Гегельнегоголь

Дойти до самой сути. Религия — это сердце бессердечного мира. (Маркс.) Искусство — это прекрасное безобразного мира. Философия — это разум потерявшего разум мира. И тут два пути, два варианта: или довольствоваться призрачной декорацией, любоваться цветами, украшающими цепи (снова Маркс) — или проникнуть в саму суть проблемы, разбить эти цепи, вернуть миру сердце, красоту и разум.

О лозунгах. Верным лозунгом философии будет не Nosce te ipsum — «познай самого себя» — ибо познать себя можно, лишь познав не-себя, «своё иное», или, говоря попросту — познав мир человеческих отношений. Но мы познаём этот мир единственным путём: меняя мироздание и меняясь с ним. Поэтому вот верный лозунг философии: Medice cura te ipsum! — «врач, исцелись сам!» Или как вариант: «Воспитатель сам должен быть воспитан».

12 августа в среду в 19:00 презентация «Георг Лукач: диалектика как сохранение разума». Переводчик книги представит новинку нашего издательства #лекция → зарегистрироваться О книге Пару месяцев назад в издательстве «Умозрение» мы выпустили книгу венгерского философа Георга Лукача «Разрушение разума» — масштабное исследование о судьбе немецкой мысли и возникновении иррационалистической мысли в Германии. Автор исследует процесс становления иррационализма и его развитие от поздних работ Шеллинга через Шопенгауэра, Кьеркегора, Ницше и «философию жизни» — до политической идеологии фашизма. Что будет Презентация пройдет в форме лекции-беседы. Во введении директор Умозрения расскажет о значении творчества Лукача для издательства, а также поделится дальнейшими издательскими планами. Дальше мы поговорим о диалектике в марксизме и о том, как она представлена в философии самого Лукача. В конце спикеры ответят на вопросы аудитории. Какие вопросы обсудим • Что такое диалектика вообще и бывают ли разные диалектики? • В чём самообман известной метафоры о «переворачивании» Гегеля Марксом? • Можно ли отделить метод от содержания без ущерба для самого метода? • И как возможна «материалистическая диалектика»? Кто будет Владислав Сарычев — философ, переводчик книги «Разрушение разума», автор книг по истории русского гегельянства «Искатели Абсолюта». Юрий Губницын — директор издательства «Умозрение» и книжного магазина «Даль». → Вход свободный, но нужно зарегистрироваться: filosofskiy-knizhny-dal.timepad.ru/event/4134392/

Классовая борьба в философии. #Лукач в «Разрушении разума» сформулировал проблему предельно ясно — хотя и неудобно-бескомпромиссно для тех, кто не желает признавать связи мышления с объективной реальностью: «Любая философия в своём содержании и методе определяется классовой борьбой своего времени. Философы — так же, как и учёные, деятели искусств и другие идеологи — могут более или менее не осознавать этого обстоятельства, а, возможно, и полностью не осознавать его, но классовая борьба всё-таки влияет на их отношение к так называемым «последним вопросам». То, что Энгельс говорил о юристах, в ещё большей степени относится к философии: «Отражение экономических отношений в виде правовых принципов… происходит помимо сознания действующего; юрист воображает, что оперирует априорными положениями, а это всего лишь отражения экономических отношений». Поэтому любая идеология сознательно связана с «определённым мыслительным материалом, который передан ей её предшественниками и из которого она исходит». Но это никак не мешает тому, что отбор этого материала, отношение к нему, метод его осмысления, его критика и выводы, из этой критики следующие и т. д., — всё это в конечном счёте определяется экономическими отношениями и возникающей на их почве классовой борьбой. Философы инстинктивно знают, чтó им нужно защищать и где находится враг. Они инстинктивно чувствуют «опасные» тенденции своего времени и пытаются философски с ними бороться».

О необходимости друзей. В продолжение темы. Что же, человеческая мысль обречена всегда формироваться в борьбе, в вечном противопоставлении себя и не-Я? И да, и нет. Нет: антагонистичная философия, рождающаяся из социальных конфликтов — продукт антагонистичного общества, интеллектуальное отражение классовой борьбы. С исчезновением классов философия потеряет и свой социально-антитетический характер. Собственно, такое — бесклассовое — общество и будет осуществлением идеала философии. Снятое (вместе с классами) разделение труда каждого сделает философом — но вместе с тем падёт и само это цеховое, интеллектуально-кастовое деление на философов и не-философов. Вспомним Ильенкова: когда каждый будет философом — никто уже не будет философом. Это и есть обмирщение философии, её осуществление, чаемое уже более 25-ти веков, но впервые сформулированное с ясностью программы Карлом Марксом. Но да: и в таком неантагонистичном, бесклассовом обществе сохранится необходимое противопоставление Я и внешнего мира (не-Я). Вот только это элементарное и неизбежное противопоставление (неизбежное — поскольку сознание вообще формируется, оно формируется через отличение себя от всего другого в этом мире), так вот: это неизбежное противопоставление в неантагонистичном обществе потеряет характер борьбы с врагом. Когда весь социальный мир — общий (то есть принадлежит каждому без изъятия), нет места для борьбы. Хотя элементарное отличение себя от мира никуда не денется. Но это будет различение себя в обществе не врагов, но друзей. Не свой среди чужих, и не чужой среди своих — в бесклассовом обществе человек наконец-то станет своим среди своих. (Собственно, когда все свои — само это деление на чужих и своих отпадёт, люди навсегда забудут эти слова.) Да, но природа, громадный внешний (несоциальный) мир, с его главной угрозой — смертью? Разве с ним человек нового общества не будет вести борьбу? Будет. Но не борьбу, а мирное сосуществование: только в бесклассовом тождестве давно открытая истина тождества как тождества нетождественного будет усвоена и сделана практикой. Как можно мирно жить в едином обществе — равно можно (и нужно!) жить в ладу с природой — со своей! — смертной природой. И само это отношение к природе — оно же всегда социально опосредованно, через труд, производственную практику и мировоззрение, вырастающее на основе отношений производства. Потому через реальное обобществление этого производства и этих отношений исчезнет не только антагонизм внутри человечества — но и антагонизм человечества и природы. Всегда объективное существовавшее тождество человека и природы наконец-то будет человечеством осознано и станет практической нормой. И как антитетика Фихте, сводящаяся к антагонизму Я и не-Я была уже снята (преодолена и сохранена как преодоленная ступень в развитии) в абсолютной диалектике Гегеля — так в бесклассовом обществе будет снято формирование философии как высшего теоретического мышления через не-Я, через постоянный антагонизм с врагом. Разделение останется. Но не врагов, а на друзей. Если угодно — товарищей.

О необходимости врага. Лукач в «Разрушении разума» пишет о том, как поменялась европейская философия после 1848 и особенно 1870-71 годов: она становится однозначно апологетической, защищает капиталистический status quo. Научная добросовестность при этом неуклонно деградирует. Историко-социальный фон метаморфозы богат: это кровопускание революции 1848-49 годов, Парижская коммуна как первый опыт диктатуры рабочего класса, окончательное оформление национальных государств — ознаменовавшее собой конец эпохи буржуазных революций (был выполнен основной их пункт: национальное объединение). Но самая главная причина изменений в буржуазной философии: Появился новый враг: революционный пролетариат и его идеология — марксизм, он же научный коммунизм, исторический/диалектический материализм (вновь: не надо многих слов, это одно и то же). Лукач неоднократно указывает: и предмет, и метод, и проблематика современной философии — не имманентны ей, это всё извне, и сама современная буржуазная философия формируется лишь как способ ответа на поставленные перед буржуазным сознанием проблемы. Отсюда и реакционность философии — она реакционна и в политическом смысле, и в смысле формальном — как буквальная реакция на разворачивающуюся классовую борьбу. Разовьём эту мысль Лукача. Философия — это всё же высшая форма теоретического сознания, это самосознание своей эпохи. Но первым шагом самосознания всегда становится отличение себя от окружающего мира. Тут сохраняет всю силу антитетика Фихте: Я (Субъект) становится собой только через отличение себя от не-Я. Так — через сознательное противопоставление себя другим — формируется всякий социальный класс (поскольку он вообще формируется). Для буржуазии таким не-Я сначала была феодальная аристократия, затем абсолютный монарх, а потом, после того, как аристократам и королям либо отрубили головы, либо — если не отрубили, то — договорились с ними — так вот, после всего этого место враждебного для буржуазии не-Я занял пролетариат. На этот раз буржуазия сама создала своего врага, но не сама она его себе выбирала. Аналогично: для буржуазной философии таким врагом, таким не-Я стал марксизм как теоретическое сознание революционного пролетариата. Становление через борьбу с врагом свойственно не одной только буржуазной философии. К примеру, расцвет ионической философии (колыбель философии мировой) приходится на VI-V век до нашей эры — период персидского нашествия, гибели ионической полисной демократии под игом персидских орд. А великий Сократ? Он сам был результатом разложения традиционной полисной общинности под грузом бурно развивающихся товарно-денежных отношений. Свободно мыслящая личность, Субъект, Я впервые формировалась, становилась в конфликте с не-Я, со старыми обычаями и дряхлеющей государственностью греческих полисов. А вся средневековая философия — по сути, была идеологическим фронтом между церковной и светской властями. Тут тоже без образа врага, без противопоставления не обошлось (и не могло обойтись). «Верую я, чтобы познавать — или познаю, чтобы верить?» Итак, философия — всегда производное от социальной (в своей основе — классовой) борьбы, она всегда формируется через отличение себя от не-Я, от противостоящего врага. Таким образом, враг, не-Я есть необходимое условие существования философии. И в хорошем, и в дурном смысле. Вопрос лишь в том, кто этот враг. Или наоборот: теоретическим самосознанием какого класса является та или иная философия — класса исторически прогрессивного или реакционного? От этого зависит и суть самой философии: прогрессивна ли она — или реакционна? Открывает ли она человечеству путь в царство свободы — или желает вечно держать его в оковах необходимости классового общества? Скажи мне: кто твой враг — и я скажу: кто ты.

И всякий раз, когда буржуазное общество штормит, когда экономический барометр показывает бурю, маятник социальной динамики отбрасывает мелкую буржуазию назад, люмпенизирует её — всякий раз она радикализуется. Но абстрактное недовольство, иррациональный протест этой взвинченной невротизированной массы условных лавочников всегда порождает запрос на Джокера. Самим своим социальным бытием мелкая буржуазия приучена быть ведомой, она не хозяин своей жизни, ибо не она её создаёт — и потому ей в опасные моменты всегда нужен «вождь» (по-английски: leader, по-немецки: Führer). Хорошо, если революционный рабочий класс и его партия могут и успевают перехватить эту мятущуюся массу — как это получилось у Ленина и большевиков в 1917 году. Плохо, когда это не получается — или просто невозможно по причине слабости пролетариата и его партии: тогда мелкой буржуазией овладевают ультра-правые демагоги (здесь Гитлер как типичный пример — хотя ныне тот же Трамп с успехом играет роль такого Джокера). Овладевают, конечно же, не для того, чтобы повести людскую толпу на штурм капиталистического статус-кво, а наоборот, чтобы сделать его незыблемым (естественно, единственным выигравшим при этом остаётся класс крупной буржуазии). Но капиталистическое общество — это общество постоянного кризиса; кризис — это необходимая форма его бытия. Поэтому вопрос «Джокер — или Ленин?» будет подниматься перед этим перманентно-кризисным обществом ещё не раз (пока не будет дан верный ответ). И надо понимать: выбор Джокер — или Ленин есть выбор: фальшивый бунт — или коренное изменение общества, фашизм — или коммунизм, варварство — или цивилизация, деградация человечества — или расцвет подлинно человеческой культуры. Или, как любил повторять латинскую максиму сам Ленин: «Aut — aut. Tertium non datur». «Или — или. Третьего не дано». #Джокер #Ленин

Джокер или Ленин? Часть 4. Tertium non datur. Итак, уступает ли Ленин Джокеру в деле мобилизации всех недовольных капитализмом? Всё наоборот: именно здесь Ленин и превосходит псевдо-трикстера Джокера. Ибо истинный радикализм, истинная революционность не в абстрактном — по-просту — мутном — «объединении всех», а в объединении именно тех, кто может и должен изменить историю. Именно потому, что Ленин не призывал к объединению всех со всеми, а поставил задачу прежде всего становления сознательности одного — революционного — класса, именно в силу своей обособленности Ленинская точка зрения и является подлинно революционной. Отсюда его знаменитый афоризм: «Прежде, чем объединяться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определённо размежеваться». Вот вам блестящий образец диалектики: всеобщая истина становится действительностью, когда воплощается в чём-то особенном, иногда даже единичном. Так и объективная истина общественного развития воплощается в пролетариате и его партии. Пролетариат не большинство общества — но это обобщённый работник-производитель, истинный демиург, творец-создатель общественно-человеческой жизни, пусть и творец, угнетённый собственными творениями (точнее: теми, кто имеет право собственности на эти творения). Суть человеческого — именно в этой производственной деятельности, в трудовом обмене веществ с природой. И поскольку пролетариат стоит в центре этого сущностного процесса, делающего человека человеком, постольку пролетариат воплощает интересы большинства общества, всех его угнетённых и эксплуатируемых. И здесь Ленин вновь впереди: отсюда его установка на союз пролетариата с крестьянством (конечно, при руководящей роли более сознательного — и потому более революционного — пролетариата, да и внутри крестьянства опора на пролетаризующиеся слои). Отсюда же Ленинская идея сплочения всех угнетённых империализмом народов вокруг Коммунистического Интернационала, ибо национальное освобождение возможно только через освобождение от мирового капитализма. (Истоки этой идеи — уже в статьях Маркса по «ирландскому вопросу»: у английских рабочих и ирландских фениев — общие интересы освобождения, которое достижимо только через падение капитализма в UK). Да и сам рабочий класс становится в полной мере классом как мировой рабочий класс — и освобождение своё он может обрести только в мировом, интернациональном масштабе. Именно так, говоря философским языком, Всеобщее реализуется через Особенное — или Особенное реализует Всеобщее. То есть: Ленин и большевики Особенное (пролетариат) сделали органом-выразителем Всеобщего, истины объективной действительности: старое общество должно уступить место новому. И поскольку (и в какой мере) в своей теории и практике коммунисты верно выражали эту всеобщую истину — постольку (и в такой мере) коммунистическому движению сопутствовал исторический успех. Напротив, Джокер — это даже не Особенное, это Единичное, гипертрофированное (в своём воображении) до Всеобщего. Это эгоистичный индивид-буржуа, недовольный тем, что объективная реальность не желает склониться перед его субъективными желаниями. Отсюда недифференцированность, мутная абстрактность его нигилизма. Джокер — антипод Ленина: он сам создан своими творцами не для того, чтоб конкретизировать, выкристаллизовать из абстракции «народа» революционный Субъект, но чтобы растворить любую классовую субъектность в неразличимой массе «большинства» буржуазного общества. Но большинством этого общества являются мещане, обыватели, мелкие буржуа — колоссальный промежуточный слой, не имеющий собственного классового сознания, ибо вечно мечтающий «выбраться в люди», стать крупной буржуазией, но практически всегда отбрасываемый вниз, в ряды пролетариата (чаще — деклассированного люмпен-пролетариата).

Диалектика и трудности начала. Узнать диалектику не трудно — трудно её понять. Однако понять = сделать своим, усвоить. Но объективное и всеобщее (а такова истина, такова диалектика) можно усвоить лишь объективно и всеобще. Иными словами: истину можно понять, сделать своей — лишь себя делая её частью, сознательно отождествляясь с ней. И равно верно: Научиться «теоретической» диалектике, как она зафиксирована в умных книжках — не сложно; сложно сделать её практикой. Но только так и возможно истинно ей научиться. Чисто теоретическое научение — не научение. Задача конкретно-диалектической практики — уничтожить саму возможность абстрактного разделения на теорию и практику, устранить разделение в корне. Поэтому истинное научение = истинная практика, а истинная практика — это всегда радикальная практика (radix — корень). Но корнем всего человеческого служат человеческие отношения, определённая их историческая форма, конкретно сложившаяся в ходе трудового процесса (как процесса «обмена веществ с природой»). И если сложно сделать диалектику практикой (это и есть самый радикальный поступок), то самый сложный здесь — первый шаг: применить диалектику к самому себе. Самому вырваться из замкнутого круга абстрактных противопоставлений, представлений, определений. Но, как уже понятно, этот шаг невозможен для изолированного индивида, он возможен лишь как шаг в коллективном деле, шаг в общем движении истории (которая всегда есть борьба классов). Сделать этот шаг, равняющийся на ход истории, не просто. «Всякое начало трудно». Поэтому: Учителей диалектики у нас хватает — с практиками диалектики пока не богато. И проблема не в объективной реальности. История всегда ступает уверенно. Нужно лишь нам шагать с ней вровень. #диалектика #практика

Кстати о Европе. Меньшевики со своим пиететом перед эволюцией капитализма лишь повторяли теоретические схемы теоретиков II Интернационала: тот же Каутский рассматривал всю человеческую историю по аналогии с дарвиновской эволюцией. Дескать, keine Sorge, liebe Kameraden, всё в порядке, дело социализма гарантировано с железной необходимостью закона природы, социализм вырастет из капитализма как человек из обезьяны. А пока поживём при капитализме, liebe Kameraden. Отсюда — несмотря на всю ортодоксально-марксистскую риторику — следовал реформизм, абстрактное (вновь!) единство, ориентация на интересы «общества в целом» (а поскольку общество остаётся буржуазным — то на интересы буржуазии), и вытекающее отсюда же растворение революционного Субъекта (но уже не в «народе», а в союзе с «обществом», с буржуазией). Из этой абстракции, растворяющей пролетариат как субъект классовой борьбы, с необходимостью следовал не социализм, а, напротив, его крах в августе 1914 года (при голосовании за военные кредиты на Первую мировую империалистическую бойню). И надо ли говорить, что именно Ленин был первым среди тех немногих социал-демократов, кто выступил против этой растворяющей (а в реалиях мировой войны — уничтожающей) пролетариат абстракции?.. Но пролетариат — лишь один класс общества, лишь часть его. Как же он может выразить интересы всего общества, точнее — всех угнетённых в этом обществе? Вся — пусть и абстрактная! — сила Джокера в том, что он кумулирует в себе весь негативизм, всех без исключения. Не уступает ли здесь Ленин Джокеру? #Джокер #Ленин #марксизм

Джокер или Ленин? Часть 3. Конкретизатор Ленин. Историческая заслуга и роль Ленина как раз в том, что он смог провести конкретизацию абстрактной негативности, ясно сформулировать проблемы и пути их решения. «Что делать?» — таково название его ранней, но важнейшей работы — но это эпиграф ко всей жизни Ленина. Первый акт его политической биографии — борьба против «народничества». С абстракцией «народа» (который фетишизировали народники, и под которым понималось многомиллионное крестьянство) недалеко можно было уйти. Во-первых, само крестьянство было не монолитно, в его среде уже шла социальная дифференциация, фермент капитализма стремительно разлагал эту некогда единую массу. Во-вторых, не смотря на свою численность (80% населения Российской империи) крестьянство исторически не могло стать революционным классом, оно никогда не побеждало (а по Марксу — и не могло победить) ни в одном из своих восстаний. В итоге народники, хоть и были людьми уважаемыми, ветеранами освободительного движения, своей абстракцией «народа» просто обманывали и обезоруживали себя, потому что абстракция не может стать политическим субъектом. Реальным субъектом грядущих перемен был промышленный пролетариат, порождённый капитализмом, стремительно развивавшимся в России конца XIX века. Но и здесь — уже на другом фланге — важно было сохранять конкретику. Если народники проклинали капитализм и слепо отрицали реальность (само становление капитализма), то меньшевики — наоборот, слепо его приветствовали. Вновь абстракция: действительно, у пролетариев есть общий интерес с буржуа — борьба против пережитков феодализма; но отсюда, из этой абстрактной предпосылки делался ложный вывод: якобы, пролетариат и его партия должны (пока что) приветствовать развитие капитализма. Если народники растворяли политический субъект, оставляя столь обожаемые ими массы один на один с феодальной монархией и с капиталистами — то меньшевики, со своим механистическим пониманием исторического процесса (социализм будто бы вырастет из капитализма, как капитализм вырос из феодализма) просто предавали пролетариат, отдавали его в руки буржуазным идеологам (да и сами объективно становились такими идеологами). Вся деятельность Ленина — в разрушении этой ложной, ибо абстрактной, негативности. Не пустое и тёмное понятие «народа», а ясное и определённое понятие пролетариата как субъекта классовой борьбы. Но класс есть класс лишь когда он отличает себя от других классов, осознаёт различие себя и своих интересов от интересов других классов общества. Отсюда: не абстрактная негативность, не абстрактный антикапитализм народников, отрицающих историю, но и не абстрактный антикапитализм меньшевиков, фетишизирующих эволюцию в истории и потому капитулирующих перед капитализмом. Напротив, негативность Ленина была исторически-конкретной — и потому становилась позитивной, снималась в конкретной практике. Отсюда — знаменитый спор 1903 года о §1 в уставе социал-демократов: кто может быть членом марксистской партии? Ответ Ленина: только сознательный сторонник партии и её программы, программы классовой борьбы. Меньшевики, как известно, предлагали создавать партию по типу абстрактной «организации сторонников», на манер социал-демократических партий Европы. (Уже механическое, анти-диалектическое копирование, схема, абстракция — вместо Ленинского конкретного понимания реальной политической обстановки и необходимого строения организации в этой обстановке).

Джокер или Ленин? Часть 2. Эксплуатация трикстера. Итак, мы остановились на том, что Ленин — единственная реальная альтернатива абстрактному отрицанию, воплощённому в образе Джокера. Но прежде чем перейти к Ильичу, проясним вопрос: является ли Джокер настоящим трикстером? Ранее мы уже выяснили: Джокер — это современный вариант старого, давно укоренённого в массовом сознании архетипа трикстера. Это архетип вышедшего из «народа» (и в силу абстрактности самого понятия «народ» — как бы ниоткуда) доброго и мудрого хитреца, крутого шутника, который с лукавой улыбкой издевательски смеется над формальными «хозяевами жизни» и неизменно оставляет их в дураках. Ходжа Насреддин, Тиль Уленшпигель, бравый солдат Швейк, наш Иван-дурак — вот классические образы-личины трикстера. Глупо устроенное общество называет его дураком — но всё наоборот, трикстер — воплощение народной мудрости (что Гегель назвал бы «народным духом») и поэтому всё становится на свои места: в дураках остаётся дурное общество и его хозяева. (Опять же Гегель: «всё разумное — действительно», следовательно: неразумное — становится недействительным по мере своей неразумности). Но Джокер не прямой потомок и наследник Швейка и Насреддина, это уже продукт капиталистической культур-индустрии, не отражающей трикстера, а эксплуатирующей его образ, живущий в массовом сознании. Потому здесь и речи нет о добром мудреце, который, чтоб побороть своих (всего народа!) угнетателей, должен трансформировать свою мудрость в хитрость — ибо хитрость — единственное оружие раба против своего господина. (Конечно, это верно лишь до тех пор, пока раб не скидывает с себя рабство.) Но Джокер — это не выходец из народа, это уже продукт своих создателей, интеллектуалов-декадентов, работающих на капиталистическую индустрию развлечений. Это симуляция трикстера, эксплуатация старого образа, подделка под него (ровно так же, как гамбургер — подделка под нормальную человеческую еду). Но эта эксплуатация-симуляция не была бы собой, если бы не играла с реальными интересами масс. Отсюда запрос на Джокера. Запрос, как мы выяснили, абстрактный. «Народ» против — но против кого и чего? — этого он и сам не сформулирует. А кто и как сформулирует? — об этом речь дальше. #Джокер

Джокер или Ленин? Часть 1. Запрос на Джокера. Современный кинематограф — зеркало кривое, зеркало насколько искажённое, настолько и искажающее — но всё-таки зеркало современного сознания. Немало мути в этом зеркале, немало миражей и призраков — но в сокровенной глубине этого (искажённого и искажающего!) зеркала постоянно маячит один образ, принимающий разные личины, но ныне вполне архетипично материализовавшийся в Джокере. И вот здесь массовое сознание совпало со своим — пусть кривым и искривляющим — кинематографическим зеркалом. Точнее: в фигуре Джокера зеркало вполне оправдало своё название: верно отразило запрос масс на этакого трикстера, выскакивающего как бы из ниоткуда и смешивающего все карты, переворачивающего всю доску мировой истории, и тем самым полностью меняющего всё. Отсюда популярность современных голливудских фильмов с Джокером (отсюда и эволюция самого этого анти-героя: достаточно сравнить Джокера — Джека Николсона, Джокера — Хита Леджера и Джокера — Хоакина Феникса). Отсюда пресность, бесцветность официальных героев (ну кому интересен унылый — как сентябрьская муха — Брюс Уэйн?!) И шире: отсюда феномен популярности анти-героики, кинематографических злодеев. Но сам Джокер — фигура пустая, плоская, это просто абстрактное не-Я супергероя. Последний ассоциирован с существующим мировым порядком, это воплощённый статус-кво. И ровно поэтому массы — стихийно, неосознанно — отдают свои симпатии Другому, не-Я героя, анти-герою, Джокеру. Зафиксируем: эта пустота и абстрактность Джокера как раз есть залог и причина его популярности. Это пустое и абстрактное отрицание «того-что-есть», и ничего более. По сути, Джокер есть чистое Ничто. Разумеется, у Ничто не может быть позитивной программы, это просто голое отрицание. Но именно поэтому он объединяет симпатии всех недовольных «тем-что-есть», существующим мировым (бес)порядком — всех, от ультра-правых до ультра-левых. Пустая фигура кумира стирает различия между своими симпатизантами. Абстракция делает абстрактными всех поклоняющихся абстракции. В итоге массовый запрос Джокера объединяет критиков статус-кво лишь абстрактно и негативно (негативно именно в смысле уничтожения конкретности критики). Получается своего рода нигилистический «единый фронт». Надо ли говорить, что такое неразличимое нечто, абстрактная и потому ни к чему конкретному и серьёзному (ибо конкретность — другое имя серьёзности) не ведущая негативность очень удобна именно мировому (бес)порядку. По сути, это непрямая апологетика статус-кво, апологетика сама себя не сознающая, критикующая социальное бытие внешне и субъективно — но оправдывающая его внутренне и объективно. Итак: Джокер — явление не случайное, это закономерный запрос человечества, недовольного тупиком современной (капиталистической) цивилизации. В чистой — и потому пустой — негативности Джокера есть истинное зерно. Но чтоб это зерно проросло, чтобы эта истина осуществилась, чтобы она не превратилась в свою противоположность, в декадентский нигилизм, критикующий буржуазный мир на словах, а на деле оправдывающий его (и своё!) существование — так вот, чтоб рациональное зерно феномена Джокера проросло в действительность, сам Джокер должен быть конкретизирован и тем самым — уничтожен. Ибо конкретизация абстракции всегда есть «снятие» абстракции. Философский принцип этого снятия: не абстрактный нигилизм, а конкретная критика статус-кво. Политически: не анархизм, а марксизм. Эстетически: не декадентство, а реализм. И как запрос на трикстера, переворачивающего доску мировой истории, существовал задолго до появления Джокера, так и снятие абстрактной негативности Джокера было осуществлено задолго до Джокера. И кем? — Лениным. Но об этом в следующий раз. #Джокер #Ленин #марксизм

Старый бродяга снова в городе. Намедни Трамп произнёс речь на праздновании 250-й годовщины независимости США. Главным героем юбилейного спича стал… коммунизм. «Спустя поколение после того, как мы сражались и победили в Холодной войне против угрозы коммунизма, — сетует Трамп, — коммунистическая угроза возрождается на нашей земле, в том числе из-за новоприбывающих в нашу страну, которые принимают убеждения, абсолютно противоположные нашему образу жизни и нашему великому успеху». Коммунисты, мигранты и мигранты-коммунисты — вот корень всех проблем страны, если верить президенту США. «Коммунизм — смертельная угроза американской свободе. Это величайшая угроза нашей стране из всех, включая Первую и Вторую мировые войны, Перл-Харбор и даже 11 сентября», — пугает американских обывателей Трамп. «[Коммунизм] — враг Конституции. Прежде всего это враг 4 июля 1776 года, воистину так. И притом что радикалы и экстремисты атакуют нашу прекрасную историю при любой возможности, они молчат о жалкой истории самого коммунизма», — продолжал стращать президент США. Короче: «Коммунисты — они мешают мне жить» — мог бы сказать Трамп. И здесь надо уточнить два момента. Во-первых, терминологический. В США есть давняя традиция: каждого, кто в политике стоит хоть чуть-чуть левее обычного либерала — называть коммунистом (так же, как либералов ДемПартии в США величают «социалистами»). Во-вторых, отсюда ясна мишень всех этих диффамаций Трампа — это нынешний мэр Нью-Йорка Зохран Мамдани и группирующиеся вокруг него «Демократические социалисты» — молодёжное, «левое» крыло ДемПартии. Впереди парламентские выборы — и Трампу, как и стоящим за ним наиболее реакционным силам и без того реакционнейшей Республиканской партии, нечего сказать своим избирателям. У них просто нет позитивной программы на фоне унизительно проигранной войны с Ираном, роста цен в США, массового недовольства проводимой политикой. Поэтому отсутствие позитива компенсируется негативом: для глубинных red-neck’ов, этих жертв господствующей идеологии, коммунизм до сих пор является жупелом и страшилкой. Не будем сейчас вдаваться в беспредметный спор, насколько в действительности «коммунистичны» взгляды Мамдани и Ко. Важнее другое. Призрак коммунизма, этот вечный бродяга-вагабонд, которого хоронили упорно и регулярно, оказывается живее всех живых. Пусть как страшилка — страшилка равно для мелкого обывателя и крупного капиталиста, для республиканского red-neck’а из Кентукки и «демократического» IT-миллиардера из Калифорнии. Страшилка неслучайная, ибо: Коммунизм — это муки нечистой буржуазной совести, это кошмар рабов буржуазной идеологии, это совесть бессовестного мира, это не проблема, но разрешение безнадёжно запутанных проблем; коммунизм — не всеобщая любовь хиппи, не цветы на цепях мира, но молот, разбивающий эти цепи. И если этот старый призрак вспоминают его ненавистники — значит, тень может вновь обрести плоть. Не бывает тени без тела. Перефразируя старый Коммунистический Манифест: «Призрак бродит по миру — призрак коммунизма. Все силы старого мира объединились для священной травли этого призрака… Где та оппозиционная партия, которую её противники, стоящие у власти, не ославили бы коммунистической?.. Два вывода вытекают из этого факта. Коммунизм признается уже силой всеми мировыми силами. Пора уже коммунистам перед всем миром открыто изложить свои взгляды, свои цели, свои стремления и сказкам о призраке коммунизма противопоставить манифест самой партии». Именно так. Трамп — глава ведущей империалистической державы мира — выболтал тайну: коммунизм not dead, его смерть была идеологической сказкой. И признал силу коммунизма: ничего так не боятся капиталисты как нового пришествия старого бродяги. Поэтому верно и второе следствие: миру нужен новый, современный Коммунистический Манифест. #коммунизм

No fate. Вот тут петербургские философы будут обсуждать будущее «русской философии». Занимательно, но вот только: Судьба русской — как и всякой другой — философии, судьба — давно уже теоретически предсказанная и решённая — практически будет решаться вовсе не на полях философии. Взятая изолированно, сама по себе, философия не имеет ни своей собственной истории, ни судьбы, ни будущности. Ибо: все умозрительные мистерии находят своё рациональное разрешение лишь в предметной человеческой практике и в понимании этой практики.

Кто ищет, тот найдёт. Издательство «Умозрение» тут обнаружило в своих умозрительных закромах пачку экземпляров 1-го тома «Искателей Абсолюта», вышедшего ещё в 2021 году и давно уже ставшего библиографической редкостью. У букинистов, к слову, за какие-то безумные деньги продается. Кстати, второй том моей истории русских гегельянцев всё ещё в продаже. Так что (если ещё не читали книги) есть редкий шанс взять комбо из двух томов. (Хотя — при всей опосредованной тотальности истории наших искателей Абсолюта — читать можно и отдельно, это завершённые произведения.) И да, заключительный том трилогии в работе. Как раз в процессе написания главы о Лукаче я и отвлёкся на перевод его «Разрушения разума». Да-да, в книге о «русских гегельянцах» будет глава о венгерском марксисте, которого друзья в Москве звали Георгием Осиповичем. Вот прочтёте — и поймёте, почему без Лукача история наших мыслителей, сумевших по достоинству оценить Гегеля, будет неполна. #Лукач #Искатели_Абсолюта

Итак: в советский период диалог Маркса и Энгельса со своими визави был превращён в монолог, в безапелляционное высказывание «единственно верного учения». И это не только писем касается: тот же Лассаль с начала 1920-х годов на русском не издавался — но без его работ невозможно понять борьбу за создание в Германии первой социал-демократической рабочей партии. Конечно, монолог расширялся дальше, за пределы писем Маркса и Энгельса: скажем, Ленин (справедливо) заклеймил Каутского ренегатом — и всё, работы ведущего идеолога II Интернационала, по которым учился сам Ленин, на русском не публиковались. В итоге Ильич разносит в «Пролетарской революции» Каутского — а что тот написал, каковы его претензии к большевикам, что вообще Ленин критикует — об этом русскоязычным читателям оставалось лишь угадывать по нескольким цитатам из яростной Ленинской полемики. Монолог торжествовал… до поры. С падением страны, возведший его в ранг единственной идеологии, замолк и сам этот монолог. И неслучайно: истины не могут надиктовываться. Они добываются в тяжёлой борьбе, в живом диалектическом столкновении противоречий, в принципиальной полемике с оппонентами. И в этой борьбе необходимо учитывать опыт предшественников, тех гигантов, на плечах которых мы стоим — чтобы видеть дальше их. Не набожное поклонение Марксу и Энгельсу, а критическое издание их работ — той же переписки в первую очередь! — отличное средство усвоить себе всю великую диалектику их мысли и дела. Для этого надо не просто внимать их монологу (сами они такой односторонности не желали, вспомним Энгельса: «марксизм — не догма, но руководство к действию» — а вести с ними диалог, как с живыми товарищами. Вот путь, достойный этих наших предшественников — которые современнее большинства наших современников. #Маркс #Энгельс #Ленин

Audiatur et altera pars! Читаешь переписку Маркса и Энгельса — и не покидает мысль, что чего-то не хватает. И ведь ясно — чего. Не хватает собеседника, не хватает реплик от адресата. Нет, с перепиской между двумя великими друзьями всё ясно, там прослеживается диалог и живое общение. Но всё не так с перепиской с «третьими лицами». Меж тем, эта часть эпистолярного наследия и по объёму больше междусобойной корреспонденции, да и по значимости не уступает последней. И вот ведь в чём дело: в большинстве своём эти письма третьих лиц к Марксу и Энгельсу как правило, до сих пор не опубликованы на русском. В классическом 50-томном (втором) издании собраний сочинений Маркса и Энгельса письма занимают 13 томов: с 27 по 39 включительно. И каждый из этих томов делится на 2 части: 1) переписка между Марксом и Энгельсом и 2) письма другим людям. Но не от других людей! То есть, например, Маркс и Энгельс пишут Лассалю, он им что-то отвечает — мы не знаем что — и оба друга снова пишут ответ на неизвестный нам ответ. И так несколько раз по кругу. Хрестоматийный пример: полемика с тем же Лассалем по поводу его драмы «Франц фон Зиккинген». Полемика эта известна тем, что легла в основание марксистской эстетики — точнее говоря, высказанные в эпистолярной дискуссии взгляды Маркса и Энгельса были позднее взяты Лукачем и Лифшицем для обоснования марксистской теории искусства. Надо ли говорить, что полемику мы тут видим лишь с одной стороны, мы не слышим ответов Лассаля! Нарушен старый принцип диалектического суждения: Audiatur et altera pars! — Да будет выслушана и другая сторона! От этого доводы Маркса — объективно верные, истинные доводы — теряют в своей субъективной убедительности. Конечно, Лассаль создал не-художественную, сугубо риторическую драму; в угоду своим личным интересам он даже искажает реального исторического персонажа (Зиккинген Лассаля — это сам Лассаль, «героически» противостоящий «единой реакционной массе»). Всё так, но дайте же слово самому Лассалю — и его ошибки, освещённые критикой Маркса, будут вдвойне очевидны! Нет, слова Лассаль не получит. Для советского читателя он был превращён в безмолвную мишень для критических стрел «отцов-основателей». Ясно, что в собрании сочинений слово даётся только автору сочинений — это трюизм — но можно же было издать отдельно полную «Переписку Маркса и Энгельса» — не односторонние послания двух друзей, а именно обмен письмами с их многочисленными корреспондентами. Но дальше эпизодических попыток дело не пошло. Так, редкие отрывки из писем «третьих лиц» публиковались в примечаниях к 27 — 39 томам Собрания сочинений. Кроме того, письма отца Маркса и Женни фон Вестфален были опубликованы в 40-м томе (издан в 1975 году). По случаю, некоторые письма «третьих лиц» включались в сборники: «Союз коммунистов — предшественник І Интернационала» (1964), «Союз коммунистов, 1836-1849. Сборник документов» (1971) и «Карл Маркс, Фридрих Энгельс и революционная Россия» (1967). Возможно, желая очеловечить бронзовый идеологический образ Маркса, Институт марксизма-ленинизма в 1983 году издал сборник «Переписка Карла Маркса, Фридриха Энгельса и членов семьи Маркса, 1835-1871 гг.» При этом, на немецком языке вовсю уже шло издание Полного собрания сочинений Маркса — MEGA (Marx-Engels Gesamtausgabe), в рамках которого издавались уже и письма «третьих лиц». Вероятно, не случись краха 1991 года, эти эпистолярные архивы были бы изданы и на русском; так, в 1990-м были опубликованы письма к Марксу и Энгельсу от их товарищей из Союза Коммунистов в период знаменитого Кёльнского процесса над коммунистами 1851-1853 годов. Но случился 1991 год и об издании полного эпистолярного корпуса пришлось забыть.