Kār-nāmag ī Āryān

2400 лет назад в самом центре пустыни люди умели производить настоящий лёд. Без электричества, холодильников и каких-либо машин. И всё же древние персы могли производить столько льда, чтобы хранить его на протяжении всего лета. Но как? Их первая хитрость заключалась в гигантской стене из сырцового кирпича, иногда достигавшей около 12 метров в высоту. Её строили с востока на запад, чтобы зимой одна из сторон стены создавала глубокую тень, куда практически не попадали прямые солнечные лучи. Внутри этой тени сооружали длинные неглубокие бассейны. Но воду замораживала не сама стена. Её замораживало ночное небо. После захода солнца рабочие наливали в бассейны лишь очень тонкий слой воды. Пустынные ночи становились чрезвычайно холодными, а под ясным безоблачным небом вода отдавала тепло вверх — в атмосферу и дальше, в космос. В результате температура воды становилась настолько низкой, что тонкий слой успевал замёрзнуть ещё до восхода солнца. Затем процесс повторяли. Ещё один тонкий слой. Ещё одна морозная ночь. Слой за слоем лёд становился всё толще, пока его не становилось достаточно для заготовки. Но теперь возникала более сложная проблема: Как сохранить лёд замёрзшим всё лето в условиях пустыни? Его хранили под землёй, внутри огромных сооружений, называемых яхчалами (yakhchal). Толстые теплоизолированные стены, глубокие камеры и тщательно контролируемая циркуляция воздуха не позволяли жаре проникать внутрь. Получается, что древняя Персия фактически создала холодильник более чем за 2000 лет до появления электричества. تصور کنید ۲۴۰۰ سال پیش، در میان یک بیابان، مردم می‌توانستند یخ واقعی بسازند. نه برقی در کار بود، نه یخچالی و نه دستگاهی. با این همه، ایرانیان باستان می‌توانستند آن‌قدر یخ بسازند که در همهٔ تابستان نگهش دارند. اما چگونه؟ نخستین راهکارشان ساختن دیواری بزرگ از خشت بود که گاهی بلندی آن به ۱۲ متر می‌رسید. این دیوار را از خاور به باختر می‌ساختند تا در زمستان، یک سوی آن سایه‌ای ژرف پدید آورد که تقریباً هیچ آفتاب مستقیمی به آن نمی‌رسید. درون این سایه، آبگیرهای دراز و کم‌ژرفا می‌ساختند. اما این دیوار نبود که آب را یخ می‌کرد. آسمان شب بود که آن را یخ می‌زد. پس از فرونشستن خورشید، کارگران تنها لایه‌ای بسیار نازک از آب را در آبگیرها می‌ریختند. شب‌های بیابان بسیار سرد می‌شد و زیر آسمانی صاف و بی‌ابر، آب گرمای خود را به سوی بالا، به هوا و سپس به فضای بیرون از آن، می‌فرستاد. آب آن‌چنان سرد می‌شد که همان لایهٔ نازک، پیش از برآمدن خورشید یخ می‌بست. سپس کار را دوباره انجام می‌دادند. یک لایهٔ نازک دیگر، یک شب سرد دیگر. لایه روی لایه، یخ کم‌کم کلفت می‌شد تا جایی که می‌توانستند آن را بردارند و گرد آورند. اما اکنون دشوارترین بخش کار آغاز می‌شد: چگونه می‌شد یخ را در گرمای بیابان، تا پایان تابستان، یخ‌زده نگه داشت؟ آن‌ها یخ را در زیر زمین و درون سازه‌های بزرگ و شگفت‌انگیزی به نام یخچال نگهداری می‌کردند. دیواره‌های بسیار کلفت و گرمابند، تالارهای ژرف و گردش سنجیدهٔ هوا، گرمای بیرون را دور نگه می‌داشت. بدین‌سان، ایران باستان بیش از ۲۰۰۰ سال پیش از پدید آمدن برق، چیزی مانند یک یخچال ساخته بود. #heritageofiran #ancient_persia #ancient_iran #наследиеирана #древняя_персия #древний_иран

Картина маслом. Автор — Том Морли. تابلوی رنگ‌وروغن. آفریننده: تام مورلی. #humor #pahlavi #юмор #пахлави #пехлеви

متن به فارسی توی کامنت‌ها‼️ Одной из главных особенностей Парфянской державы была огромная роль знатных родов. Великие семьи владели землями, людьми и вооружёнными силами. Они могли занимать высшие государственные должности, управлять областями и оказывать влияние на престолонаследие. На первый взгляд это выглядит как слабость царской власти. Но для Аршакидов подобная система была не случайностью. Она была частью самого устройства их государства. Парфянская держава включала огромные территории с разными народами, городами и местными традициями. Создать везде единый государственный порядок было трудно — да и не всегда было нужно. Поэтому Аршакиды опирались на уже существующие местные элиты. Царь сохранял верховную власть, а знать получала широкое пространство для самостоятельных действий. Это был обмен. Великие дома сохраняли свои владения, положение и влияние, а взамен признавали царскую власть Аршакидов, участвовали в войнах и поддерживали государственный порядок. Но у такой системы была и обратная сторона. Если царь был сильным, он мог удерживать знать в равновесии. Если же его власть слабела, крупнейшие роды получали возможность вмешиваться в борьбу за престол. Исследование Эдварда Домбровы показывает, что положение парфянской аристократии сильно зависело от личности и могущества конкретного царя. Кроме того, вмешательство Рима в дела Востока давало отдельным представителям знати возможность искать внешнюю поддержку в борьбе за собственные политические цели. Именно поэтому политическая система Аршакидов нельзя свести ни к «абсолютной монархии», ни к «феодальной раздробленности». Это была система равновесия между царём и знатными домами. А затем произошёл перелом. В начале III века н. э. Ардашир из рода Сасана поднял восстание в Парсе против Аршакида Артабана IV. Но важно понимать: Ардашир не пришёл в совершенно чужой ему мир. Сасаниды сами происходили из персидской аристократической среды. Более того, источники позволяют проследить продолжение роли старых знатных родов уже при Сасанидах. Поэтому приход новой династии не означал уничтожения всей прежней элиты. Изменился не столько сам состав правящего общества, сколько баланс власти внутри него. Ардашир стремился усилить положение царя и создать более цельную систему управления. Важную роль в этом играла и религия: при Сасанидах зороастрийское духовенство стало теснее связано с царской властью, а государство постепенно выстраивало более единый религиозно-политический порядок. Но Сасаниды не смогли просто уничтожить аристократию. Старые знатные семьи продолжили существовать. Некоторые из них стали частью самой основы сасанидского государства. Иными словами, новая династия была вынуждена править через ту же элитную среду, которую стремилась подчинить царской власти. В этом заключается один из главных парадоксов перехода от Аршакидов к Сасанидам. Сасаниды пришли к власти, стремясь усилить царя, но сами нуждались в аристократии. Поэтому сасанидское государство стало не полным разрывом с Парфией, а новой попыткой решить старую политическую проблему: как сохранить могущество великих домов и одновременно не позволить им превратить царскую власть в заложника своих интересов? Ответ Сасанидов состоял в постепенном усилении царского двора, администрации, военной организации и религиозного порядка. Но даже спустя столетия великие семьи оставались важнейшей частью иранской политической системы. Именно поэтому историю Аршакидов и Сасанидов лучше рассматривать не как историю двух совершенно разных государств. Это была одна длительная политическая традиция, внутри которой менялось соотношение сил между царём, знатью, местными правителями и религиозной элитой. Аршакиды создали устойчивую систему равновесия. Сасаниды попытались сделать это равновесие более выгодным для царской власти. И оба государства просуществовали столетия именно потому, что ни царь, ни знать не могли полностью обойтись друг без друга. — Edward Dąbrowa, “The Parthian Aristocracy: Its Social Position and Political Activity.” Parthica 15 (2013), pp. 53–62. Touraj Daryaee, “The Sasanian Empire (224–651 CE).” In: The Oxford Handbook of Iranian History. Oxford University Press, 2012, pp. 187–207. Mansour Shaki, “Class System iii. In the Parthian and Sasanian Periods.” Encyclopaedia Iranica. Marie Louise Chaumont; Cyril Toumanoff, “Āzād.” Encyclopaedia Iranica. Edward Dąbrowa, “Kingship iii. In the Parthian Period.” Encyclopaedia Iranica. Jake Nabel, The Arsacids of Rome: Misunderstanding in Roman-Parthian Relations. University of California Press, 2025. #parthians #arsacids #sasanian #парфяне #аршакиды #сасаниды

متن به فارسی توی کامنت‌ها‼️ Парфянскую державу часто представляют как рыхлое объединение полунезависимых княжеств, которое держалось лишь на военной силе. Такая картина сегодня выглядит слишком простой. Аршакидское государство действительно отличалось от более централизованных империй. Но его политический строй был не хаотичным, а многоуровневым. Во главе находился царь — позднее великий царь, šāhān šāh. Он был источником верховной царской власти и главой династии Аршакидов. Само имя Аршака стало династическим именем: последующие правители принимали имя Аршака при восшествии на престол. Однако власть царя существовала внутри сложной системы отношений с аристократией. В Парфии существовали могущественные знатные роды, владевшие землями, людьми и вооружёнными силами. Их представители могли занимать высшие должности, управлять отдельными областями и оказывать решающее влияние на вопрос престолонаследия. При царе существовало и собрание знати, которое античные авторы называют synedrion или «сенатом парфян». В него входили представители знатных семей и государственные сановники. Однако источники не позволяют уверенно установить, насколько этот совет ограничивал царскую власть. Поэтому называть его «парфянским парламентом» было бы современной проекцией. Главное противоречие системы заключалось в другом. Царь нуждался в знати, а знать нуждалась в царе. Аршакидская монархия не была простой системой, где царь отдавал приказы, а подчинённые их исполняли. Она держалась на союзе царского дома с влиятельными аристократическими семьями, местными правителями и родственниками династии. Именно поэтому борьба за престол могла становиться борьбой между различными группами элиты. Смена царя не обязательно означала смену всей политической системы: гораздо важнее было то, какая группа знати сумеет поддержать конкретного претендента. При этом не следует считать местных царей полностью независимыми. Аршакидская держава включала множество областей с различной степенью автономии. Некоторые правители сохраняли собственные династии и внутреннее управление, но признавали верховенство великого царя. Такой порядок позволял Аршакидам управлять огромным и неоднородным пространством без необходимости создавать одинаковую административную систему в каждой области. Современное исследование Джека Нейбела показывает ещё одну важную особенность этой политической культуры. Аршакиды могли использовать родственные связи и воспитание царевичей как инструмент дипломатии. То, что римские авторы описывали как содержание царских родственников в качестве «заложников», с парфянской точки зрения могло восприниматься иначе — как передача царевичей на воспитание при дворе другого правителя. Это показывает, насколько различались римские и парфянские представления о политических отношениях. Поэтому власть Аршакидов лучше понимать не как пирамиду чиновников, управляемую из одного центра, а как сеть царской власти, родственных связей, аристократических домов и местных правителей. В этом и заключалась сила системы. Она позволяла сохранять единство огромной державы, не уничтожая местную автономию. Но в этом же заключалась и её уязвимость: если царь терял поддержку крупнейших родов, борьба за престол могла перерасти в гражданскую войну. Аршакидская держава поэтому была не «слабой» и не «централизованной» в современном смысле. Это была особая форма древнеиранской монархии, где царская власть, аристократия и местные династии существовали в постоянном равновесии. Именно эту политическую традицию позднее унаследовали Сасаниды — хотя они попытались сделать её значительно более централизованной. — Jake Nabel, The Arsacids of Rome: Misunderstanding in Roman-Parthian Relations. University of California Press, 2025. Hamish Cameron, “The Parthian Empire.” Oxford Bibliographies in Classics. Oxford University Press, 2024. Edward Dąbrowa, “Kingship iii. In the Parthian Period.” Encyclopaedia Iranica. Jeffrey Kotyk, Sino-Iranian and Sino-Arabian Relations in Late Antiquity: China and the Parthians, Sasanians, and Arabs in the First Millennium. Brill, 2024, pp. 10–28. Nikolaus Leo Overtoom, Reign of Arrows: The Rise of the Parthian Empire in the Hellenistic Middle East. Oxford University Press, 2020. #parthians #arsacids #парфяне #аршакиды

متن به فارسی توی کامنت‌ها‼️ Падение Сасанидской державы в VII веке было одним из крупнейших переломов в истории Ирана. Последний сасанидский шаханшах Йездигерд III погиб, государственный аппарат распался, а значительная часть Иранского плато вошла в состав Халифата. Но исчезла ли вместе с империей иранская культура? Современные исследования позволяют ответить: нет. Однако правильнее говорить не о её «сохранении», а о трансформации. Арабское завоевание уничтожило сасанидскую монархию, но не ликвидировало мгновенно социальные и культурные структуры Ирана. Сам переход от Сасанидской империи к исламскому обществу был длительным процессом. Поэтому VII век нельзя рассматривать как простую границу между двумя полностью различными цивилизациями. Особенно интересна судьба культурных практик. Исследование Сары Киянрад показывает, что отдельные сасанидские амулетные практики продолжали существовать уже в исламском Иране. При этом они не сохранялись в неизменном виде: старые символы, тексты и представления переосмысливались в соответствии с новой религиозной средой. Иными словами, происходил не отказ от прошлого, а его культурная адаптация. То же происходило и с исторической памятью. В раннеисламском Иране доисламское прошлое постепенно стало частью новой персидской историографии. Как показывает Эндрю Пикок, ранние персидские историки обращались к наследию древнего Ирана уже внутри исламского общества. Прошлое Сасанидов и более ранних царств становилось способом осмысления власти, истории и самого Ирана. Именно здесь возникает главный парадокс. Иран не сохранился неизменным — он изменился настолько, чтобы продолжить существование в совершенно новой цивилизационной системе. Зороастризм перестал быть государственной религией. Среднеперсидская письменная культура утратила прежнее положение. Арабский язык получил огромное значение в религии и учёности. Но одновременно развивалась новая персидская культура, которая уже была исламской по своей религиозной принадлежности, но сохраняла глубокий иранский культурный субстрат. Поэтому исламизацию Ирана нельзя просто отождествлять с арабизацией. Падение Сасанидов стало концом сасанидского Ирана, но не концом иранской исторической традиции. В последующие столетия эта традиция была переосмыслена и стала одним из важнейших компонентов исламской цивилизации. Именно поэтому правильнее спрашивать не: «Почему персидская культура выжила после арабского завоевания?» А: «Каким образом иранское культурное наследие смогло преобразоваться и продолжить существование внутри исламского мира?» И ответ на этот вопрос гораздо интереснее простого рассказа о «сопротивлении» или «выживании»: иранская культура не избежала исламизации — она во многом сформировала её персидскую форму. — Michael Bonner, The Last Empire of Iran. Gorgias Press, 2020, pp. 267–312, 313–340. Touraj Daryaee, Sasanian Persia: The Rise and Fall of an Empire. I.B. Tauris, 2023.; Sarah Kiyanrad, “Sasanian Amulet Practices and their Survival in Islamic Iran and Beyond.” Der Islam 95, no. 1 (2018), pp. 65–90.; Touraj Daryaee, “The Limits of Sasanian History: Between Iranian, Islamic and Late Antique Studies.” Iranian Studies 49, no. 2 (2016), pp. 193–203.; Andrew C. S. Peacock, “Early Persian Historians and the Heritage of Pre-Islamic Iran.“ In: Herzig, Edmund; Sarah Stewart (eds.), The Idea of Iran, Vol. 5., Early Islamic Iran, I.B. Tauris, 2011, pp. 59–75. #islam #iran #heritageofiran #ислам #иран #наследиеирана

Значение персидского языка и иранской идентичности с точки зрения покойного лидера Али Хаменеи «Я горжусь своим языком. Я горжусь своей культурой. Я горжусь своей родиной, своей отчизной, своей страной и своим прошлым». Говоря о будущем персидского языка, Али Хаменеи подчёркивал необходимость его международного развития и расширения культурного влияния. «То, о чём я несколько лет назад говорил как о своём желании и к чему мы должны прийти, заключается вот в чём: я сказал, что мы должны так планировать и так двигаться вперёд, чтобы через пятьдесят лет, если кто-нибудь в мире захочет услышать новую научную речь, ему пришлось бы выучить персидский язык». Эти слова отражают представление о персидском языке не только как о средстве общения, но и как о важнейшей части иранской культурной идентичности и инструменте культурного влияния. اهمیت زبان فارسی و هویت ایرانی از نگاه رهبر شهید انقلاب #khamenei #heritageofiran #хаменеи #наследиеирана

Вехи. «Иран дахылажах», – говорили они. P.S.: Кстати, как там поживают 40 миллионов азербайджанских тюрков?😄 ایران از هم خواهد پاشید، می‌گفتند. راستی، روزگارِ چهل میلیون تُرکِ آذربایجانی چگونه می‌گذرد؟😄

В дискуссиях об индоиранцах упоминались и другие археологические культуры – абашевская и катакомбная. Гусева относила индоиранцев к срубной, абашевской и андроновской культурам, подчёркивая их связь со славянами. Мандельштам на основе погребальной практики бишкентской (вахшской) культуры показал её соответствия с индоарийскими обрядами, считая эту культуру скотоводческой, пришедшей с северо-запада транзитом в Индию, и отмечал её сходство с андроновской. Литвинский связывал бишкентскую культуру с нуристанскими языками и находил её аналогии в Свате. Кузьмина подчёркивала индоиранскую атрибуцию этой культуры, её связь со Сватом и Гомалом и участие в её формировании заманбабинского и андроновского компонентов. Антонини возражала, указывая на отсутствие катакомб в Свате, однако новые находки в Таджикистане подтвердили гипотезу. Это не исключает связей Свата с земледельческими культурами Бактрии и Ирана. Некоторые иранские археологи помещали индоиранскую прародину на территории Ирана, связывая носителей серой керамики последней четверти II тыс. до н.э. с индоиранцами. Эта керамика, по их мнению, возникла в Западном Иране и Средней Азии с преемственностью от III тыс. до н.э. (Хиссар-III, Шах-Тепе). Однако происхождение иранских групп в степях и Средней Азии бесспорно. Эту гипотезу разделяли Ванден Берге, Янг, Дайсон, Дешай, а также Йеттмар, который изначально считал андроновцев индоиранцами, но позднее, вслед за Чернецовым, отнёс их к финно-уграм. Связь иранцев с серой керамикой критиковали Мандельштам, Кузьмина, Луконин, Погребова, Клеузиу, Медведская и особенно Грантовский. Критики показали, что серая керамика не была непрерывной, не идентична в локальных вариантах и встречается в разных контекстах, а также преобладает в регионах Ирана, населённых неиранцами (хурритами, касситами, гутиями, лулубеями, эламитами). Таким образом, прямая связь серой керамики с индоиранцами остаётся спорной и противоречит модели Гамкрелидзе-Иванова, предполагающей миграцию иранцев с востока на запад. Гиршман помещал прародину в Юго-Восточную Европу, но считал, что единство распалось в IV тыс. до н.э., а иранцы пришли лишь на рубеже II–I тыс., связывая их с Сиалком, Язом и Дахистаном. Хлопин настаивал на земледельческом характере индоиранской экономики и допускал их существование в Иране и Южной Средней Азии с IV тыс., связывая генезис андроновской культуры с анауской. Сарианиди связывал иранцев не с серой керамикой, а с керамическим комплексом Бактрии, отвергая андроновскую атрибуцию и предполагая миграцию ираноязычных племён из Ирана на восток и север. Позднее, следуя Гамкрелидзе и Иванову, он локализовал индоиранскую прародину в Анатолии, а Бактрию предлагал как прародину зороастризма, что вызвало резкую критику. Работа Григорьева, сторонника той же гипотезы, содержит серьёзные методологические ошибки. در گفت‌وگوهای مربوط به هندوایرانیان، از فرهنگ‌های باستان‌شناختیِ دیگری نیز یاد شده است: فرهنگِ آباشِوو و فرهنگِ گور-خان‌های (کاتاکومبی). گوسِوا، هندوایرانیان را با فرهنگ‌های چوب‌گوری، آباشِوو و آندْرُنُوو پیوند داده و بر رابطه‌ی آنان با اسلاوها پای فشرده است. ماندِلْشْتام، برپایه‌ی آیینِ خاک‌سپاریِ فرهنگِ بیشکِنت (وخش)، همسانی‌هایی با آیین‌هایِ هندوآریایی یافته و آن را فرهنگِ دامداریِ کوچنده از شمال‌باختر به سوی هند دانسته و به همانندیِ آن با فرهنگِ آندْرُنُوو اشاره کرده است. لیتْوینْسکی، این فرهنگ را با زبان‌های نورستانی پیوند داده و همانندی‌هایی با سوات یافته است. کوزمینا نیز بر پیوندِ هندوایرانیِ این فرهنگ و ارتباطِ آن با سوات و گومال و نیز نقشِ مؤلّفه‌های زامان‌بابا و آندْرُنُوو در شکل‌گیریِ آن پای فشرده است. آنتونینی با اشاره به نبودِ گور-خان‌ها در سوات، به این دیدگاه تاخته، ولی یافته‌های تازه در تاجیکستان، درستیِ آن را نمایانده است. با این همه، پیوندِ سوات با فرهنگ‌های کشاورزیِ باختر (بلخ) و ایران نیز همچنان پابرجاست. برخی از باستان‌شناسانِ ایران، نیا-خاستگاهِ هندوایرانیان را در خودِ ایران جسته‌اند و سفالِ خاکستریِ اواخرِ هزاره‌ی دوم را از آنِ هندوایرانیان دانسته‌اند. به گمانِ ایشان، این سفال در باخترِ ایران و آسیایِ میانه ریشه داشته و از هزاره‌ی سوم (هیسار-۳، شاه‌تپه) تا دیرگاه پابرجا بوده است. با این همه، خاستگاهِ ایرانیان (سَکاها، سَرمَتها، سکاها در دشت‌ها؛ و باختری‌ها، سغدیان در آسیایِ میانه) جایِ چون و چرا ندارد. این نظریه را واندِن‌بِرْخه، یانگ، دایسون، دِشِه و یِتْمار (که آندْرُنُوو را در آغاز هندوایرانی، و سپس فینو-اوگری دانست) پذیرفته‌اند. پیوندِ ایرانیان با سفالِ خاکستری، از سوی ماندلشتام، کوزمینا، لوکونین، پوگْرِبُوا، کْلِئوزیو، مِدْوِدْسکایا و به ویژه گْرانتُفسکی سخت نقد شده است. ناقدان نشان داده‌اند که این سفال نه پیوسته بوده، نه در جای‌های گوناگون یکسان است، و نه در همه‌جا به یک بافتِ باستان‌شناختی تعلق دارد؛ نیز در مناطقی از ایران یافت می‌شود که از دیدِ نوشته‌ها، جایگاهِ غیرایرانیان (هوریان، کاسیان، گوتیان، لولوبیان و ایلامیان) بوده است. از این رو، پیوندِ این سفال با هندوایرانیان، همچنان ناپیداست و با الگویِ گامْکْرِلیدْزه-ایوانُف (که کوچِ ایرانیان را از خاور به باختر می‌داند) ناسازگار است. گیرشْمان، نیا-خاستگاه را در اروپایِ جنوب‌خاوری می‌دانست، ولی باور داشت که یکپارچگی در هزاره‌ی چهارم از هم گسیخت و ایرانیان در آستانه‌ی هزاره‌های دوم و یکم (با فرهنگ‌های سیالک، یاز و داهیستان) پدیدار شدند. خلوپین، بر کشاورزی بودنِ هندوایرانیان پای فشرد و بودنِ ایشان را در ایران و آسیایِ میانه از هزاره‌ی چهارم پذیرفت و ریشه‌ی آندْرُنُوو را در آناو جست. ساریانی‌دی، ایرانیان را نه با سفالِ خاکستری، بلکه با سفالِ باختر پیوند داد و کوچِ آنان را از ایران به خاور و شمال دانست و پیوندِ آندْرُنُوو با هندوایرانیان را نپذیرفت. او سپس به پیروی از گامْکْرِلیدْزه و ایوانُف، نیا-خاستگاه را در آناتولی و باختر را زادگاهِ زرتشت شمرد؛ ولی این دیدگاه، سخت نقد شد. پژوهشِ گریگوریف (که همان الگو را دنبال کرده) نیز به دلیلِ کاستی‌هایِ روش‌شناختی، از دایره‌ی نقدِ علمی بیرون است. — Elena E. Kuz'mina, Edited by J.P. Mallory, The Origin of the Indo-Iranians, Brill, London•Boston, 2007. pp. xiv-xv #indoaryans #indoiranian #indoeuropeans #aryans #iranians #индоарии #индоиранцы #индоевропейцы #арии #иранцы

В середине II тысячелетия до н.э. в разных регионах Старого Света процветали великие цивилизации: Египет при XVIII династии, Хеттское царство, микенская Греция, культуры Монтеору, Андроново, Анау, династия Шан в Китае, тогда как хараппская цивилизация в Индии приходила в упадок. В это же время в Евразийской степи, от Дуная до Китая, сформировались два гигантских культурных ареала: на западе – срубная культура, на востоке – андроновская. Именно тогда на Ближнем Востоке впервые упоминаются индоиранцы – ветвь индоевропейской семьи. Первые письменные фиксации индоиранцев в клинописи (XVI–XV вв. до н.э.) дают terminus ante quem их отделения. В документах Митанни (Северная Месопотамия и Сирия) встречаются индоиранские имена богов – Индра, Варуна, Насатьи – и коневодческие термины в трактате Киккули о тренировке колесничных коней. Это указывает на особую роль индоариев в распространении коневодства. Спорно, были ли арии Митанни уже индоариями или промежуточной группой (Дьяконов допускал дардов и нуристанцев). Ясно, что к середине II тыс. до н.э. индоиранцы не только отделились, но и имели развитое коневодство и колесницы, что связывает их прародину с регионами этих технологий. Две основные гипотезы о прародине индоиранцев конкурируют. По Гамкрелидзе и Иванову, индоевропейская прародина была в Передней Азии (IV тыс. до н.э.), откуда индоиранцы двинулись на восток, в Иран, затем часть – в Митанни, часть – в Индию; другие ветви (тохары, европейцы) через Среднюю Азию и степи расселились в Европе. Эта модель вызывает дискуссии. Дж. Николс помещает прародину в Бактрию, но археология это отвергает. Согласно европейской теории, индоиранцы отделились в конце III – начале II тыс. до н.э. в южнорусских степях и через Среднюю Азию мигрировали в Индию и Иран; часть иранцев (скифы, киммерийцы) остались в Европе. Маршрут миграции обсуждается: через Кавказ или через Азию. Многие лингвисты (Георгиев, Барроу, Бойс, Майрхофер и др.) и российские учёные (Абаев, Грантовский, Дьяконовы) связывают индоиранцев с андроновской культурой, а иногда – со срубной. Археологи (Толстов, Мерперт, Кузьмина, Смирнов, Генинг, Зданович и др.) подтверждают генетическую связь скифов, сарматов и саков с этими культурами. در میانه‌ی هزاره‌ی دوم پیش از میلاد، تمدن‌های بزرگ جهانِ کهن شکوفا بودند: مصر در روزگارِ دودمانِ هجدهم، پادشاهیِ هِتّی، یونانِ میسِنی، فرهنگ‌های مونْتِئورو، آندْرُنُوو، آناو، دودمانِ شانگ در چین، و تمدنِ هَرارْپا در هند رو به زوال بود. در همان هنگام، در دشت‌های بی‌کرانِ اوراسیا – از دانوب تا دیوارِ چین – دو پهنه‌ی بزرگِ فرهنگی پدید آمدند: در باختر، فرهنگِ چوب‌گوری (سْرُوبْنا)؛ در خاور، فرهنگِ آندْرُنُوو. همچنین، در خاورِ نزدیک، برای نخستین بار از هندوایرانیان (شاخه‌ای از خانواده‌ی زبانیِ هندواروپایی) یاد شده است. نخستین نوشته‌های میخی که از هندوایرانیان یاد کرده‌اند (سده‌های ۱۶−۱۵ پیش از میلاد)، پایانی‌ترین زمانی را نشان می‌دهند که ایشان از دیگر هندواروپاییان جدا شده بودند. در نوشته‌های میتانی (شمالِ میان‌رودان و شام)، نامِ ایزدانی چون ایندره، وارونه و ناسَتیه آمده، و نیز واژه‌هایِ اسب‌داری و ارابه‌رانی در رساله‌ی کیکّولی دیده می‌شود که همگی هندوایرانی‌اند. این نشان می‌دهد که هندوآریایی‌ها در گسترشِ اسب‌داری و ارابه در خاورِ نزدیک نقشی ویژه داشته‌اند. اینکه آیا آریایی‌هایِ میتانی خود هندوآریایی بوده‌اند یا گروهی میان‌جایگاهی (چنانکه دیاکونوف آنان را دَرد و نورستانی دانسته)، جایِ بحث دارد. آنچه روشن است، این که تا میانه‌ی هزاره‌ی دوم، هندوایرانیان نه تنها از دیگران جدا شده بودند، بلکه فرهنگِ اسب‌داری و ارابه‌رانی را نیز پرورده بودند؛ از این رو، نیا-خاستگاهِ ایشان باید در جایی باشد که این فناوری‌ها رواج داشته است. درباره‌ی نیا-خاستگاهِ هندوایرانیان، دو نظریه‌ی اصلی در میان است. بر پایه‌ی نظریه‌ی گامْکْرِلیدْزه و ایوانُف، خاستگاهِ نخستینِ هندواروپاییان در خاورِ نزدیک (سده‌ی چهارم پیش از میلاد) بوده؛ از آنجا، هندوایرانیان به سوی ایران کوچیدند، سپس گروهی به میتانی و گروهی دیگر به هند رفتند، و دیگر شاخه‌ها (توخاریان، اروپاییان) از راهِ آسیایِ میانه و دشت‌ها به اروپا پراکنده شدند. این نظریه با مخالفت‌هایی روبرو شده است. نیکولز نیا-خاستگاه را در باختر (بلخ) می‌داند، اما باستان‌شناسی این را نمی‌پذیرد. بر پایه‌ی نظریه‌ی دیگر، نیا-خاستگاهِ هندوایرانیان در اروپایِ شرقی (دشت‌های جنوبِ روسیه) بوده است. در پایانِ هزاره‌ی سوم و آغازِ هزاره‌ی دوم، ایشان از آنجا به سوی آسیایِ میانه کوچیدند و سپس به هند و ایران رفتند. برخی از ایرانیان (نیاکانِ سکاها و کیمری‌ها) در اروپا ماندند. درباره‌ی راهِ کوچ‌اندیشان میانِ ایران شناسان و زبان‌شناسانِ نامداری چون گِرگُف، مِیِه، بِنوِنیست، بارو، بویْس، مایْرهوفر، اَبایِف، گرانتُفسکی، دیاکونوف و دیگران گفت‌وگو بسیار است. برخی این کوچ را از راهِ قفقاز و برخی از راهِ آسیایِ میانه می‌دانند. بیشترِ باستان‌شناسانِ نامورِ اوراسیا (از جمله تولستُف، مِرمِرت، کوزمینا، اسمیرنُف، گِنیگ، زدانوویچ و دیگران) بر این باورند که داده‌های باستان‌شناختیِ هزاره‌ی دوم (فرهنگ‌های چوب‌گوری و آندْرُنُوو) با پیوندِ زبانیِ ایرانیان (سکاها، سَرمَتها و ساکاها) با این فرهنگ‌ها همخوانی دارد و آن را تأیید می‌کند. — Elena E. Kuz'mina, Edited by J.P. Mallory, The Origin of the Indo-Iranians, Brill, London•Boston, 2007. pp. xi-xiv #indoaryans #indoiranian #indoeuropeans #aryans #iranians #индоарии #индоиранцы #индоевропейцы #арии #иранцы

Ранние восточноиранские заимствования в пратюркском языке относятся к досакскому (дохотанско-сакскому) периоду и, вероятно, возникли ещё до разделения сакско-ваханской ветви около V века до н. э. Эти заимствования включают термины из культуры кочевых скотоводов (Dybo 2014, Savelyev 2017): ПТюрк. *ečkü «домашняя коза» ←? ПИран. *aź-ya-k-ā, от *aźa- «коза»; ПТюрк. *dạ‌na «тёлка» ← ПИран. *dainu-kā, хотан.-сак. dīnū «корова», основа, также заимствованная из аланского в пра-ПХУ (пра-пермско-угорский?) и, возможно, стоящая за финскими и марийскими формами (см. здесь); ПТюрк. *dorak «вид сыра» ← СИран. *tura-ka, ср. авест. tūiri- «свернувшееся молоко», хотан.-сак. (?) ttūra «сыр»; ПТюрк. *arpa «ячмень» ←? ПИран. *arba- «ячмень», восточноиран. *arbasyā- (или *arpasyā), ср. ишк. úrvьs, сангл. vərvəs, йидга yaršīo, пушту orbəˊši, urbəˊši; возможно, заимствовано далее в прамонг. *arbai «ячмень» и пратунг. (ср. маньчж. arfa «ячмень, овёс»). Другие термины земледельческо-скотоводческой культуры обнаруживают прямое развитие от пратюркских корней, например, ПТюрк. *Kūrï-t «вид сушёного творога, сыр», обычное производное от *Kūr(ï)- «сушить», или ПТюрк. *yogurt «свернувшееся молоко», предположительно происходящее от *yogur- «месить» или от омонимичного глагола со значением «густеть, сгущаться» (Savelyev 2017). Другие культурные заимствования включают (Dybo 2014): ПТюрк. *kumlak «хмель» ← ПИран. hauma-aryaka «арийская хаома», осет. x°ymællæg «хмель» (hauma «эфедра»); ПТюрк. *bütnük «мята» ← СИран. bodina-ka (осет. bit‛na / bet‛ina «мята», шугн., барт. wiδn, руш. wuδn, вах. waδn, мундж. wālən, пушту welə‌na); ПТюрк. (?)dura «башня, укрепление» ← СИран., ср. хотан.-сак. ttaura «стена», осет. tyrg «двор»; ПТюрк. *gẹl «дом, хозяйство, семья» ← ПИран. *gr‌da- «дом», среднеперс. gilistak [glsty, glystk] «дом дэвов», зороастр.-пехл. *gil-šāh «хозяин дома», хотан.-сак. ggalū «семья»; ПТюрк. *dām «стена стационарного здания» ← ПИран. *dam- «дом» (авест. dam, согд. -dam «мир», язг. -dom в топонимах, ср. также хотан.-сак. damänu «дом»); ПТюрк. *darkan «титул или должность; в именах» ← ПИран. (← ПИИран. *tark- «решать, судить» ← ПИЕ *tlk-), ср. согд. trγ’n, trχ’n [tarxān] «титул», хотан.-сак. ttarkana- «титул», осет. tærxon «правосудие»; ПТюрк. *qaγan: «глава племенной конфедерации, владыка» ← СИран. *hva-kama- «самодержец» (hva- «сам» и kam- «желать»), ср. согд. xutkame [xwt-k’m’-k’] с тем же значением, авест. hvata-data и hva-data. واژه‌های ایرانیِ خاوریِ کهن، در زبانِ ترکیِ باستان، به روزگارِ پیش از سکاییِ ختنی برمی‌گردند و ریشه‌ی آنها بسا از روزگارِ پیش از جدا شدنِ شاخه‌ی سکایی-واخانی (نزدیک به سده‌ی پنجم پیش از میلاد) باشد. این وام‌واژه‌ها، بیشتر از فرهنگِ کوچ‌نشینیِ دامدارانه برخاسته‌اند: • ترکیِ باستان *ečkü «بُزِ خانگی» ←؟ ایرانیِ باستان *aź-ya-k-ā، از *aźa- «بُز»؛ • ترکیِ باستان *dạ‌na «تارساله» ← ایرانیِ باستان *dainu-kā، سکاییِ ختنی dīnū «گاو»؛ این ریشه همچنین از آلانی به پیش‌پرمی-اوگری (؟) وام رفته و بسا پشتِ صورت‌های فینّی و ماری نیز باشد (نیز بنگرید به پیوند)؛ • ترکیِ باستان *dorak «گونه‌ای پنیر» ← ایرانیِ میانه *tura-ka، سنجیده با اوستایی tūiri- «شیرِ دلمه‌بسته» و سکاییِ ختنی (؟) ttūra «پنیر»؛ • ترکیِ باستان *arpa «جو» ←؟ ایرانیِ باستان *arba- «جو»، ایرانیِ خاوری *arbasyā- (یا *arpasyā)، سنجیده با ایشکاشمی úrvьs، سَنگْلیچی vərvəs، یدغه‌ای yaršīo، پشتو orbəˊši و urbəˊši؛ بسا این واژه سپس به مغولیِ باستان *arbai «جو» و تونگوزی (مانند مانچوی arfa «جو و جودوسر») نیز راه یافته باشد. دیگر واژگانِ کشاورزی-دامداری، از خودِ ریشه‌های ترکیِ باستان برخاسته‌اند؛ مانند *Kūrï-t «گونه‌ای پنیرِ دودیِ خشک»، که از *Kūr(ï)- «خشکیدن» ساخته شده، یا *yogurt «شیرِ دلمه‌بسته» که گمان می‌رود از *yogur- «مخلوط کردن» یا از هم‌آوایی به چمِ «سفت شدن، بسته شدن» گرفته شده باشد. دیگر وام‌واژه‌های فرهنگی: • ترکیِ باستان *kumlak «رازک» ← ایرانیِ باستان *hauma-aryaka «هومِ آریایی»، آسی *x°ymællæg «رازک» (از *hauma «اِفِدرا»)؛ • ترکیِ باستان *bütnük «نعناع» ← ایرانیِ میانه *bodina-ka (آسی bit‛na / bet‛ina «نعناع»، شُغْنی و بارتنگْی wiδn، رُوشانی wuδn، واخانی waδn، مونجی wālən، پشتو welə‌na)؛ • ترکیِ باستان (؟)*dura «برج، دژ» ← ایرانیِ میانه، سنجیده با سکاییِ ختنی ttaura «دیوار» و آسی tyrg «حیاط»؛ • ترکیِ باستان *gẹl «خانه، خاندان، خانواده» ← ایرانیِ باستان *gr‌da- «خانه»، پارسیِ میانه gilistak «خانهٔ دیوان»، پهلویِ زردشتی *gil-šāh «خانهمار»، سکاییِ ختنی ggalū «خانواده»؛ • ترکیِ باستان *dām «دیوارِ بنایِ ثابت» ← ایرانیِ باستان *dam- «خانه» (اوستایی dam، سغدی -dam «جهان»، یزغلامی -dom در جای‌نام‌ها، و نیز سکاییِ ختنی damänu «خانه»)؛ • ترکیِ باستان *darkan «عنوان یا پایگاهِ دیوانی؛ در نام‌ها» ← ایرانیِ باستان (← هندوایرانیِ باستان *tark- «داوری کردن، فرمان راندن» ← هندواروپاییِ باستان *tlk-)، سنجیده با سغدی trγ’n / trχ’n [tarxān] «عنوان»، سکاییِ ختنی ttarkana- «عنوان» و آسی tærxon «دادگری»؛ • ترکیِ باستان *qaγan: «سرکرده‌ی هم‌پیمانیِ ایلی، سالار» ← ایرانیِ میانه *hva-kama- «خودکام» (از hva- «خود» و kam- «خواستن»)، سنجیده با سغدی xutkame [xwt-k’m’-k’] با همان چم، و اوستایی hvata-data و hva-data. #saka #aryans #iranians #protürks #сака #арии #иранцы #прототюрки

متن به فارسی توی کامنت‌ها‼️ Исторические исследования племён Ирана XVIII–XIX веков остаются ограниченными, а доступные источники – придворные хроники, отчёты европейских агентов и путешественников – содержат в основном сведения о налогах, военных контингентах, беспорядках и неточные списки племён, тогда как социальная и экономическая организация освещена поверхностно. Здесь следует чётко указать, что понятие «племя» является общеизвестно неточным, и это особенно верно в контексте иранской истории, где группы, определяемые по широкому спектру различных критериев, назывались «племенами». Более того, племенные группы обычно включают несколько уровней организации – от стойбища до конфедерации; опять же, различные критерии определяют принадлежность к группам на каждом уровне, и отнюдь не установлено, на каком уровне термин «племя» является уместным. Определению не помогает персидская терминология, включающая множество слов тюрко-монгольского и арабского происхождения (тайфе, кабиле, ашире, тире, уймак, улус), многие из которых использовались взаимозаменяемо и неточно. Например, хотя в Иране никогда не существовало простой корреляции между племенами и кочевыми скотоводами, употребление названий некоторых конкретных племенных групп, по-видимому, предполагает, что она существовала. Так, в различных частях страны такие термины, как «курд», «лур», «араб», «шахсеван» и «белудж», используются как синонимы «шатрового кочевого скотовода», однако эти названия также используются в других контекстах по отношению к племенным группам и самими этими группами, члены которых отнюдь не все являются кочевниками или даже скотоводами. Суть «племенной проблемы» была обобщена профессором Лэмбтон следующим образом: «Контроль над племенным элементом был и остаётся одной из постоянных проблем управления в Персии. Все, кроме самых сильных правительств, делегировали ответственность в племенных областях племенным вождям. Одним из аспектов персидской истории является борьба между племенным и неплеменным элементами – борьба, которая продолжалась в видоизменённой форме вплоть до наших дней. Различные персидские династии приходили к власти при поддержке племён. Почти во всех случаях племена оказывались ненадёжной основой для построения будущего страны». Эти наблюдения особенно применимы к периоду от падения династии Сафавидов до возвышения Резы-хана. На протяжении всего этого периода претенденты на власть полагались на поддержку племён, в то время как установившиеся правители культивировали племена как источники доходов, военных контингентов и сельскохозяйственной продукции, но также опасались их как дестабилизирующих элементов, склонных к набегам, повреждению посевов и вооружённому противостоянию. Для решения проблемы проводилась разнообразная политика: косвенное управление с предоставлением автономии, назначение вождей, взятие заложников, брачные союзы, казни и поощрение раздоров. Более сильные правители, особенно в XVIII веке, практиковали массовое переселение племён. Поздние правители стремились ассимилировать племена, заменяя наследственных вождей губернаторами, создавая неплеменные войска, улучшая коммуникации и принудительно оседая кочевников. Шах Аббас I, например, смог заменить опору династии Сафавидов на её угасающий харизматический призыв к кызылбашским племенам и попытался противодействовать пагубному эффекту постоянных межплеменных распрей с помощью военных и административных реформ. Таким образом, он сформировал новые неплеменные регулярные войска для балансировки кызылбашской кавалерии и в больших масштабах разбивал и переселял непокорные племена. Среди тех, кто, как говорят, был рассеян таким образом, были Каджары, Афшары и различные курдские племена. Большинство из них происходили из северо-западных частей страны, которые были систематически лишены как оседлого, так и кочевого населения и превращены в зону «выжженной земли» для сдерживания османов. Крестьяне и горожане из Закавказья были отправлены в Исфахан, в то время как Хорасан был заселён племенами для защиты от узбекских и туркменских набегов. В географическом распределении Хорасан включал суннитские племена (Гильзаи, Абдали, аймаки) и шиитских Хазара; в горах жили тюрки Гирайли, Баят и курды; Астарабад занимали туркмены Ямут и Гёклен; на юго-востоке автономными оставались белуджи и брагуи; в Фарсе обитали предки Кашкайцев и племена Хамса; в Загросе – бахтияры и луры; в Арабистане – арабы Бану-Кааб под властью Вали из Мушааша. — The Cambridge History of Iran. Vol. 7: From Nadir Shah to the Islamic Republic. Cambridge University Press, 1991. — pp. 506-512 #safavids #türks #kurds #lors #arabs #shahsevans #baluji #bakhtiyaris #сафавиды #сефевиды #тюрки #курды #луры #арабы #шахсеваны #балуджи #бахтияры

Это были люди (тюрки) из более низкого уровня цивилизации, которые не могли понять тонкостей городской жизни. Одна история описывает Тогрула и его последователей в Нишапуре после их победы и окончательного захвата: Тогрул съел миндальный пирог и сказал: «Это превосходный тутмач (вероятно, блюдо из лапши), но в нём нет чеснока». Его последователи, ещё более невежественные, приняли камфару за соль и жаловались на её горечь, не понимая, что это совсем другое вещество. В иранском мире тюрки издавна были соседями как внутри, так и за пределами границы, и они рассматривались как часть естественного порядка общества. Ко времени сельджукского вторжения тюрки и персы – «тюрк ва таджик» – рассматривались как две взаимодополняющие части управления и общества. По мере развития новоперсидской литературы в Хорасане и Трансоксиане образы и даже слова тюрков проникали в неё. آنان (ترکان) مردمانی از پایه‌ای پایین‌تر از دیدِ شهری و فرهنگی بودند و ریزه‌کاری‌های زندگانی شهری را درنمی‌یافتند. در یکی از گزارش‌ها آمده است که طغرل و پیروانش پس از پیروزی و به‌دست گرفتن نیشابور، هنگامی که شیرینیِ بادامی خورد، گفت: «این تُتماچِ بسیار خوبی است، ولی سیر ندارد.» (تُتماچ، به‌گمان، گونه‌ای خوراکِ رشته‌ای بوده است.) پیروان او که از او نیز ناآگاه‌تر بودند، کافور را به‌جای نمک گرفتند و از تلخیِ آن شکوه کردند، بی‌آن‌که بدانند این دو، یک چیز نیستند. در جهانِ ایرانی، ترکان از دیرباز چه در درونِ مرزها و چه بیرون از آن، همسایگان ایرانیان بودند و بخشی از سامانِ طبیعیِ جامعه به‌شمار می‌آمدند. در روزگارِ تازشِ سلجوقیان، ترکان و پارسیان ــ «ترک و تاجیک» ــ دو بخشِ هم‌پای و مکملِ فرمانروایی و جامعه دانسته می‌شدند. با گسترشِ ادبِ پارسیِ نو در خراسان و فرارود، پنداره‌ها و حتی واژگانِ برگرفته از ترکان نیز به آن راه یافتند. — Beatrice Forbes Manz, Nomads in the Middle East, Tufts University, Massachusetts, Cambridge University Press, 2021. p. 107 #türks #persians #iranians #тюрки #персы #иранцы

Сельджуки, будучи тюрками, унаследовали сильную степную политическую культуру, однако они никогда не принимали титулы хана и кагана, как это сделали Караханиды. Вместо этого они приняли исламские нормы легитимации и оправдывали своё правление патентом от халифа, принимая титул султана. Их административная система, диван, была создана по образцу Саманидов и Газневидов, и высшие должности занимали бюрократы хорасанского происхождения. Языком администрации стал персидский, а не арабский, что способствовало укреплению новоперсидского языка в поэзии, литературе и историографии. Управление государством было разделено на две сферы: с одной стороны – двор и военное ведомство, состоявшие из тюрков (огузов и мамлюков), с другой – гражданская бюрократия, укомплектованная персами и арабами. Это этническое разделение должностей подчёркивало обособленную идентичность династии и сохранялось веками, став отличительной чертой последующих кочевых династий. Такое разделение считалось естественным, поскольку тюрки воспринимались как превосходные воины, необходимые для поддержания порядка, а правитель-чужеземец мог оставаться беспристрастным к местным фракциям. Однако на практике различие между тюрками и персами, военными и гражданскими чиновниками, было менее резким. Визири, например, ведали финансами и армией, имели собственные военные отряды и участвовали в кампаниях, а могущественные эмиры иногда имели собственные диваны и влияли на гражданскую администрацию. Несмотря на исламскую легитимацию, сельджуки сохраняли степную идентичность. Алп-Арслан подчёркивал среднеазиатское наследие династии, посещая могилу предка в Джанде и женя наследника на караханидской принцессе. Они использовали степную иконографию – на документах и монетах помещали тугру с изображением лука, стрелы и булавы. Правители обычно жили в лагерях за городом, но покровительствовали строительству в городах. В социальных привычках династия долго сохраняла тюркские традиции: при дворе звучала тюркская музыка, танцы и разговорный язык. Примечательно, что, несмотря на их энтузиазм в соблюдении исламских предписаний, ранние султаны продолжали практиковать левират – обычай женитьбы на вдовах брата или отца (за исключением собственной матери), что противоречило исламскому закону. Султаны также много времени проводили за пирами, охотой и питьём, что соответствовало как тюркским, так и общепринятым царским обычаям. Важной степной чертой был высокий статус женщин. Они владели землями, налоговыми пожалованиями и военными отрядами, играли значительную роль в политике и борьбе за престол. Примеры – Теркен-хатун, боровшаяся за трон для сына, и Сафия-хатун, правившая Мосулом. Однако арабы и персы не всегда одобряли свободу женщин: халиф отказал Теркен-хатун в регентстве, а Низам аль-Мульк в «Сиясат-наме» предостерегал от их влияния. سلجوقیان، اگرچه ترک‌تبار بودند و فرهنگِ سیاسیِ نیرومندی از نیاکانِ خود به ارث برده بودند، هرگز عنوانِ «خان» یا «خاقان» را نپذیرفتند، چنانکه قراخانیان کرده بودند. آنان به جای آن، هنجارهای اسلامیِ مشروعیت را برگزیدند و فرمانرواییِ خود را با فرمانِ خلیفه توجیه کردند و عنوانِ «سلطان» را به کار بردند. دیوانِ ایشان بر پایه‌ی الگویِ سامانیان و غزنویان سامان یافت و بالاترین جایگاه‌ها به کارگزارانِ خراسانی سپرده شد. زبانِ دیوانی، فارسی شد نه تازی – و این خود به استواریِ زبانِ فارسی نو در سروده‌ها، نوشته‌های ادبی و تاریخ‌نگاری انجامید. ساختارِ کشور دو بخش بود: از یک سو، بارگاه و سپاه که با تورکان (غوزان و مملوکان) پر می‌شد، و از سوی دیگر، دیوانِ کشوری که کارگزارانِ پارسی و تازی در آن جای داشتند. این جداییِ نژادی در مشاغل، هویتِ جداگانه‌ی دودمان را نمایان می‌کرد و سده‌ها پایدار ماند و نشانِ ویژه‌ی دودمان‌های کوچ‌نشینِ پسین گردید. این دوگانگی را طبیعی می‌دانستند؛ زیرا تورکان را جنگاورانی برتر می‌شمردند، و نیز فرمانروایی که از بیرون می‌آمد، می‌توانست بی‌سوگیریِ بیشتری در برابرِ گروه‌های محلی داشته باشد. اما در عمل، مرزِ میانِ تورک و پارسی، و میانِ سپاهی و کشوری، چندان روشن نبود. وزیران، افزون بر کارهای مالی، به امورِ سپاه نیز رسیدگی می‌کردند، و بسیاری از آنان خود سپاهیانی داشتند و در لشکرکشی‌ها شرکت می‌جستند. امیرانِ نیرومند نیز گاهی دیوانِ ویژه‌ی خود را داشتند و در کارهای کشوری دست می‌بردند. با وجودِ مشروعیتِ اسلامی، سلجوقیان پیوندِ خود را با ریشه‌هایِ استپی فراموش نکردند. آلپ‌ارسلان در لشکرکشی به فرارود، یادِ نیایِ خود را گرامی داشت و پسرش را به همسریِ شاهزاده‌ای قراخانی درآورد. نشانه‌هایِ کهنِ استپی، چون تَغرا با نگاره‌ی کمان و تیر و گرز، بر سرِ نامه‌ها و سکه‌ها دیده می‌شد. سلجوقیان همچون قراخانیان، بیشتر در بیرونِ شهرها اردو می‌زدند، ولی به آبادانیِ شهرها دل می‌بستند. آیین‌هایِ اجتماعیِ ایشان نیز برای مدتی همچنان ترکی بود؛ در جشنِ ازدواجِ طغرل با دخترِ خلیفه، سرود و رقصِ ترکی برپا بود و زبانِ دربار نیز ترکی ماند. شگفت‌آور آنکه، با وجودِ شوریدگیِ ایشان به اجرایِ فرمان‌هایِ اسلامی، سلطان‌هایِ آغازین، آیینِ «لِویرات» – یعنی همسری با بیوگانِ برادر یا پدر (به جز مادرِ خود) – را همچنان نگه داشتند، که با قانونِ اسلام ناسازگار بود. سلطان‌ها بیشترِ روزگار را به باده‌نوشی، شکار و مهمانی می‌گذراندند که هم با سنتِ ترکی همخوانی داشت و هم با رسمِ شهریارانِ دیگر سرزمین‌های اسلامی. از دیگر ویژگی‌هایِ استپیِ سلجوقیان، ارجِ بسیار به زنانِ دودمان بود. زنانِ شاهانه دارای زمین، درآمدِ مالیاتی، کارگزارانِ ویژه و سپاهیانِ خاص خود بودند و در کشمکش‌هایِ جانشینی، نقشی نیرومند ایفا می‌کردند. نمونه‌ها، ترکان‌خاتون (همسرِ ملکشاه) و صفیه‌خاتون (خواهرِ آلپ‌ارسلان) هستند که هرکدام در روزگارِ خود، فرمانرواییِ راستین را به دست داشتند. اما تازیان و پارسیانِ هم‌روزگار با سلجوقیان، این آزادیِ زنان را نمی‌پسندیدند. خلیفه، ترکان‌خاتون را از سرپرستیِ تنها بر پسرِ خردسالش بازداشت، و نظام‌الملک در «سیاست‌نامه» به روشنی، از بایستگیِ دوری از تأثیرِ زنان سخن رانده است. — Beatrice Forbes Manz, Nomads in the Middle East, Tufts University, Massachusetts, Cambridge University Press, 2021. pp. 101-104 #seljuqs #seljuks #türks #persians #сельджуки #тюрки #персы

Утверждение о том, что скифы, саки, согдийцы и другие восточноиранские народы не могли быть ираноязычными, поскольку Ахемениды и Сасаниды вели против них войны, является анахронизмом и противоречит исторической методологии. В древности политическая принадлежность и этнокультурное происхождение не были тождественными понятиями. Ахеменидская и Сасанидская державы представляли собой имперские политические образования, для которых определяющее значение имели вопросы безопасности границ, контроля торговых путей, налоговой политики и расширения сфер влияния. Военные походы против саков, скифов или восточноиранских правителей не свидетельствуют об их языковой или этнической чуждости. История знает множество примеров, когда родственные народы вступали в вооружённое противостояние друг с другом. Особенно показателен пример тюркских государств XI–XII веков, описанный Беатрис Форбс Манц¹. Сельджуки, происходившие из огузской среды, вели войны против других огузских племён Хорасана, а султан Санджар дважды предпринимал карательные экспедиции против огузов и в итоге сам оказался их пленником. Более того, политическая история Анатолии этого периода представляет собой непрерывную борьбу между различными тюркскими династиями, племенными союзами и государствами. Никто из историков не делает из этого вывод, что сельджуки или огузы не были тюрками. Следовательно, применение подобной логики исключительно к иранским народам является методологически несостоятельным. Если войны между тюркскими государствами не ставят под сомнение их общее происхождение, то войны Ахеменидов и Сасанидов против ираноязычных народов также не могут служить аргументом против их иранской языковой принадлежности. Военные конфликты отражают политические и экономические интересы государств, а не являются критерием определения этнической или языковой идентичности народов. این پندار که سکاها، سکاییان، سغدیان و دیگر مردمان ایرانیِ خاوری نمی‌توانسته‌اند ایرانی‌زبان باشند، زیرا هخامنشیان و ساسانیان با آنان جنگیده‌اند، با شیوهٔ پژوهشِ تاریخی سازگار نیست. در روزگار کهن، وابستگیِ کشوری و خاستگاهِ زبانی و تباری یکسان شمرده نمی‌شد. شاهنشاهی‌های هخامنشی و ساسانی، ساختارهایی کشوردار و شاهنشاهی بودند که نگاهشان بیش از هر چیز به نگهبانی از مرزها، در دست داشتن راه‌های بازرگانی، سامان مالیات و گسترش فرمانروایی بود. لشکرکشی به سکاها، سکاییان یا فرمانروایی‌های ایرانیِ خاوری، هیچ نشانی از بیگانگی زبانی یا تباری آنان نیست. در سراسر تاریخ، مردمان هم‌ریشه بارها با یکدیگر به نبرد برخاسته‌اند. نمونه‌ای روشن از این رویداد را بئاتریس فوربز مانز¹ در بررسیِ دولت‌های ترکِ سده‌های یازدهم و دوازدهم میلادی آورده است. سلجوقیان که خود از میان اوغوزها برخاسته بودند، با دیگر تیره‌های اوغوز در خراسان جنگیدند و سلطان سنجر دو بار برای سرکوب آنان لشکر کشید و سرانجام نیز به دست همان اوغوزها به بند افتاد. همچنین، تاریخ سیاسی آناتولی در آن روزگار سراسر آکنده از کشاکش میان دودمان‌ها، تیره‌ها و فرمانروایی‌های گوناگون ترک بود. با این همه، هیچ تاریخ‌پژوهی از این رخدادها چنین برداشت نمی‌کند که سلجوقیان یا اوغوزها ترک نبوده‌اند. از این‌رو، به‌کار بردن چنین سنجه‌ای تنها دربارهٔ مردمان ایرانی، از دیدگاه تاریخ‌پژوهی پذیرفتنی نیست. اگر نبرد میان دولت‌های ترک، خاستگاهِ یکسان آنان را زیر پرسش نمی‌برد، پس جنگ‌های هخامنشیان و ساسانیان با مردمان ایرانی‌زبان نیز نمی‌تواند دلیلی بر ناایرانی بودن آنان باشد. جنگ‌ها بازتابِ سودها و خواسته‌های کشورداری و بازرگانی‌اند، نه سنجه‌ای برای بازشناسیِ هویت زبانی و تباری مردمان. ¹ – Beatrice Forbes Manz, Nomads in the Middle East, Tufts University, Massachusetts, Cambridge University Press, 2021, pp. 100-101

В захоронениях Грузии, в частности в Садсегури и Вани, обнаружены серьги с изображением двух лошадей или всадников, имеющие параллели на Северном Кавказе и в Поволжье. Горит на серьге из Вани является типичным скифским элементом, известным по электровому сосуду из Куль-Обы. Браслеты с головками животных, найденные в Вани, также встречаются в кочевнических погребениях. Золотые нашивные бляшки с изображениями орлов, уток, лошадей и кабанов аналогичны предметам из захоронений евразийских кочевников. Металлические сосуды – чаши и ритоны – часто находят в грузинских курганах, что соответствует скифской традиции, описанной Геродотом, и многочисленным находкам у кочевников Евразии. Стеклянные сосуды, обнаруженные в Грузии (всего девять), являлись большой редкостью и использовались при персидском дворе, однако их лучшие параллели происходят с Северного Кавказа и из Северного Причерноморья. Карта богатых захоронений показывает, что они располагаются вдоль путей к горным перевалам, связывавшим Закавказье с северными степями. Казбегский клад найден прямо на дороге к Крестовому перевалу – главной артерии контактов с кочевниками. На Северном Кавказе присутствуют не только скифские, но и савроматские древности, а в Поволжье, например в Филипповке, встречаются «ахеменидские» предметы, что не доказывает персидского контроля над регионом. Однако типы захоронений и погребальные обряды, очевидно, находились под влиянием евразийских кочевников (т.е. народов Поволжья, Северного Кавказа или Сибири). Поскольку евразийские кочевники принадлежали к североиранской языковой (и этнической?) группе, большинство погребальных предметов, таких как сосуды для питья (ритоны) и металлические кубки, являются общими как для кочевых народов, так и для других иранских народов, например, персов и мидян. Геродот упоминает изгнание скифов мидянами, и часть кочевников, вероятно, осела в Закавказье, что объясняет сходство обрядов. Единственными предметами явно персидского происхождения без параллелей у кочевников являются медальоны с Ахура-Маздой из Саирхе, которые следует считать дарами, а не доказательством присутствия. Письменных свидетельств о персах в Грузии нет, найдено лишь шесть цилиндрических печатей. Ономастический материал трудно интерпретировать, поскольку евразийские кочевники принадлежали к той же этнической/языковой группе, что и персы. Монетные находки единичны (одна сикель), тогда как драхм Синопы и кизикинов значительно больше. Архитектурных доказательств ахеменидского дворца недостаточно. Погребальные обычаи и типы захоронений сходны с кочевническими, а не с персидскими. Таким образом, контакты с Персидской империей существовали, но их характер остаётся неясным, а влияние кочевников было определяющим. در گورهای گرجستان، به ویژه در سَدْسِگوری و وانی، گوشواره‌هایی با نگاره‌ی دو اسب یا دو سوار یافته شده که با نمونه‌های قفقازِ شمالی و ولگا همسانی دارند. «گُریت» بر گوشواره‌ی وانی، عنصری سکایی است که از جامِ الکترونِ کول‌اُبا در کرانه‌ی شمالیِ دریای سیاه شناخته می‌شود. دستبندهایی با سرِ جانوران، همانندِ یافته‌های وانی، در گورهای کوچ‌نشینان نیز دیده شده‌اند. پلاک‌های زرینِ جامه با نگاره‌های عقاب، اردک، اسب و گراز، همسانیِ آشکاری با نمونه‌های کوچ‌نشینانِ اوراسیا دارد. جام‌های زرین و سیمین و نیز ریتون‌ها در گورهای گرجستان بسیار یافته می‌شوند که با رسمِ سکاییِ یادشده در نوشته‌های هرودوت همخوانی دارد. جام‌های شیشه‌ایِ یافته‌شده در گرجستان (نُه جام) اگرچه در دربارِ پارس بسیار ارزشمند بوده‌اند، بهترین همتای آنها در قفقازِ شمالی و پیرامونِ دریای سیاه یافت شده است. نقشه‌ی گورهای پربار نشان می‌دهد که آنها در کنار گذرگاه‌های کوهستانی جای گرفته‌اند – همان راه‌هایی که قفقازِ جنوبی را به استپ‌های شمالی پیوند می‌دهند. گنجِ کازبِگ درست بر سر راهِ گردنه‌ی خاچ (پیوندگاهِ اصلی با قفقازِ شمالی و کوچ‌نشینان) به دست آمده است. در قفقازِ شمالی، هم سفالینه‌های سکایی و هم سَرمَتی یافت شده، و در ناحیه‌ی ولگا (چون فیلیپووکا) چیزهایی با نامِ «هخامنشی» دیده می‌شود، ولی این به معنای چیرگیِ هخامنشیان بر آن دیار نیست. با این همه، گونه‌ی گورها و آیینِ خاکسپاری، آشکارا زیرِ تأثیرِ کوچ‌نشینانِ اوراسیا (مردمانِ ولگا، قفقازِ شمالی یا سیبری) بوده است. از آنجا که کوچ‌نشینانِ اوراسیا به گروهِ زبانیِ (و شاید نژادیِ) ایرانیِ شمالی تعلق داشتند، بیشترِ کالاهای گوری – چون جام‌های نوشیدنی (ریتون‌ها) و پیاله‌های فلزی – برای کوچ‌نشینان و دیگر مردمانِ ایرانی (همانندِ پارس‌ها و مادها) یکسان است. هرودوت از راندنِ سکاها به دستِ مادها سخن گفته، و گویا بخشی از کوچ‌نشینان در قفقازِ جنوبی ماندگار شدند و با مردمِ بومی درآمیختند، که این خود همسانیِ آیین‌های خاکسپاری را توضیح می‌دهد. تنها چیزهایی که بی‌گمان پارسی‌اند و در گورهای کوچ‌نشینان همتایی ندارند، نشان‌های «اهورامزدا» بر افسارِ اسب از سایرخه‌ی ۸ هستند که باید آنها را پیشکشِ پارسی به شمار آورد، نه نشانه‌ی حضورِ پایدارِ پارس در قفقاز. از نوشته‌های پارسی در گرجستان نشانی نیست؛ تنها شش مُهرِ استوانه‌ایِ هخامنشی در آنجا یافته شده است. همچنین، داده‌های نام‌شناختی دشوار است، چون کوچ‌نشینانِ اوراسیا با پارس‌ها هم‌گروهِ زبانی (و نژادی) بوده‌اند. سکه‌های هخامنشی در گرجستان بسیار کم‌یاب است (تنها یک «سیکل»)؛ در برابر، درهم‌های سینوپ و کیزیکین بسیار بیشتر یافته شده‌اند. نشانه‌های معماری برای کاخِ هخامنشی در گومباتی نیز کافی نیست. آیینِ خاکسپاری و گونه‌ی گورها در گرجستان، با کوچ‌نشینان همخوانی دارد، نه با پارس‌ها. پس، پیوندی با شاهنشاهیِ هخامنشی بوده است، ولی نه از گونه‌ی فرمانروایی؛ و تأثیرِ کوچ‌نشینان، در این سرزمین، بسیار نیرومندتر و پایدارتر بوده است. — Jens Nieling and Ellen Rehm, Achaemenid Impact in the Black Sea Communication of Power, Aarhus University Press, 2010. pp. 21-25 #achaemenids #scythians #sarmatians #nomads #indoeuropeans #ахемениды #скифы #сарматы #кочевники #индоевропейцы

В фондах тегеранского музея Реза Аббаси хранится небольшая, но ценная коллекция сасанидских глиняных печатей – булл. Эти предметы когда-то служили для опечатывания документов и свёртков и несут оттиски как личных, так и официальных печатей, удостоверявших личность отправителя или должностного лица. Среднеперсидским словом для этих глиняных печатей было gil muhrag (glmhrg), что явствует из иранского заимствования в арамейском Талмуде. Этот термин точно обозначает данные административные предметы: gеl означает «глина», а muhr (новоперс. mohr) – «печать». Коллекция поступила в музей в 1978 году, однако её археологический контекст остаётся неизвестным, а документы о происхождении были утрачены после революции 1979 года. Исследователи установили, что 11 из 13 булл идентичны коллекции, описанной французским иранистом Филиппом Жинью в 1987 году. Жинью изучал их в Тегеране в 1977 году, но не опубликовал фотографий. Подтверждением служит буква «J» с номерами на обороте булл, вероятно, оставленная самим учёным. В настоящей работе впервые публикуются фотографии этой коллекции, а в каталог Жинью внесены исправления и уточнения в чтении надписей. Изображения всех булл приводятся в визуальном приложении, в комментариях, к данному исследованию. Буллы изготовлены из глины сероватых, палевых и оранжевых оттенков. На многих сохранились отпечатки пальцев, следы шнуров и отверстия для крепления к документам. Всего в коллекции 54 оттиска печатей – от 1 до 10 на каждой булле. На 10 буллах имеются надписи (всего 20 оттисков). Большинство из них – административные печати, содержащие названия территорий и должностей: шахраб, мов, мовух, нахвар. Встречаются также личные имена чиновников. Иконография оттисков разнообразна: изображения животных, птиц, монограммы. Особый интерес вызывает оттиск с колесницей и фигурой анфас (RA.5065a), который сопоставляют с изображением Митры на печатях из Ак-Тепе, Берлина и Мюнхена. Несмотря на отсутствие археологического контекста, данная коллекция представляет большую ценность для изучения административной и социальной истории Сасанидского Ирана, а также сасанидской сфрагистики в целом. در گنجینه‌ی موزه‌ی رضا عباسیِ تهران، مجموعه‌ای کوچک ولی ارجمند از گل‌مهْرَک‌های ساسانی – یعنی گل‌مهرها – نگاهداری می‌شود. این گل‌مهرها روزگاری برای مُهر کردنِ نوشته‌ها و بسته‌ها به کار می‌رفته‌اند و بر آنها نقشِ مهرهای شخصی و دیوانی دیده می‌شود که هویتِ فرستاده یا کارگزار را نمایان می‌ساخته است. واژه‌ی میانه‌پارسی برای این گل‌مهرها، «گیلْ مُهْرَگ» (glmhrg) بوده است، چنانکه از وام‌واژه‌ی ایرانی در تلمودِ آرامی آشکار می‌شود. این نام خود به زیبایی این ابزارِ دیوانی را می‌رساند: «گیل» به چمِ «گِل» و «مُهر» (در پارسیِ نو: مهر) به چمِ «مُهر» یا «نقش» است. این مجموعه در سال ۱۳۵۷ خورشیدی (۱۹۷۸ میلادی) به موزه راه یافت، ولی بسترِ باستان‌شناختیِ آن ناشناخته مانده است و نامه‌های مربوط به پیشینه‌اش پس از انقلابِ ۱۳۵۷ از میان رفته است. پژوهندگان دریافته‌اند که ۱۱ گل‌مهر از ۱۳ گل‌مهر این مجموعه، همان‌ها هستند که فیلیپ ژینیو، ایران‌شناسِ فرانسوی، در سال ۱۳۶۶ (۱۹۸۷) وصف کرده بود. ژینیو این گل‌مهرها را در آبانِ ۱۳۵۶ (نوامبر ۱۹۷۷) در تهران دیده بود، ولی نگاره‌ای از آنها منتشر نکرده بود. نشانه‌ی این همسانی، حرفِ «J» با شماره‌هایی است که با مرکّب بر پشتِ برخی گل‌مهرها نوشته شده و گمان می‌رود که از سوی خودِ ژینیو در آن سال برجای مانده است. در پژوهش کنونی، برای نخستین بار، نگاره‌های این مجموعه به چاپ می‌رسد و نیز اشتباه‌های کاتالوگِ ژینیو و خوانشِ کتیبه‌هایش، بازبینی و اصلاح شده است. تصویرِ همه‌ی گل‌مهرها در پیوستِ دیداریِ این نوشتار آورده شده است. این گل‌مهرها از گِل به رنگ‌های خاکستری، کرم‌رنگ و نارنجی ساخته شده‌اند. بر بسیاری از آنها، اثرِ انگشت، جایِ بند یا ریسمان، و سوراخ‌هایی برای بستن به نوشته یا بسته دیده می‌شود. در این مجموعه، روی هم ۵۴ نقشِ مهر وجود دارد – از ۱ تا ۱۰ نقش بر هر گل‌مهر. بر ۱۰ گل‌مهر، نوشته (در مجموع ۲۰ نقشِ نوشته‌دار) دیده می‌شود. بیشترِ آنها مهرهای دیوانی هستند که نامِ جایگاه یا کارزار (مانند: شاه‌رَب، مُوْ، مُوْوه و نَخْوار) را نشان می‌دهند. نیز چند نامِ شخصیِ کارگزاران بر برخی نقش‌ها دیده می‌شود. چهره‌نگاریِ این نقش‌ها گوناگون است: تصویرِ جانوران، پرندگان و تک‌نشانه‌ها. از همه جالب‌تر، نقشِ RA.5065a است که ارابه‌ای با دو اسب و چهره‌ای از روبرو بر آن نشان می‌دهد؛ این نقش با تصویرِ مهرِ مهر (ایزدِ مهر) بر گل‌مهرهای آق‌تپه، برلین و مونیخ سنجیده شده است. با آنکه بسترِ باستان‌شناختیِ این مجموعه در دست نیست، همین گل‌مهرها برای شناختِ تاریخِ دیوانی و اجتماعیِ ایرانِ ساسانی، و نیز دانشِ مُهرشناسیِ ساسانی، ارزشی بسیار دارند. —The Sasanians in context. Art, History, and Archaeology. Edited by Antonietta Catanzariti and Touraj Daryaee. Washington D.C., 2026. pp. 33-49 #sasanians #сасаниды

متن به فارسی توی کامنت‌ها‼️ Ко времени смерти Тогрула Сельджукское государство простиралось от границ Анатолии до Восточного Хорасана и Хорезма. Поскольку Тогрул умер бездетным, а его брат Чагры скончался ещё раньше, султанат перешёл к потомкам Чагры, объединив западные и восточные владения. При двух султанах – Алп-Арслане (1063–1072) и его сыне Малик-шахе (1072–1092) – государство продолжало расширяться. Управление строилось по персо-исламскому образцу и осуществлялось бюрократами хорасанского происхождения. Ключевой фигурой был визирь Низам аль-Мульк – выдающийся администратор, служивший обоим правителям. Эти правления считаются классическим периодом сельджукской истории, однако не стоит переоценивать могущество и упорядоченность этого государства. Султаны постоянно сталкивались с внутренними вызовами: борьба за престол, мятежи родственников, сохранение местных династий, преследовавших собственные цели. В 1063 году Алп-Арслан столкнулся с серьёзной угрозой со стороны двоюродного брата Кутулмыша, который участвовал в завоевании Азербайджана и Армении и сохранял там влияние. Эти регионы были богаты пастбищами, и там скопилось множество огузов – ценный военный ресурс. Кутулмыш собрал туркменскую армию и выступил на Рей, но был разбит Алп-Арсланом. В Центральном Иране и Багдаде власть султана была прочной, но в других областях – например, в Фарсе – она оставалась шаткой. Брат султана Кавурд правил Керманом и стремился расширить своё влияние на Фарс. Азербайджан, Армения и Анатолия представляли одновременно возможность и вызов: они были тесно связаны с Сирией и Джазирой, важными для сельджуков как правителей Багдада. Здесь султаны сталкивались с Фатимидами, Византией, а также бедуинскими и курдскими династиями. Сельджукские царевичи и туркменские эмиры часто действовали самостоятельно. После победы над Кутулмышем Алп-Арслан отправился в Азербайджан. В 1069–1070 годах он выступил против Фатимидов, но, узнав о приближении византийской армии, повернул на неё и нанёс сокрушительное поражение при Манцикерте в августе 1071 года. Это сражение стоило византийскому императору трона и открыло Анатолию для туркменской миграции. Ранние историки считали западную экспансию уловкой, чтобы занять огузов на окраинах, но Пикок убедительно показал, что это была сознательная политика султанов, направленная на приобретение пастбищ для кочевников. Алп-Арслан был убит в конце 1072 года. Его сыну Малик-шаху (около 18 лет) бросил вызов дядя Кавурд, но юный султан одержал верх при помощи Укайлидов и Мазийадитов. Двадцатилетнее правление Малик-шаха считается апогеем сельджукской власти: были инкорпорированы бывшие вассальные государства, и держава достигла максимальных размеров. Управление стало более персо-исламским и менее зависимым от туркмен. В отличие от предшественников, Малик-шах более половины правления провёл в Исфахане (хотя всё ещё за городом), который стал настоящей столицей. К концу его правления корпус мамлюков вырос до 50 000 человек и доминировал в армии. Однако именно при Малик-шахе усилились независимые эмиры, многие из которых были туркменами. Хотя огузы перестали быть основой центральной армии, они не утратили военного значения. Новые туркменские группы продолжали мигрировать, занимая пастбища от Балха через Северный Хорасан до Мерва, от Серахса до Каспия, в Джурджане и на территории современного Курдистана. Многие двинулись в Азербайджан и Армению, где начали вытеснять курдских кочевников, положив начало тюркизации региона. Кочевники также мигрировали в Анатолию. При Малик-шахе Азербайджан, Сирия и Джазира становились всё более независимыми. Военачальники – как мамлюки, так и туркмены – достигали автономии, особенно на окраинах. Экспансия действовала на руку амбициозным эмирам. В 1086 году Малик-шах провёл кампанию в Грузии, Азербайджане, Джазире и Северной Сирии, назначил сельджукских чиновников в города Джазиры, Укайлиды потеряли земли, а Марваниды были уничтожены. Активные боевые действия вели местные командиры с помощью сельджукских войск, многие из которых были туркменами. Центральная Сирия и Анатолия оказались под контролем царевичей и военачальников, слабо зависимых от центра. В Анатолии сыновья Кутулмыша – Сулейман и Мансур – воспользовались византийскими смутами, захватили территории и стремились к независимости. Малик-шах отправил армию, которая убила Мансура, но не подчинила Сулеймана, принявшего титул султана. После его смерти в 1086 году Анатолия осталась под властью его сыновей и местных туркмен. К концу правления Малик-шаха эмиры стали мощной силой, располагавшей войсками и землями. — Beatrice Forbes Manz, Nomads in the Middle East, Tufts University, Massachusetts, Cambridge University Press, 2021. pp. 96-99 #seljuqs #seljuks #сельджуки

Вчера «Ансар Аллах», они же хуситы, сбили Bayraktar Akıncı. Мы же, со своей стороны, хотим напомнить, что ещё 19 мая 2024 года, когда случилась трагедия с вертолётом мучеников Ибрахима Раиси, Хоссейна Амир-Абдоллахиана, Мохаммада Али Але-Хашема, Малека Рахмати и членов экипажа, враги, завистники Ирана и тюркофоны Ширвана и Аррана просто хлопали в ладоши из-за того, что иранская поисково-спасательная группа не могла найти пострадавших и на помощь направлялся Bayraktar Akıncı. Они даже радостно писали: «Более 2 миллионов человек в режиме онлайн наблюдают за работой Bayraktar Akıncı. Смотрите, у Ирана нет таких технологий». Мы, как администрация канала, даже в чате не стали это комментировать, потому что ясно понимали, зачем власти Ирана допустили этот беспилотник на свою территорию. Иранские радары просто сканировали это изобретение из говна и палок, чтобы в дальнейшем иметь полное представление о том, как его сбивать. Пока дурачки во всё горло кричали, что Иран — отсталая страна и ничего не может сделать самостоятельно. А теперь вернёмся ко вчерашнему происшествию. Представители арабских племён Йемена — кто-то в тапочках, а кто-то в сандалиях — сбили и уничтожили этот супер-пупер беспилотник. Лица дебилов, которые постоянно обливают грязью Иран, мы, думаем, представлять не нужно. Оно приблизительно выглядит так – 😭. دیروز «انصارالله»، همان حوثی‌ها، پهپاد Bayraktar Akıncı را سرنگون کردند. ما نیز از سوی خود می‌خواهیم یادآوری کنیم که در ۱۹ مه ۲۰۲۴، هنگامی که آن رویداد اندوه‌بار برای بالگرد شهیدان ابراهیم رئیسی، حسین امیرعبداللهیان، محمدعلی آل‌هاشم، مالک رحمتی و دیگر خدمه رخ داد، دشمنان و بدخواهان ایران و ترک‌زبانان شروان و آران از این‌که گروه جست‌وجو و نجات ایران نتوانسته بود آسیب‌دیدگان را پیدا کند و Bayraktar Akıncı برای کمک روانه شده بود، از شادی دست می‌زدند. آنان با شادمانی می‌نوشتند: «بیش از دو میلیون تن به‌گونهٔ برخط کار Bayraktar Akıncı را دنبال می‌کنند. ببینید، ایران چنین فناوری‌ای ندارد.» ما، به‌عنوان گردانندگان این کانال، حتی در بخش گفت‌وگو نیز دربارهٔ آن چیزی ننوشتیم، زیرا به‌خوبی می‌دانستیم که چرا جمهوری اسلامی ایران اجازه داد این پهپاد وارد آسمان کشور شود. سامانه‌های راداری ایران تنها در حال بررسی و شناسایی این ساختهٔ سرهم‌بندی‌شده بودند تا در آینده به‌خوبی بدانند چگونه باید آن را سرنگون کنند؛ آن هم در حالی که ساده‌لوحان با صدای بلند فریاد می‌زدند که ایران کشوری واپس‌مانده است و خود از انجام هیچ کاری برنمی‌آید. اکنون به رویداد دیروز بازگردیم. نمایندگان قبیله‌های عرب یمن، یکی با دمپایی و دیگری با صندل، این پهپاد به‌اصطلاح پیشرفته و «ابرپهپاد» را سرنگون و نابود کردند. گمان نمی‌کنیم نیازی باشد چهرهٔ کسانی را که همواره ایران را با سخنان خود می‌آلایند، به شما نشان دهیم. چهرهٔ آنان کم‌وبیش چنین است –😭.

متن به فارسی توی کامنت‌ها‼️ Сасанидское искусство пронизано идеей божественной защиты царя. Царь царей предстаёт под покровительством Ахура Мазды и йазата – существ, охраняющих Царскую Славу, Хваррах. Его корона с корюмбосом, диадема и астральные символы на головном уборе, плечах и одежде легитимируют его власть в зороастрийском контексте. Харпер видит в этой иконографии слияние духовного и земного миров, акцент на равновесии и порядке. Царь осмысляется как представитель Ахура Мазды на Земле. Панаино считает, что письменные источники не дают оснований для полного обожествления царя, однако иконография передаёт мощный посыл, понятный при дворе: царь пользуется поддержкой Ахура Мазды и является законным обладателем Хварраха. Сасанидские правители знали и о римской традиции обожествления императоров. Царь выступал посредником между богом и людьми, избранным для утверждения силы и справедливости. Моради и Хинтце называют его видимым проявлением верховного бога. На рельефах инвеституры Ардашир I, Шапур I и другие цари изображаются одного роста с Ахура Маздой. Лошади царя и бога почти неразличимы, что подчёркивает их равенство. Оверлат полагает, что ранние рельефы изображают реальные церемонии, а инвеститура Ахура Маздой появилась позже, но получение Хварраха от Господа Мудрости остаётся центральной темой. Диадема, которую царь получает от Ахура Мазды, – не земной символ, а знак божественного всемогущества. Кроме инвеституры, популярны сцены побед и царской охоты, где правитель предстаёт победоносным воином. При всех индивидуальных различиях в коронах, причёсках и бородах, царский образ един. Диадема – ключевой символ – украшает не только голову, но и плечи, обувь, а также шею и хвост царского коня, что видно на монетах и рельефах. Появление верхом даёт царю возвышенный статус, а его конь становится спутником и защитником, как впоследствии в «Шах-наме» Рахш – конь Рустама. Великолепный образец поздней иконографии – печать Пероза с зубчатой короной, полумесяцем, жемчужным корюмбосом и крыльями. Особенно разнообразна иконография при Бахраме II. Он и его отец Бахрам I были названы в честь йазата победы Вэрэтрагны. Бахрам II опирался на жреца Кердира, чтобы укрепить трон, одновременно держа на расстоянии своего дядю Нарсе – царя Армении. Жрецы, включая Кердира, изображались без бород, в отличие от царей и богов. Тема царя-лучника, популярная ещё в ахеменидском искусстве, где персидский царь выступал с луком на монетах-дариках и на рельефах, была воспринята Сасанидами. Дарий на своей печати показан лучником, готовым стрелять во львов. В парфянский период сидящий лучник стал главной темой на реверсе серебряных драхм, чеканившихся в Иране. Именно от парфян Сасаниды, вероятно, переняли значимость этого образа. Парфянские бронзовые монеты со II века до н.э. несут изображения колчана и стрел, а индо-скифские монеты I века н.э. часто показывают на аверсе всадника – вероятно, царя – с колчаном у седла, а на реверсе – лук и колчан. На монетах I века н.э. к седлу прикреплён лук. Парфянские терракотовые фигурки также изображают конных лучников. В иранском мире лук был символом царской власти, и поза Бахрама II в Бишапуре перекликается с описанием Шапура I как искусного лучника в надписи из Хаджиабада. Зубчатая корона, ставшая официальным регалием, также восходит к до-сасанидской традиции: она появляется на монетах местных царей Персиды в I–II веках, а соседние Элимаида и Харакена предпочитали только тиару или диадему, следуя аршакидской моде. Короны приобретают разнообразие с конца III века. Бахрам I носит лучистую корону как символ Митры – защитника Хварраха. Ормазд II украшает корону хищной птицей с жемчужиной в клюве. Астральные мотивы – звёзды и полумесяцы, восходящие к парфянской традиции, украшают короны и костюмы, а также переходят в исламскую иконографию как символ полумесяца. Херрманн описывает сасанидское искусство как «жёстко контролируемое, но лишённое очевидного политического или религиозного послания» и «образность, посвящённую удовольствию», которую, возможно, мы неправильно понимаем. По его мнению, её следует интерпретировать как сасанидскую версию стандартной ассирийской или месопотамской концепции монархии. Однако, несмотря на глубокие ближневосточные корни, сасанидская царская иконография должна пониматься именно в зороастрийском контексте, где духовное откровение обретает форму через земные образы. —The Sasanians in context. Art, History, and Archaeology. Edited by Antonietta Catanzariti and Touraj Daryaee. Washington, D.C., 2026. pp. 15-29 #sasanians #parthians #achaemenids #сасаниды #парфяне #ахемениды