Семейный психолог l Михаил Валуйский

Ниндзя-асасин в засаде

8 августа 2026 от РХ года весь мир отмечал международный день кошек. Ну как весь мир. Ксеркс. И отметить он его решил настоящим мужским загулом с блекджеком и кисками (зачеркнуто). Или кавказский воздух горной свободы так на него подействовал - не знаю. Но он сбежал. Прыгнул на дверную ручку, открыл дверь и фьюить - исчез. Как ниндзя. Мы искали его три дня. И это были три дня эмоциональных качелей от надежд к отчаянью. Но (и тут мое почтение городу нальчику) в типографии узнав что у нас пропал кот нам бесплатно распечатали листовки, сказав: "ну это же член семьи". Мы их расклеиили по округе, обошли все кафе и магазины, перезнакомились со всеми старушками, мусорщиками, уборщицами и строителями. Подрядили на поиски дворовых пацанов. Ни-че-го. На следующее утро - сели смотреть в подвале записи с камер наблюдения. Ни-че-го. Ксеркс испарился и не выходил из подъезда. Мы поставили на выходе на крышу корм и воду и с радостью увидели, что корм кто-то подъел. Но просидев день в засаде у него выяснили, что это корм ест подъездный кот Василий. Который вовсе не Василий, а очень даже Василиса, которая кормит котят. Я взял в аренду тепловизор и мы с Таней ночью бродили по крыше, пытаясь просканировать пространство под листами профнастила. Должно быть это было исключительное зрелище - двое ходят и что-то ищут на высоте 12 этажа, под звездами на фоне пиков Большого кавказского хребта. Ни-че-го. На третий день нам по объявлению позвонил сосед этажом ниже. В его квартире ремонт и он там не каждый день. Но придя сегодня он обнаружил там везде кошачьи следы, полурастерзанного голубя и пропажу шоколадных конфет. Мы обыскали все квартиру: кота нет! Он исчез из закрытой квартиры! Ниндзя! Однако проследив отпечатки лап мы пришли к дыре в стене, в которую уходили трубы. "Хм" многозначительно сказали мы. И пошли к управдому просить ключи от соседней квартиры, в которой уже три гола никто не живет. В ней посреди ковра лежала мертвая ласточка уже порядком подсохшая. В туалете действительно была дыра в стене между квартирами. И там наш ниндзя-убийца и сидел. Затаившийся тигр, блджад. Он сбежал от нас забежал в квартиру этажом ниже, где бвл ремонт, нашел дыру в стене в соседнюю где никто не жил и трое суток охотится там на голубей, ласточек и шоколадные конфеты. Нинздя - асасин. Был принят, вымыт, накормлен, теперь лечит у Тани под боком острое стрессовое расстройство и выгорание. И ни о чем не жалеет, скотина. (На фото Ксерск и Василий, который Василиса)

Проблема ответа только одна: война кончилась. Броня не снимается и на пляже. Диссоциации накрывают и после сорока. Наркоз требует дозу и в хороший день. Невидимка не видна и собственному мужу и детям. Ответ верен - но вопрос-то уже другой. А человек всё отвечает на тот, старый. Собственно, психотерапия - это во многом и есть работа по обновлению ответа. Не по осуждению старого - старому надо поклониться, он спас. А по медленному, выяснению: а на какой вопрос ты отвечаешь сейчас? Тот мир кончился. В этом - можно иначе. Остался последний вопрос, самый тяжёлый. Я сказал: важнее всего - был ли свидетель и что случилось после слов. Но и свидетель, и ответ на слова в жизни ребёнка - это почти всегда один и тот же человек. Мама. Где была мама, когда всё это происходило? Что она видела? Что она знала? Почему не защитила? Или почему сама делала немыслимое. Какие типы матерей бывают по классификации Ракель Лев-Визель, и что такое дезорганизованная и травматическая привязанность. Об этом - третий текст. Он будет самым тяжёлым из трёх. Наберитесь сил. Я наберусь тоже.

Это второй текст цикла. В первом ("Ну все же так жили - и ничего, нормальными ") я рассказал про четырёх своих пациентов: блистательного нарцисса в часах ценой с автомобиль, женщину в длинных рукавах посреди июля, мужчину, чья печень пишет завещание, и женщину-невидимку, которую я три сессии не мог запомнить в лицо. Четыре разных взрослых - одно детство. Детство, в котором тело ребёнка обслуживало потребности взрослых, а на любое "мне плохо" отвечали "не выдумывай, мы нормальная семья". И я обещал ответить на вопрос: почему? Почему из одного и того же "нормального детства" вырастают настолько разные люди? Атвичаю. Мы привыкли думать о психотравме как о штампе. Как о печати, которую шлёпают на ребёнка: одинаковое событие - одинаковый отпечаток. Логично же? Логично. И неверно в корне. Даже если речь идет об обычной травме, переломе доктевой кости например, она может срастись очень по-разному. Это вам любой хирург подтвердит. Травма - не штамп. Травма - это вопрос. Невыносимый, неразрешимый вопрос, который жизнь задаёт ребёнку: как жить в мире, где такое возможно? Как жить, если твоё тело тебе не принадлежит? Если твои эмоции тебе не принадлежат? Твоё пространство (вот сейчас смешно, какое нахрен пространство?) отсутствует как феномен. Если те, кто должен защищать, - и есть источник опасности? Если сказать нельзя, а молчать невозможно? Взрослый с таким вопросом пошёл бы к психотерапевту, к другу, к бутылке в конце концов. У ребёнка нет ни того, ни другого, ни третьего. Но психика его не может оставить вопрос без ответа - с открытым вопросом такой мощности жить нельзя, он сжигает. И психика отвечает. Сама. Из подручных средств. Теми тремя копейками ресурсов, которые есть у неё в этом возрасте, с этим темпераментом, в этой конкретной квартире. И вот что важно: симптом взрослого - это не отпечаток травмы. Это застывший, окаменевший детский ответ на неё. Как осколок кости воремя не удалённый хирургом обрастает капсулой из соединительной ткани и болит, болит, болит. Решение, которое когда-то - тогда, в той квартире - было гениальным. Оно спасло. Оно сработало. Ребёнок выжил именно благодаря ему. Просто потом ребёнок вырос, квартира осталась в прошлом - а ответ остался в психике. И то, что спасало в восемь лет, в тридцать восемь разрушает жизнь. Теперь смотрите, как отвечали те четверо. Мой понедельничный пациент - тот, что в часах, - ответил так: "Я стану настолько великолепным, что этого больше никогда не случится". Логика безупречная: со мной сделали это, потому что я был маленьким, слабым, никем. Вещью. Значит - я стану всем. Большим, блестящим, недосягаемым. На вершину не заберутся. И он строил. Всю жизнь, этаж за этажом: медали, красный диплом, карьера, часы, презрение. Презрение - это вообще стройматериал номер один: пока я смотрю сверху вниз, никто не посмотрит сверху вниз на меня. Особенно есои я был в тени блистательной непогрешимой матери, которую нельзя огорчать. Или не менее непогрешимого бога-отца. Только вот что надо понимать про эту башню. Это не любовь к себе. Это бронежилет, надетый на дыру. Под бронёй - стыд. Не тот бытовой стыдок, когда забыл имя собеседника. Стыд смертельной концентрации, токсический, тот самый, из детской: я - грязный, я - вещь, со мной можно было это делать. И вся грандиозность, весь блеск, все часы - это круглосуточная работа по недопущению одной-единственной секунды: секунды, когда кто-нибудь заглянет под броню. Он не самовлюблённый. Он приговорённый к великолепию. Пожизненно. Спросите его, может ли он расслабиться и побыть обычным - посмотрите, как побелеют костяшки, а потом через полсекунды напрягутся желваки. Вторничная пациентка - длинные рукава в июле - ответила иначе: "Я верну себе управление". Про этот ответ я подробно писал в "Штрих-коде на предплечье", повторю коротко. Тело, которое было местом преступления, тело-предатель, тело, к которому все имели доступ без спроса, - снова становится моим. Хотя бы через то, что боль ему теперь причиняю я сама. Я решаю - когда, где, сколько. Это чудовищная - но суверенность. Первая в жизни. Средовой пациент - печень с завещанием - ответил третьим способом: "Это невозможно чувствовать. Значит, я не буду чувствовать". И это не слабость и не распущенность, как принято считать. Это анестезиология. Травматический аффект - стыд, ужас, отвращение к собственному телу - невыносим не фигурально, а буквально, физиологически. Он не проходит со временем, он воет внутри на одной ноте, десятилетиями. А алкоголь - самый доступный анестетик на рынке, отпускается без рецепта в каждом магазине. Человек не "спивается". Человек глушит душевную боль единственным способом, который нашёл в свои 12-15 лет. Просто у этого анестетика проценты как у микрозайма "деньги до зарплаты" и коллекторы такие же - и однажды печень садится писать завещание. А четверговая пациентка - невидимка - ответила тише всех: "Меня нашли, потому что я была видна. Больше не найдут". Если нарцисс на уничтожение своей ценности отвечает контратакой, то она ответила капитуляцией и маскировкой. Стать маленькой. Серой. Беззвучной. Не хотеть, не блестеть, не занимать места, не отбрасывать тени. Хищник замечает движение - значит, не двигайся. Это тоже фортификация, только другого типа: не стены и башни, а окоп и ветки сверху. И работает, я свидетель: три сессии я не мог запомнить её лицо. Тридцать лет тренировок. Четыре ответа. Броня. Нож. Наркоз. Шапка-невидимка. Почему один ребёнок выбирает броню, а другой - наркоз? Слово "выбирает" тут вообще не годится - никто ничего не выбирал. Ответ складывается из того, что было в наличии. Из возраста: травма в три года, до слов, хранится прямо в теле и отвечает телом; травма в тринадцать вплетается в идентичность. Из темперамента, врождённой комбинации процессов торможения и возбуждения в коре: стеничный, боевой ребёнок скорее пойдёт в контратаку, чувствительный интроверт - в окоп. Из того, кто это был: чужие снаружи - или свои, внутри дома, когда бежать некуда, потому что бежать надо оттуда, где живёшь. И из двух вещей, которые важнее всего остального вместе взятого. Первая: был ли свидетель. Хоть кто-нибудь. Бабушка, которая видела и обнимала молча. Учительница, которая догадывалась и просто была рядом или сообщилаив опеку. Соседка, у которой можно было отсидеться пока папа пьяный. Один-единственный взрослый, рядом с которым ребёнок существовал, - и травма уже другая. Не легче, нет. Другая. Травма при свидетеле и травма в полном одиночестве - это две разные болезни с разным прогнозом. Психика, у которой был хоть один тёплый адрес, строит из этого адреса фундамент. Психика, у которой не было никого, строит из ничего - и это видно потом всю жизнь. Вторая: что случилось, когда ребёнок попытался сказать. Вот тут решается едва ли не больше, чем в самой травме. Потому что первое преступление совершает один человек. А "не выдумывай", "не позорь семью", "мы нормальные, это у тебя беда с башкой" - это второе предательство, и совершает его весь мир сразу. После первого у ребёнка ещё есть надежда: вот я скажу - и меня спасут. После второго надежды нет. Есть вывод, железобетонный, на десятилетия: говорить бесполезно. Меня не спасут. Я один. И вот с этим выводом человек потом сидит у меня в кабинете и сорок минут не может произнести первую фразу - потому что тот вывод никто не отменял, и он проверяет: а этот - тоже скажет "не выдумывайте"? Вот из этого всего - возраст, темперамент, кто, был ли свидетель, что было после слов - психика и собирает свой ответ. Не выбирает из каталога, а собирает, как собирают плот в наводнение: из того, что плавает рядом. И каждый из четырёх ответов был правильным. Я хочу, чтобы это прозвучало со всей определённостью. Броня понедельничного пациента - спасла его. Порезы вторничной - спасали её, какой бы дикостью это ни казалось. Ведь никто не будет насиловать ту, которая режется - её же видно, шеола и поликлиника уже не смогут сделать вид что все в порядке и написать "экхимозы внутренней поверхности бёдер вследвие паления с велосипеда" Наркоз - спасал. Невидимость - спасала. Все четверо сидят в моём кабинете живые - потому что тогда, в тех квартирах, их психика нашла гениальные инженерные решения из трёх копеек.

Я скачал учебный курс по арбузотерапии. Сеголня начну обучение

Голодающее Поволжье...Забыла вечером корм насыпать..Пришлось добывать самому себе еду...

Бедная несчастная голодная ксерксятина

А теперь смотрите, что происходит, когда взрослому этих взрослых не хватает. Муж холоден или его нет. Друзей нет. Жизнь не сложилась, тоскливо, одиноко, страшно. А рядом - ребёнок. Тёплый, мягкий, любящий безусловно. Который никогда не откажет - потому что не умеет, потому что зависим, потому что мама и папа для него боги. И взрослый начинает - незаметно для себя, без всякого злого умысла - добирать своё из ребёнка. Одинокая мама, которая спит с десятилетним сыном "потому что ему так спокойнее" - хотя спокойнее так ей. Папа, которому не хватает телесности в браке - и он затискивает дочку, которая уже выкручивается. Мама, которой не хватает восхищения - и вот эти танцы с сыном перед гостями, "ах, посмотрите, какой у меня кавалер". Родитель, которому тревожно и пусто - и ребёнок назначается жилеткой, психотерапевтом, "самым близким другом", которому рассказывают про измены папы и своё разбитое сердце. Снаружи это всё выглядит как любовь. Иногда это даже называется "у нас особая связь". А по сути произошла подмена. Ребёнок поставлен на должность взрослого - партнёра, утешителя, источника тепла и восхищения. На должность, на которую он не подавал резюме. С которой не может уволиться. И зарплату за которую платит своим развитием - потому что все силы, которые должны были уйти на его собственный рост, уходят на обслуживание взрослой пустоты. Ребёнок берёт от родителя. Уход, тепло, защиту, сказку. Это его законная роль - брать. Так задумано природой: поток идёт от старшего к младшему, и только так. А когда поток разворачивается в обратную сторону - когда ребёнок становится источником, а взрослый потребителем, - вот это и есть та самая граница. Как бы невинно это ни выглядело со стороны. И тело ребёнка, та самая древняя система распознавания, этот разворот потока фиксирует безошибочно. И ставит маркер. Вот теперь вернёмся к фразе, с которой всё началось. "Все так жили - и ничего". "Все так жили" - почти правда. Чудовищно многие. Целыми поколениями, целыми подъездами, и потоки в этих семьях текли в обратную сторону так давно, что это стало пейзажем. Никто не виноват персонально - бабушку доили её родители, маму доила бабушка, и все искренне называли это любовью. Других слов у них не было. А вот "и ничего" - враньё. Это "ничего" сидит в моём кабинете двадцать два года подряд. "Ничего" носит часы ценой с автомобиль и не чувствует ничего, кроме презрения и пустоты. "Ничего" надевает длинные рукава в июле. "Ничего" пьёт курсами от аванса до получки. "Ничего" извиняется за то, что занимает стул. Они выросли. Они работают, платят ипотеку, растят детей. Снаружи - нормальные люди. Но "выросли нормальными" и "выжили" - это разные вещи. Выживший может выглядеть очень нормальным. До тех пор, пока не останется один. Или пока не родится его собственный ребёнок - и не начнётся то, чего он сам себе объяснить не может. Почему из одного и того же детства вырастают такие разные взрослые - блистательный нарцисс, женщина в длинных рукавах, человек с печенью-завещанием и женщина-невидимка - об этом будет следующий текст. А пока я попрошу вас об одном. Если, читая это, вы вспоминали не себя, а своего ребёнка - и внутри что-то неприятно ёкнуло, - не гоните это чувство. Посидите с ним. Оно, может быть, самое ценное, что случится с вами в этом году. Потому что поток можно развернуть. В любой момент. Для этого не нужно каяться и посыпать голову пеплом - нужно просто начать добирать своё у взрослых, а ребёнку вернуть его законную должность: брать, расти и ничего вам не быть должным. А если вы вспоминали себя - и у вас сейчас стоит в горле ком, - то я скажу вам то, что говорю в кабинете. Вам не показалось. Это было. Тело вас не обманывало - ни тогда, ни сейчас. И то, что вы дочитали этот текст до конца, не пролистнув, - это уже не "ничего". Это начало.

Всю эту неделю я буду писать о тяжёлом - о том, что происходит с детьми за закрытыми дверями "нормальных семей", и во что это вырастает. Если сейчас не время и не силы - листайте спокойно, тексты подождут. Они умеют ждать. Как и всё, о чём они написаны. Статья 1. "Ну все же так жили - и ничего" Понедельник. Первый пациент. Блистательный мужчина. Часы стоимостью с мою машину, машина стоимостью с мою квартиру, лёгкое, хорошо отрепетированное презрение ко всему, что дешевле. Пришёл, потому что "выгорание". Смотрит на меня так, будто делает мне одолжение самим фактом своего существования. Впрочем, почему "будто". Вторник. Женщина в блузке с длинными рукавами. Замечу, на улице июль, плавится асфальт и голуби ходят пешком, потому что летать жарко. Среда. Мужчина, у которого печень уже пишет завещание. Пьёт двадцать лет. "Курсами", как он это называет. Курс - от аванса до получки. Четверг. Женщина, которую я три сессии не мог запомнить в лицо. Не потому что у меня плохая память. Потому что она так научилась не существовать, что это работает даже на психотерапевтах. Серый кардиган, тихий голос, извинилась четыре раза за первые десять минут. В том числе за то, что "отнимает время". Четыре человека. Четыре разные жизни. А детство - как под копирку. Нет, там не было маньяков. Не было подвалов и «следствие вели с Леонидом Каневским». Там было другое. Гораздо более знакомое. Там был отец, который порол ремнём "за дело" - а "дело" определялось его настроением и количеством выпитого. Там была мама, которая мыла дочку в ванной до двенадцати лет - "а что такого, я же мать". Там был папа, который любил в шутку бороться, прижимать и щекотать - и ложился в трусах рядом с девятилетней дочкой "читать сказку". Там была мама, которая ходила по квартире в нижнем белье или в полотенце после душа - при взрослеющем сыне, и его смущение высмеивалось за семейным столом. Там были прикосновения, от которых было не больно, но почему-то гадко. Намёки, которые ребёнок не мог понять, но от которых холодело в животе. Там дневники читались вслух, двери не имели замков, а тело ребёнка принадлежало всем, кроме него самого. А когда ребёнок пытался сказать, что ему плохо, страшно, стыдно - там включалась вторая линия обороны: "Не выдумывай". "Не позорь семью". "Мы нормальные, это у тебя беда с башкой". И вот о чём я хочу сказать сегодня. Не о самих этих вещах даже. О фразе, которой всё это прикрыто, как брезентом. Я слышу её в кабинете постоянно. От пациентов, от их родни, от общества в полный голос: "Ну, все же так жили. И ничего, выросли нормальными людьми". Разберём эту фразу по косточкам. Но сначала - главное. Центральный тезис, ради которого я всё это пишу. Сексуальное насилие и десубъективация - это не только про генитальный контакт. Я понимаю, как дико это звучит для многих. У нас в голове насилие - это подвал и маньяк. А то, что я перечислил выше - ну какое же это насилие? Папа же в шутку. Мама же из любви. Никто же ничего такого не делал. Так вот. Дело в том, что у ребёнка, кроме сознания, есть тело. И у тела - своя система распознавания, которой миллионы лет. Эволюция затачивала её задолго до появления речи: умение считывать сексуальные сигналы - микромимику, характер взгляда, силу и длительность объятия, интонацию, дистанцию - было вопросом выживания вида. Эта система стоит у каждого из нас с завода. Она не спрашивает разрешения у коры головного мозга. Она просто сканирует - и маркирует. И вот девятилетняя девочка, рядом с которой лежит в трусах взрослый мужчина, сознанием знает: это папа, он читает сказку, это нормально, все так делают. А её древняя телесная система в это же самое время орёт: взрослый самец, слишком близко, слишком долго, не так, как безопасно. Сознание говорит "сказка". Тело говорит "вторжение". И ребёнок остаётся с этим расколом один на один - потому что предъявить ему нечего: никто же ничего не сделал. Туда же, в эту телесную бухгалтерию, записывается всё, что связано с властью над телом ребёнка и с демонстрацией тела. Мытьё в ванной до двенадцати лет - тело регистрирует: моё тело мне не принадлежит, к нему есть доступ без спроса. Мамино дефиле в полотенце - тело подростка регистрирует сексуальный сигнал, и неважно, что сознание в панике твердит "это же мама". Танец с мамой на дне рождения, тесно, под "ах, как мило, смотрите все" - тело регистрирует: меня используют как партнёра, публично, и я не могу отказаться. Высмеивание за столом первых поллюций, прыщей, растущей груди - тело регистрирует: моя физиология - это позор и общественное достояние. Мать, которая не смогла выговорить слово "месячные" и отправила дочку к отцу - и вот отец покупает прокладки и объясняет, как ими пользоваться, - тело дочери регистрирует: в самую интимную зону моей жизни введён мужчина, и ввела его туда мама. Заметьте, я нигде не сказал, что родители - чудовища. Чаще всего они "хотели как лучше" или "не видели ничего такого". Их самих растили так же. Но телу ребёнка все равно, что там хотели. У тела один язык и одна бухгалтерия: сигнал получен, граница пройдена, маркер поставлен - "сексуальное вторжение". И этот маркер не стирается от того, что сознание сверху написало "у нас нормальная семья". И вот тут я обязан остановиться и сказать важное. Потому что чую, как половина читающих родителей уже покрылась холодным потом: "А я? А у нас? А я же тоже…" Спокойно. Давайте разграничим. Купать трёхлетку - норма. Это уход. Мыть двенадцатилетнюю - вторжение. Разница не в действии, а в возрасте и в том, чьи потребности обслуживаются. Уход нужен ребёнку. Вторжение нужно взрослому - его тревоге, его власти, его нежеланию признать, что ребёнок растёт. Обнимать ребёнка - норма. Жизненно необходимая норма: без объятий дети не растут, а вянут. Но нормальное объятие заканчивается, когда ребёнок начал выкручиваться. "Ну постой, дай я тебя потискаю, я же мама" - вот тут норма закончилась. Маркер разницы простой: у нормы есть кнопка "стоп", и эта кнопка - у ребёнка. Возиться, бороться, щекотать - норма, если ребёнок хохочет и лезет за добавкой. И перестаёт быть нормой ровно на слове "хватит". Сказал "хватит" - всё, руки убрали, даже если "мы же только начали". Лежать рядом и читать сказку - норма. Одетым, поверх одеяла, с книжкой, дверь нараспашку. Голым по квартире при малыше - в общем, ничего страшного, двухлетке всё равно. Но у ребёнка есть возраст, когда у него появляется стыд - это происходит само, годам к пяти-семи, и это не испорченность, а этап развития. С этого момента правило простое: семья одевается. И стучится. В обе стороны, кстати: и в детскую тоже. Говорить с дочкой о месячных - норма и обязанность. Просто делает это мама. А с сыном о его физиологии - папа. А если семья неполная - тот родитель, что есть, спокойно и без драмы, на то он и взрослый. Видите закономерность? Она одна на все пункты. Норма - это когда взрослый обслуживает потребности ребёнка и уважает его "нет". Вторжение - это когда тело ребёнка обслуживает потребности взрослого: его тревогу, его одиночество, его тщеславие, его лень. Ребёнку - уход, тепло и сказка. Взрослому - ничего. Взрослый своё добирает у других взрослых. Вот и весь компас. Он работает без психотерапевта. Видите закономерность? Она одна на все пункты. Норма - это когда взрослый обслуживает потребности ребёнка и уважает его "нет". Вторжение - это когда тело ребёнка обслуживает потребности взрослого. Поясню, потому что это место - самое важное во всём тексте. У каждого взрослого есть потребности. Нормальные, человеческие. Потребность в нежности и прикосновениях. Потребность быть кому-то нужным. Потребность в восхищении. Потребность не быть одному. Потребность, чтобы тебя утешили, когда страшно и плохо. Это не стыдные потребности - это базовая комплектация человека. Вопрос только один: где взрослый их удовлетворяет. Взрослый человек добирает нежность у мужа или жены. Тепло - у друзей. Восхищение - у коллег, у зрителей, у подписчиков, в конце концов. Утешение - у близких, у психотерапевта, у товарища по гаражу. То есть - у других взрослых. У людей, которые могут сказать "нет". Которые равны ему по силе и статусу. Которые вступают в этот обмен добровольно.

Я вошел в топ-20 имен влияющих на Россию. Штош. Сарказм, Кумофей и черешнетерапия действительно чего-то стоят. https://persono.ru/blog/podborka-ot-persono/reiting-top-20-imen-vliyaniya-rossii/

Совет семейного психолога: найдите себе такого человека, который будет смотреть на вас как Кумофей на сосиску и жизнь ваша никогда не будет прежней.

Ксеркс демонстрирует идеальный выходной

Вот что бывает, когда психотерапевт плохо подготавливает внекабинетную экспозицию с пациентом.