основную часть отбора в аспирантуру. Экзамен - если он вообще нужен, в чем я сомневаюсь - может показывать широту знаний и качество подготовки, но сам по себе он еще не позволяет увидеть главное: есть ли перед нами будущий ученый. Всем, кто сейчас поступает, желаю удачи. А тем, кому не повезло с вопросом или чей результат оказался ниже желаемого, хочется пожелать не воспринимать один экзамен как окончательную оценку своих способностей. Главное, чтобы он не отбил желание думать, исследовать и идти дальше.

Сколько стоит вернуть зарубежные активы банкрота: иностранные ориентиры и российская практика Судебное финансирование за рубежом получило такое распространение, что сегодня обсуждается уже не только его допустимость, но и необходимость специального регулирования. В 2022 году Европейский парламент призвал Еврокомиссию рассмотреть общеевропейские правила. После этого по заказу Еврокомиссии было проведено сравнительное исследование third-party litigation funding, опубликованное в 2025 году. В Англии Legal Services Board, надзорный регулятор юридических услуг Англии и Уэльса, подготовил обзор рынка в 2024 году, а Civil Justice Council в 2025 году предложил ввести формальное регулирование фандеров. Среди причин называются необходимость проверки их финансовой устойчивости, предотвращение конфликтов интересов и контроля над процессом, а также прозрачность источника финансирования. Civil Justice Council отдельно рекомендовал распространить на фандеров требования законодательства о противодействии отмыванию денег и раскрывать суду сведения о фандере и конечном источнике капитала. В банкротстве возникает и дополнительный риск: финансирующая структура может контролироваться должником, его бенефициаром или связанными лицами и использоваться для возвращения контроля над ранее выведенным активом или требованием. Подготовленные исследования не позволяют вывести единую ставку, особенно применительно к финансированию взысканий в банкротстве. В национальных разделах исследования Еврокомиссии по Франции, Германии, Швеции, Нидерландам и Швейцарии называются близкие ориентиры (без ссылок на специфику банкротных дел), преимущественно в пределах 20-35% от результата. В английском обзоре Legal Services Board три опрошенных фандера указали применяемые ими диапазоны 20-40%, 10-50% и 15-35%. То есть значительная часть условий находится примерно в диапазоне 20-35%. В этот диапазон вписывается и ранее проанализированное дело Ахмедова к Ахмедову в котором, по сообщениям прессы, фандеру причиталось до 30% полученного результата. Дело не было банкротным, но касалось масштабного трансграничного взыскания. Показателен испанский раздел исследования. Обычным ориентиром там также названы 20-30%, однако в крупных делах о несостоятельности и некоторых особо сложных международных спорах доля фандера может достигать 60-70%. Регрессивная шкала. На размер ставки также может влиять и размер ожидаемого взыскания. В английском исследовании отмечается, что по мере увеличения суммы требования процент фандера обычно снижается. В качестве примера по Германии приводится ставка 30% с первых 500 000 евро и 20% с суммы превышения. В России модель судебного финансирования также постепенно появляется в крупных банкротных делах. Это объяснимо: у конкурсной массы может не быть средств на поиск активов, иностранных юристов и длительные процессы, хотя стоимость имущества должника за рубежом может быть значительной. Специального регулирования litigation funding в российском праве нет. Закон о банкротстве регулирует расходы на процедуру и оплату услуг привлеченных управляющим лиц, но не устанавливает отдельных требований к источнику капитала, конечным бенефициарам финансирующей структуры, конфликтам интересов между инвестором и кредиторами, степени контроля над взысканием и AML-проверке. В российской практике встречаются вознаграждения в размере 12%, 22,5% и 50%, а также конструкции, сочетающие фиксированную оплату и процент от результата. Но сами по себе эти цифры мало что говорят о стоимости финансирования. Далее посмотрим, что стоит за каждой из этих моделей, какие расходы принимает на себя исполнитель и как между сторонами распределяется риск отсутствия результата. [на фото 17 Belgrave Square, Лондон. Недвижимость Георгия Беджамова, ставшая предметом отдельного спора в Верховном суде Великобритании в рамках его российского банкротства.]

В арбитражных судах, увы, с этим пока тоже все плохо. Ни стороны лично, ни свидетелей суды почти никогда не вызывают, а если вдруг сторона сама пришла, то нормально ее допросить суды крайне редко дают…

Полностью согласна. Только ведь часто сами судьи не способствуют допросу, а наоборот. Когда сторона увиливает от ответа, приходится часто слышать от суда: ‘ну, сторона как смогла так и ответила’. И все. Как будто суд разводит руками перед лицом недобросовестной стороны.

Субботняя архивная находка Разбирала старые файлы и нашла рабочий черновик статьи, которую писала лет десять или двенадцать назад. Статья посвящена экономическому анализу права и юридической методологии. Эта находка немного вернула меня в контекст того времени. Статья писалась во времена моей почти безграничной любви к немецкому праву (пришедшей от А.В. Егорова) и особенно к немецкой теории и методологии права. Methodenlehre der Rechtswissenschaft Карла Ларенца и Europäische Methodenlehre под редакцией Карла Ризенхубера были тогда моими настольными книгами. Даже сам файл называется соответствующе, по-немецки: Aufsatz, die letzte Variante. Не «статья, финал» и не «окончательная версия», а непременно Aufsatz. 🙂 Признаюсь, я не без интереса прочла собственный черновик и с удивлением обнаружила, насколько глубоко была тогда погружена в поиски ответа на вопрос, может ли экономический анализ права быть интегрирован в юридический метод и в какой степени (особенно любопытно было читать свои же комментарии на полях к своей же статье. Это действительно довольно забавно.) Исследование потребовало глубокого погружения сразу в две интеллектуальные традиции. В части, посвященной юридической методологии, я обращалась к истории учения о толковании, включая первые монографические исследования XV века, Interpres Валентина Вильгельма Форстера 1613 года, работы Томазия и Савиньи и дальнейшее формирование представлений о юридическом методе. Не менее обстоятельным было погружение в историю и теоретические основания самого экономического анализа права, в различные представления об эффективности, общественном благосостоянии и о том, что вообще следует считать эффективным. Мне тогда очень помогало общение с С.В. Третьяковым в части методологии и Мартином Гелтером, сейчас профессором Fordham Law School. У Мартина уже вышла его совместная с Кристофелем Грехенигом статья «Трансатлантические различия в правовой мысли: американский экономический анализ права против немецкого доктринализма». Позднее она была переведена на русский язык и опубликована в «Вестнике гражданского права». У Мартина была собрана огромная подборка литературы по этой теме. Он скопировал ее для меня на флешку, чтобы я могла использовать материалы в своей работе. Он также помогал находить статьи из немецких юридических журналов, которых тогда не было в электронном доступе. Но особенно ценной была возможность обсуждать свои мысли с человеком, который уже проделал большой исследовательский путь. Такие разговоры помогают точнее ставить вопросы, замечать связи и чувствовать себя частью живого интеллектуального процесса. Архивная находка еще раз вернула к вообще очень понятной мысли, что право и учение о праве вряд ли могут полноценно развиваться в изоляции. Для этого нужны разговор, спор, обмен текстами и готовность делиться тем, что удалось понять и найти. Возможно, некоторые тексты действительно стоит перечитывать через двенадцать лет и они могут напомнить еще раз о чем-то важном и ценном.

Сила Канта Когда мне начинает казаться, что диссертация пишется бесконечно долго, приятно вспоминать, что свою главную книгу Кант опубликовал в 57 лет. После этого собственные темпы уже не кажутся такой уж катастрофой. 😅 Всем хорошей пятницы!

Зарубежные активы банкрота: сколько стоит их найти и вернуть Я собиралась продолжить историю Akhmedova v Akhmedov и написать одну из следующих частей о том, сколько стоил розыск активов и обращение на них взыскания (asset recovery) в этом деле. Но почти одновременно появился пост коллег о деле Ананьевых, где в рамках банкротства также предпринимаются попытки розыска и обращения взыскания на зарубежные активы. Вопрос оказался очень к месту. Зарубежный recovery становится все более актуальным и для российской банкротной практики. Именно в банкротстве чаще всего возникает ситуация, когда активы должника нужно искать через иностранные компании, банки, трасты, номинальных владельцев и локальные судебные процедуры. Для сравнения интересно посмотреть, как это выглядело в деле Akhmedova v Akhmedov, а затем посмотреть, как складывается ситуация в российской банкротной практике. Стоимость розыска активов в Akhmedova v Akhmedov После решения английского суда на £453,576,152 Фархад Ахмедов отказался добровольно его исполнять. Размер присужденной суммы подтверждается английским судебным актом по Akhmedova v Akhmedov. В английских публикациях эта история описана как хорошо продуманная кампания по выводу имущества из-под взыскания. Речь шла не только о смене формального владельца актива. В материалах дела обсуждалось, что заранее выбирались юрисдикции, где исполнение английского решения было бы затруднено или невозможно, а также конструкции, которые могли осложнить обращение взыскания. Как только взыскателю удавалось приблизиться к одному активу или одной структуре, актив мог переводиться дальше. В деле фигурировали кипрские и панамские компании, бермудские трасты, лихтенштейнские establishments и trusts, французская, люксембургская и российская компании, эмиратские, лихтенштейнские и швейцарские банки, недвижимость в Великобритании, Франции и России, предметы искусства и суперъяхта Luna стоимостью $260 млн. Именно поэтому это дело часто приводят как пример почти полного набора инструментов, которые состоятельный должник может использовать для сопротивления исполнению судебного решения. Отдельно шла линия по яхте. Отдельно - по банковским активам. Отдельно - по предметам искусства. Отдельно - по активам, переданным сыну. Отдельно - по корпоративным и трастовым структурам. Отдельно - по обеспечительным мерам и процессам в других юрисдикциях. В Лихтенштейне значение имели и материалы уголовной процедуры, которые помогали восстановить движение денежных средств. Работа была большой, длительной и дорогостоящей. У Татьяны Ахмедовой не было достаточных средств, чтобы самостоятельно финансировать все эти процедуры. Поэтому для финансирования enforcement-проекта была привлечена Burford Capital. Burford Capital - это litigation funder, то есть компания, которая финансирует судебный или исполнительный проект как инвестицию: оплачивает расходы заранее, принимает риск того, что результат не будет достигнут, и получает возврат только при успешном взыскании или урегулировании. По делу Akhmedova стороны в итоге заключили мировое соглашение. По открытым публикациям, Фархад Ахмедов должен был выплатить около $200 млн, еще почти $100 млн Татьяна Ахмедова ранее получила от сына. Burford получил $103 млн как return on investment. При этом в публикациях указывалось, что прибыль Burford составила около $70 млн. Соответственно, вложения Burford в enforcement можно оценить примерно в $33 млн. В итоге, если смотреть на общий полученный взыскателем результат, около $300 млн, процентная доля Burford составила примерно треть: $103 млн, т.е. порядка 30% от поступившей суммы. Но для понимания модели важнее другое. Это был не гонорар за юридическую работу. Burford полностью финансировал дорогостоящий многоюрисдикционный проект и принимал риск того, что взыскание может не дать результата. Поэтому его вознаграждение в 30% было платой за капитал, время и риск. В следующем посте разберу, как в российской банкротной практике оценивается работа по поиску и возврату зарубежных активов.

Еще один вопрос связан с одной из важных предпосылок рассуждения суда. Логика решения выглядит так, будто после февраля 2022 года прежние сдерживания исчезли, ситуация стала развиваться как длительное противостояние, а Nord Stream из будущего рычага влияния превратился в утраченную или почти утраченную возможность. Эта предпосылка понятна, но она не бесспорна. Если исходить из того, что в первые месяцы военные действия еще не обязательно воспринимались как заранее рассчитанный затяжной конфликт на истощение, то Nord Stream мог оставаться не утраченным, а отложенным средством будущего влияния, торга или восстановления экономического взаимодействия. Тогда версия о сознательном уничтожении этого актива требует более серьезного объяснения, чем логика “нам уже нечего терять”. 2. Отдельный вопрос, где проходит граница между общим контекстом, совпадением во времени и юридически достаточной причинной связью. Когда событие происходит на фоне военных действий, первый вывод может казаться понятным: значит, оно связано с ними. Но даже широкая формула страхового исключения не означает, что любое событие, произошедшее во время "war", автоматически произошло вследствие "war". В этом деле важно, что суд не требует показать proximate cause или efficient cause. То есть "war" не должна быть ближайшей, непосредственной или единственной причиной подрыва. Формула исключения шире: ущерб должен быть прямо или косвенно обусловлен "war" или вследствие нее. Но шире, чем proximate cause, не значит вообще без причинной связи. Одного совпадения во времени или общего политического фона все равно недостаточно. Нужно показать, что "war" не просто сопровождала событие, а объясняла действия или мотивы возможного исполнителя хотя бы в том широком смысле, который достаточен для применения этого страхового исключения. Надо признать, что суд этот вопрос видит, хотя формулирует его скорее через категорию отдаленности причинной связи. Он прямо обсуждает предел причинности и признает, что в какой-то момент событие перестает быть причиной убытка и становится лишь частью истории. Но дальше суд делает решающий шаг: он считает, что в данном деле этот предел не перейден, потому что "war" не просто создала общий фон, а могла допустить или даже поощрить такие действия и была существенной причиной действий любого из возможных исполнителей. Именно здесь проявляется решающее значение правового анализа. Подрыв мог быть связан не только с военными действиями как таковыми, но и с более широким изменением геополитической ситуации, перераспределением влияния в Европе, борьбой вокруг будущих энергетических отношений и попыткой закрыть или изменить будущую конфигурацию отношений России и Германии. Вопрос в том, где провести границу: какие факторы являются просто общим геополитическим контекстом или совпадением во времени, а какие превращаются в юридически достаточную причинную связь именно с “war” в смысле страхового исключения. 3. Наконец, это решение интересно тем, какую роль суду приходится на себя брать. Суд фактически вынужден делать то, что выходит далеко за пределы обычного применения права к фактам: реконструировать геополитический контекст и решать, как этот контекст влияет на применение конкретного страхового исключения. При этом из решения видно, что эксперты помогают описать геополитический контекст, но конечный вывод о том, достаточно ли этого для применения страхового исключения, остается правовым и фактическим выводом суда. Политика здесь не просто фон, не внешнее обстоятельство и не общий контекст. Она становится частью фактического и правового анализа, потому что через нее суд устанавливает связанность события с исключенным страховым риском. Предполагаю, что юристы все чаще и чаще будут сталкиваться с такими ситуациями, когда геополитика перестает быть внешним фактором вокруг спора и становится тем, что суд должен анализировать для применения вполне конкретных правовых механизмов. Поэтому важно понимать, как это работает. Подробнее по анализу решения в части причины думаю написать после внимательного прочтения всех 97 страниц.

Опубликовано решение по делу “Северного потока” 6 июля 2026 года Commercial Court в Лондоне вынес решение по делу Nord Stream AG v Lloyd’s Insurance Company S.A. & Anor [2026] EWHC 1685 (Comm). Спор связан с подрывом “Северного потока”. Для тех, кто не следил за этой историей, Nord Stream - это газопроводная инфраструктура, которая идет из России через Балтийское море в Германию. Первая линия Nord Stream 1 была введена в эксплуатацию в 2011 году, вторая - в 2012 году. Через этот маршрут осуществлялись поставки российского газа в Европу. 26 сентября 2022 года обе линии Nord Stream 1 были повреждены взрывами и стали неработоспособны. Nord Stream AG, оператор трубопроводов, 51% которого принадлежит структуре Газпрома, обратился к страховщикам за выплатой страхового возмещения. Страховщики возражали: ущерб не покрывается страховкой, поскольку подпадает под страховое исключение. Если совсем просто, полис исключал ущерб, который был прямо или косвенно обусловлен “war”, произошел вследствие “war” или был связан с ней. Решение объемное, 97 страниц. Пока хочу поделиться только первым впечатлением. Подход суда, если очень кратко, такой: суд не устанавливает, кто именно совершил подрыв. Вместо этого он рассматривает несколько возможных сценариев: Россия, Украина, украинский sub-state actor и США. Под sub-state actor здесь понимается лицо, группа, организация или сеть, которые не являются самим государством и не действуют как его официальный орган, хотя могут быть связаны с ним национально, политически или фактически. И дальше суд спрашивает: если это сделал любой из этих возможных участников, была ли “war”существенной причиной действий такого исполнителя в смысле страхового исключения. В итоге суд приходит к выводу, что даже при неизвестном исполнителе подрыв был достаточно связан с “war” чтобы сработало страховое исключение. 1. Суд реконструирует возможные мотивы не для того, чтобы установить исполнителя, а для того, чтобы проверить связь с "военным" исключением. Если подрыв совершила Украина или украинский sub-state actor, связь с "war” объясняется через удар по российскому стратегическому активу в условиях войны, а также через возможную цель повлиять на российские доходы и способность продолжать военные действия. Если подрыв совершили США, суд рассматривает это через геополитическую логику: ослабление российского влияния, устранение российского энергетического рычага давления, сохранение единства западного альянса и давление на Россию в связи с военными действиями. Если подрыв совершила Россия, суд рассматривает другую возможную логику: давление на Германию и Европу, наказание за изменение их позиции после февраля 2022 года, попытка вызвать ценовой шок на энергетическом рынке и показать серьезность намерений. В этой части отдельно обращает на себя внимание то, как в решении описывается возможная мотивация российской стороны. Через показания эксперта ответчиков Dr Dominick Donald в деле появляется слово “uravnilovka”. Суд приводит его не как установленную аналитическую категорию, а как часть экспертного объяснения возможной логики: если сторона (Россия) больше не может получать выгоду от актива, она может уничтожить его, чтобы не дать выгоду другим. Было бы смелым предположить, что эксперт был вдохновлен Островским и финальной сценой “Бесприданницы”, где звучит знаменитое: “Так не доставайся же ты никому”. Но предложенная логика “uravnilovka” действительно выглядит почти как ее юридико-геополитическая версия. Все же, когда объяснение мотива государства хотя бы частично строится через такую культурно окрашенную категорию, появляется риск соскальзывания от анализа конкретных обстоятельств к более общим представлениям о политической культуре или национальной логике поведения.

Tracing активов: дело Akhmedova v Akhmedov В продолжение серии постов о гражданских мошенничествах я хотела бы остановиться на неотъемлемой части, которая почти всегда сопровождает такие процессы, - розыске активов. В международной практике эта работа называется asset tracing. В российской практике термин “трейсинг” также уже стал привычным. Речь идет о поиске активов, которые бенефициары скрывают либо оформляют на третьих лиц с целью избежать обращения на них взыскания. Главный практический вопрос здесь почти всегда один: откуда вообще узнать, где искать? Если актив уже оформлен не на самого должника, а на компанию, траст, номинального владельца или находится в иностранном банке, взыскатель обычно не имеет прямого доступа к этой информации. Он не знает, с какого счета начинать, в какую юрисдикцию идти, против какой компании просить freezing order и какие документы требовать. Поэтому в делах о tracing ключевым становится источник первоначальной информации. Такая информация появляется не только в результате работы частных расследователей. Дело Tatiana Akhmedova v Farkhad Teimur Ogly Akhmedov and others [2021] EWHC 545 (Fam) показательно именно тем, что опубликованные решения позволяют увидеть, откуда в процессе появлялась информация о скрытых активах. Это одно из решений в большом споре между Фархадом Ахмедовым и его бывшей женой Татьяной Ахмедовой. Дело известно как один из самых дорогих бракоразводных споров в английской практике: в декабре 2016 года суд присудил Татьяне Ахмедовой £453,576,152. Однако получение решения суда не привело к добровольному исполнению. Напротив, как следует из судебного акта, сам ответчик, а также их общий сын Темур предпринимали активные действия, направленные на то, чтобы избежать исполнения решения и вывести имущество из-под возможного взыскания. Суд указал, что Татьяна Ахмедова стала жертвой “series of schemes designed to put every penny of the Husband’s wealth beyond her reach” (серии схем, направленных на то, чтобы вывести все имущество за пределы досягаемости жены). Темур был назван судом “his father’s lieutenant” (лейтенантом” своего отца). Действия ответчиков не сводились к одному переводу имущества на третье лицо. Из судебного акта видно, что заранее обсуждались юрисдикции, в которых исполнение английского решения было бы затруднено или практически невозможно. Рассматривались Катар, Дубай, позднее Лихтенштейн. Обсуждались также залоги и иные обременения имущества, которые могли бы препятствовать обращению взыскания. Когда взыскатель начинал получать информацию об одной структуре, активы переводились дальше. Иными словами, противодействие исполнению строилось не только через смену формального владельца активов, но и через выбор юрисдикций и правовых конструкций, затрудняющих последующее взыскание. Дело Ахмедовых хорошо показывает широкий набор инструментов, которые и российские бенефициары используют для сокрытия активов: иностранные компании, трасты, номинальных владельцев, смену юрисдикций и последовательный перевод имущества из одной структуры в другую. Но оно также показывает и другое: как бы тщательно активы ни выводились из-под взыскания, информация о них все равно может стать доступна. В следующем посте о том, откуда в этом деле появилась информация об активах. Небольшой спойлер: бывший юрист может сам оказаться в witness box (на месте свидетеля), если его роль выходила за пределы правового совета, а уволенный сотрудник может уйти не только с обидой, но и с копией документов.

У меня не хватит слов описать скорбь…Сергей Васильевич пригласил меня когда-то в МГУ писать диссертацию по деликтам, что-то рассмотрел во мне особенное. Глобальное чувство несправедливости 💔 https://www.law.msu.ru/news/ushel_iz_zhizni_sergey_vasilevich_tretyakov_2026-06-24_11_22-11353?ysclid=mqruspjj5246625081

Quinn Emanuel, Clifford Chance и документ, который знал будущее *Filatona Trading Limited and Oleg Vladimirovich Deripaska v Quinn Emanuel Urquhart & Sullivan UK LLP* [2024] EWHC 2573 (Comm) Лондон. Олег Дерипаска и Владимир Чернухин много лет спорят вокруг совместного предприятия, связанного с “Трехгорной мануфактурой”, бывшей текстильной фабрикой в Москве. Арбитраж уже обязал сторону Дерипаски выкупить долю стороны Чернухина примерно за 95 млн долларов. Но спустя несколько лет появляется новый документ: Glavstroy Report, отчет на русском языке, который, как утверждала сторона Чернухина, был скрыт от арбитров. Если бы этот отчет был раскрыт, говорила сторона Чернухина, сумма могла бы быть не 95 млн, а около 395 млн долларов. На бумаге это выглядело как мощный новый поворот в споре. Особую остроту истории придает то, что в ней появляются Quinn Emanuel и Clifford Chance, две юридические фирмы из самого верхнего уровня международной литигации. По материалам дела, Quinn Emanuel получила русскоязычный Glavstroy Report от неназванной компании, занимавшейся бизнес-разведкой (business intelligence consultancy). Отчет был передан в оригинале, на русском языке и в бумажном виде. Quinn Emanuel заказала перевод в лондонском бюро, получила английскую версию и около десяти недель проводила собственные проверки. Далее отчет был передан Clifford Chance, официальным процессуальным представителям стороны Чернухина. Clifford Chance дополнительно анализировала его вместе с командой финансово-криминалистического анализа (forensic accountancy team) и делала запросы третьим лицам. Сторона Чернухина подчеркивала, что понимает серьезность обвинений и поэтому проводит широкую проверку (extensive enquiries) перед обращением в суд. Затем отчет был принесен в английский суд с целью пересмотра результатов арбитража из-за якобы скрытого документа. Но у отчета была одна "небольшая" проблема. Он был датирован 2016 годом, а внутри ссылался на официальный документ от 2018 года. То есть отчет из 2016 года знал то, что должно было появиться только через два года. Дальше стали проявляться и другие несостыковки. Логотип Glavstroy, использованный в отчете еще не применялся в мае 2016 года и появился только более чем через год после предполагаемой даты отчета. Имя предполагаемого автора было написано с ошибкой. KPMG и другие организации, на участие которых ссылался отчет, не подтвердили, что имели к нему отношение. Ни у Glavstroy, ни у адресата отчета не нашлось следов такого документа. При допросе партнера Clifford Chance выяснилось, что источник отчета не проверяли; ссылку из документа 2016 года на документ 2018 года не заметили ни Clifford Chance, ни Quinn Emanuel; логотип Glavstroy на дату отчета не проверили; доказательств подлинности отчета представить не смогли. Как итог, заявление стороны Чернухина было прекращено, против нее был согласован приказ о возмещении расходов на повышенной основе (indemnity costs). А затем история получила еще одно продолжение. Сторона Дерипаски пошла в суд уже против Quinn Emanuel и потребовала раскрыть, от какого консультанта по бизнес-разведке был получен отчет. Это называется приказ о раскрытии информации по модели Norwich Pharmacal (Norwich Pharmacal order): когда лицо само может не быть нарушителем, но оказалось вовлечено в чужое нарушение и поэтому должно помочь установить источник. Суд удовлетворил это заявление. Суд не делал вывод, что Quinn Emanuel сознательно участвовала в подделке. Вывод был аккуратнее: фирма непреднамеренно способствовала предполагаемому нарушению (unwittingly facilitated alleged wrongdoing). Но именно ее участие в получении, проверке и передаче отчета, по выводу суда, придало документу видимость достоверности (imprimatur of authenticity). Суд отдельно указал: Quinn Emanuel не была простым наблюдателем, она была активно вовлечена в проверку и использование документа в процессе. Это дело наглядно показывает как, казалось бы, технические промахи в проверке нюансов документа оборачивают доказательство против стороны, которая на него опирается, с последствиями.

Fraud litigation: искусство увидеть несостыковку У fraud litigation есть внешне эффектная сторона: большие суммы, громкие обвинения, срочные заявления, сильные юридические команды. Но значительная часть настоящей антифрод-работы состоит в другом: восстановить фактическую историю спора, сопоставить документы, переписку, показания, платежи и публичные источники, увидеть разрывы в хронологии и несостыковки в версии. Такую работу часто считают технической и неинтересной. Однако в действительности, помимо правовых знаний, которые помогают определить, что нужно доказать или опровергнуть, она требует совсем другого уровня концентрации: сильного аналитического мышления, внимания к деталям, умения удерживать в голове большой массив фактов и быстро сопоставлять их между собой. В этом смысле способность увидеть несостыковку - это не просто “проверка по списку”. Это профессиональное чутье, которое складывается из опыта, дисциплины и умения собрать цельную картину из множества мелких деталей. В большом коммерческом споре это часть процессуальной стратегии: от такой работы зависит, будет ли доказательство работать на позицию стороны или превратится в проблему для нее самой. Хороший пример - английское дело Filatona Trading Limited and Oleg Vladimirovich Deripaska v Quinn Emanuel Urquhart & Sullivan UK LLP [2024] EWHC 2573 (Comm). В следующем посте разберу это дело и как документ, принесенный в суд как потенциально ключевое доказательство, сам стал проблемой.

Итог этого масштабного дела сводится к очень прагматичному выводу: в английском процессе профессиональная процессуальная дисциплина - это не вопрос абстрактной этики, а необходимый инструмент защиты активов. Действительно, довольно сложно представить, что огромная и опытная команда юристов на стороне истцов могла просто не заметить ключевые документы. Поэтому понятна весьма жесткая оценка суда поведения стороны истца как непростительной небрежности. Сегодня сложно сказать, был бы финал другим, если бы стратегия изначально строилась иначе, но факт остается фактом. В то же время, безотносительно к настоящему делу, и прекрасно понимая специфику работы с подобными крупными и сложными клиентами, я допускаю, как тяжело бывает консультантам противостоять их давлению или авторитарному видению кейса (чего возможно и не было в данном деле). Итогом компромисса может стать неприятный результат. А попытка обойти острые углы в расчете на тактическую хитрость может обойтись в миллионы фунтов стерлингов судебных расходов (в данном деле еще на предварительной стадии в пользу оппонентом были присуждены расходы на сумму более 7 млн фунтов стерлингов).

Часть 5. Fair presentation: почему английский суд не приемлет процессуальные умолчания Завершая разбор этого дела, я хочу поделиться личным профессиональным впечатлением от прочтения аргументов сторон и самих судебных актов. При анализе позиции истцов у меня сложилось неотступное ощущение, как будто на ее логику и тактику влияли юристы с отечественным опытом ведения дел (я не знаю, так ли это на самом деле, но только возникшее восприятие и, в действительности, оно может быть неверным). Для меня в этой позиции слишком уж бросается в глаза знакомая отечественная процессуальная манера «умолчания», которая зачастую воспринимается чуть ли не как виртуозная работа адвоката: вовремя замолчать неудобный документ, до последнего утверждать, что договора не существовало, при этом держа его в кармане, или просто подождать, заметит ли оппонент, а некоторые и вовсе активно отстаивают право недоговаривать суду. Повторюсь, это может быть только ошибка моего восприятия. 1. Стандарт fair presentation: обязанность перед судом, а не перед оппонентом При обращении к судье ex parte, то есть без вызова второй стороны, например за разрешением на вручение иска за пределами юрисдикции, заявитель обременен строгим стандартом fair presentation. Это значит, что сторона обязана честно представить суду не только свои аргументы, но и все существенные факты, которые могут говорить против ее версии. В данном деле истцы подробно описали контекст уголовного преследования в России, но не раскрыли обстоятельства последующих корпоративных одобрений, резолюций и закрытия сделки, closing, на Кипре. Именно там возникали неудобные для их версии вопросы: о роли личного юриста Магомеда Магомедова, инструкциях директору и корпоративных решениях, через которые сделка была доведена до конца. Что в итоге и привело к выводу суда об отсутствии влияния угрозы Транснефти на утрату актива. Позиция истцов сводилась к тому, что при первоначальном обращении в суд они не знали об обстоятельствах закрытия сделки в достаточной мере и потому не могли раскрыть их иначе. Но проблема была именно в этом: если эти обстоятельства имели прямое значение для версии о принудительной утрате актива, их нужно было расследовать и представить суду с самого начала. Inexcusable negligence: цена процессуальной небрежности Формулировка судьи High Court была подчеркнуто сдержанной, но от этого не менее хлесткой. Суд не стал делать вывод, что недостатки подачи (письменной позиции по существу дела), то есть нераскрытие обстоятельств последующего одобрения и закрытия сделки, были deliberate, то есть умышленными. Однако он указал, что они были undoubtedly negligent, а сама небрежность была inexcusable, то есть непростительной. Court of Appeal, уже рассматривая попытку истцов вернуться к вопросу о разрешении на апелляцию через исключительный механизм CPR 52.30, также высказался жестко. Суд указал, что это был serious failure of presentation. 2. «Транснефть сама не заявляла, поэтому мы и не говорили» Позднее, уже при попытке вернуться к вопросу о разрешении на апелляцию через исключительный механизм CPR 52.30, истцы дополнительно ссылались на такой аргумент, который еще больше усиливает ощущение вкрапления отечественной судебной культуры в чуждую ей материю английского судопроизводства. А именно, что Транснефть сама раньше не строила свою позицию вокруг этих обстоятельств. Ответ Court of Appeal был предельно жесткий: duty of fair presentation owed to the court. Эта обязанность существует перед судом, а не перед оппонентом. В английском процессе недопустим подход «мы не раскрыли, потому что нас не спросили» или «это не было центральным аргументом другой стороны». На стадии ex parte оппонента в зале суда просто нет. Именно поэтому заявитель принимает на себя обязанность объективно показать судье полную и неискаженную картину с самого начала. Здесь, конечно, довольно озадачивающий выглядит аргумент стороны истца, поскольку правила о fair presentation не могут быть не известны самим английским юристам и что у юристов первая обязанность именно перед судом. Выводы

Часть 4. Почему цепочка не сложилась: личный юрист как ключевое звено В предыдущем посте я писала, почему суд счел версию о возможной угрозе со стороны Транснефти неспекулятивной. Однако дальнейший ход дела во многом определила точно выверенная по фактам позиция представителя Транснефти барристера Грэма Дэннинга KC. Именно он показал сомнительность аргумента истцов о том, что утрата актива стала прямым следствием угрозы, переданной братьям Магомедовым в заключении. Истцы фактически исходили из того, что решающее значение имело подписание договора за 750 млн долларов, совершенное, как утверждалось, под давлением со стороны Транснефти. Грэм Дэннинг KC обратил внимание суда на другое: по условиям сделки переход актива должен был произойти не в момент подписания, а при закрытии (closing). А это требовало последующих корпоративных одобрений, которые в итоге и были получены. Так, решение об одобрении сделки со стороны акционера продавца (компании Shevronne) было подписано директором Муслимом Гаджиевым. При этом подписал он его по прямой инструкции Галины Медведевой - личного юриста Магомеда Магомедова. В своих показаниях Гаджиев прямо объяснил: он исходил из того, что сделка одобрена самим Магомедом Магомедовым, поскольку инструкция исходила от его личного юриста. Примечательно и то, что назначение самого Гаджиева директором произошло незадолго до закрытия сделки, а принять этот пост его попросила супруга Магомеда Магомедова. Кроме того, на Кипре при закрытии сделки лично присутствовала как сама Галина Медведева, так и лица, связанные с корпоративными структурами, через которые братья Магомедовы держали свои доли в порту. Эти обстоятельства поставили перед истцами тяжелый вопрос для их линии аргументов. Если Магомедовы утверждали, что не давали согласия на сделку, как объяснить активную роль личного юриста в последующем корпоративном одобрении? Почему именно она инструктировала директора подписать резолюции (resolutions)? Ситуация усложнялась тем, что Галина Медведева не была названа участником сговора со стороны Транснефти. Истцы пытались объяснить ее действия тем, что на нее саму оказывалось давление. Утверждение о давлении на Медведеву строилось на multiple hearsay, то есть на многоуровневом пересказе слухов. В показаниях свидетеля по делу говорилось, что Магомед Магомедов сообщил Зиявудину Магомедову, что, по его мнению, на Медведеву давили представители Транснефти (включая, как он понимал, Гришанина), чтобы она поддержала сделку и помогла провести ее за 750 млн долларов. Однако суду не предоставили никаких объяснений, откуда сам Магомед Магомедов это узнал. Не было указано, являлась ли первоисточником этой версии сама Медведева (или это только его предположения), и в чем именно выражалось это давление. Что не менее важно, суд отдельно отметил, что истцы не показали попыток получить объяснения или свидетельские показания от самой Медведевой, хотя в отношении других участников процесса такие попытки делались. В итоге суд не нашел достаточной фактической основы даже для предварительного вывода о том, что изначальная угроза Транснефти логически объясняет последующие корпоративные одобрения, инструкции личного юриста, действия директоров и финальное закрытие сделки. Именно в этом звене причинно-следственная связь (causation) в версии истцов оказалась разорвана. В следующей, заключительной части будет разобран последний вопрос: могло ли все пойти иначе и почему неполное раскрытие материалов (full and frank disclosure) перед английским судом может оказаться разрушающим даже для изначально сильной фактической версии.