Yusuf al-Qazani

Даже в очень суровой жизненной ситуации неимоверно много божественной заботы о тебе. Если научиться ощущать эти сигналы и направления ветров, можно очень многое в своей жизни привести в порядок. Попробуй прислушаться к событиям и понять, о чем они тебя говорят.

Даже в очень суровой жизненной ситуации неимоверно много божественной заботы о тебе. Если научиться ощущать эти сигналы и направления ветров, можно очень многое в своей жизни привести в порядок. Попробуй прислушаться к событиям и понять, о чем они тебя говорят.

Заботливое напоминание моим братьям и сестрам: — Ты можешь ошибаться, и это не делает тебя ничтожным — Ты можешь чего-то не знать, и тебе не обязательно немедленно это исправлять — Кто-то может обнаружить твою ошибку, и ты это переживёшь — Ты не обязан иметь контраргумент на каждое возражение — Тебе не нужно быть интеллектуально неуязвимым

Ассаляму алейкум ва рахматуллахи ва баракатух. Дорогие братья и сёстры, ко мне обратился мой знакомый пожилой шейх, аксакал, который многие годы посвятил свою жизнь призыву к религии Аллаха и сам продолжает требование знаний. Он обучает детей и взрослых чтению…

Раньше европейцы зачитывались книгами мусульман, а свои книги у них были не в тренде. Сегодня — всё наоборот. В своей книге Indiculus Luminosus («Светлый указатель») в 854/240 г.х. Пауль Альвар (мосараб* Альваро) из Кордовы писал: «Мои братья-христиане наслаждаются стихами и романами арабов; они изучают труды мусульманских богословов и философов не для того, чтобы опровергнуть их, а для того, чтобы приобрести правильный и элегантный арабский стиль. Где сегодня можно найти мирянина, который читает латинские комментарии к Священному Писанию? Кто изучает Евангелия, Пророков, Апостолов? Увы! Молодые христиане, наиболее выдающиеся своими талантами, не знают никакой другой литературы или языка, кроме арабского; они с жадностью читают и изучают арабские книги; они собирают целые библиотеки из них за огромные деньги, и они повсюду поют дифирамбы арабским знаниям. С другой стороны, при упоминании христианских книг они презрительно заявляют, что такие труды недостойны их внимания. Какая жалость! Христиане забыли свой родной язык, и едва ли один из тысячи способен составить письмо другу на приличной латыни! Но когда дело доходит до письма по-арабски, как много тех, кто может выразить свои мысли на этом языке с величайшим изяществом, и даже сочинять стихи, которые превосходят по формальной правильности стихи самих арабов!» * Мосараб — от арабского термина муста’раб (арабизированный) — относится к иберийским христианам, жившим под властью мусульман, особенно в ранний период правления Омейядов после завоевания ими этих земель. — Барахин ан-Нубувва — Сами Амири

Религиозная метафизика не звучит просто как "яблоко упало потому что так пожелал Аллах ﷻ" Она звучит как "яблоко упало, а внешний образ и внешняя причина этого — предмет эмпирического исследования, но за всем этим стоит Воля Бога, пожелавшего чтобы яблоко упало, чтобы...." Как видите, религиозная метафизика не исключает натуралистическое объяснение, а оставляет ему его место, не заполняя им места, для него не предназначенные. Вдобавок, религиозная метафизика, объясняя реальность, даёт и теологические и телеологические смыслы, что позволяет наблюдателю задуматься не только о причине, но и о назначении (телеологии) падения яблока — Бог захотел, чтобы оно упало, чтобы тем самым научить человека закону притяжения и гравитации/чтобы накормить его этим яблоком/чтобы на месте этого яблока в следующем году выросло новое/чтобы научить человека правилу сменяемости стадий и конечности жизни/чтобы, чтобы, чтобы... Метафизический натуралист, глядя только на причины события, упускает полезнейшую возможность прочитать в книге природы эту удивительную закономерность и направленность, увидеть за этим Заботу Бога, Его Мудрость, Его Любовь. Натуралист задаётся лишь вопросом "почему это произошло?" Религиозный человек добавляет ещё один вопрос: "зачем это произошло?" Натуралист, познавая объект, познаёт лишь объект. Религиозный человек, познавая объект, познаёт и Того, Кто этот объект сотворил.

Апологетика религиозной метафизики не противопоставляется науке. Она противопоставляется апологетике метафизического натурализма, которым пропитаны современные научные сообщества.

Стало грустно за этих людей, одержимых ненавистью. Сколько в них боли! Я так желаю им узнать что такое любовь. Это, в первую очередь, интернет-тролли, постоянные обитатели комментариев, критиканы, любители обсудить других, перетереть мясо братьев и сестёр, хватающиеся за любую возможность зацепиться за чьи-то слова и самоутвердиться засчёт исправления или критики, и, что ещё печальнее, использующие религиозные предлоги для выражения своей ненависти. В них очень много боли. Стыда. Униженности. Гнева. Ненависти к себе и к миру. Ведь крик, даже агрессивный и токсичный крик в комментариях, — это всегда реакция на жгучую боль. Особенно когда боль постоянна. Мне, на самом деле, хочется их обнять. Передать им тепло, любовь через объятья. Показать, что я не отвергну их за их ненависть, наоборот — я хочу выслушать их боль, тем самым позволив им самим её выслушать. Но они лишь оттолкнут, ведь в глубине души не верят, что таких мерзких и униженных (по их подлинному мнению о себе) людей как они хоть как-то можно любить.

100% Такая же эпидемия гнилого, даже токсичного нрава, наблюдается среди многих русскоязычных мусульман.

Два специалиста по арабской литературе и Коран Одна забавная история, которую можно здесь упомянуть, — это то, что египетский специалист по литературе Камиль Кайлани рассказал в своих мемуарах. Он сказал: «Я был с профессором Финкелем, востоковедом. У нас были прочные связи, когда дело касалось литературных вопросов. Он обычно спрашивал мое мнение по любой проблеме, с которой сталкивался при работе с арабским языком — он думал, что я буду откровенен всякий раз, когда буду излагать свои взгляды. Однажды он прошептал мне на ухо: "С твоей обычной прямотой, скажи мне: ты из тех, кто верит в неподражаемость Корана? Или, возможно, ты можешь бросить вызов мусульманскому населению всего мира, которое передавало это из поколения в поколение". Он улыбнулся так, что было предельно ясно, что он имел в виду, и он подумал, что пустил в меня стрелу, и у меня не было никакой возможности от нее уклониться. Я улыбнулся так же, как и он, и сказал: "Для того чтобы ты мог судить о красноречии конкретного риторического произведения, ты должен либо попытаться написать что-то подобное, либо следовать ему. Давай же попробуем, чтобы нам стало ясно, можем мы скопировать это или нет... Например, давай попробуем выразить огромные размеры Ада — что нам следует сказать?". Он взял ручку, и я взял ручку. Мы написали 20 предложений в разных стилях, чтобы выразить этот смысл. Уверенный в победе, я улыбнулся и сказал: "А теперь красноречие Корана станет для тебя ясным, так как мы уже попытались передать этот смысл". Он спросил: "Неужели Коран передал этот смысл более красноречиво, чем то, что предложили мы?". Я ответил: "В том, что мы предложили, мы подобны детям". Изумленный, он спросил: "Что же сказано в Коране?". Я ответил: ﴾ يَوْمَ نَقُولُ لِجَهَنَّمَ هَلِ امْتَلَأْتِ وَتَقُولُ هَلْ مِن مَّزِيدٍ ﴿ "В тот день Мы спросим Геенну: 'Наполнилась ли ты?' — и она ответит: 'Нет ли добавки?'" (Коран, 50:30). Он чуть не упал в обморок — или был близок к этому — и у него отвисла челюсть, оставив его в дураках перед этим чудесным красноречием. Он сказал: "Ты действительно сказал правду. Это Слово Божье"». — Доказательства Пророчества — Сами Амири

Любить Мухаммада - одно, но подражать ему, стараться быть «как он» - другое. Он — последний посланник и последний пророк. Как имитировать уникальное и невоспроизводимое? Прежде всего - в его добродетелях, которые промыслительно проявились в необычайном разнообразии человеческих обстоятельств, выпавших на его шестьдесят два года. Он был сиротой, но познал тепло семейной любви в заботе деда; был верным мужем одной жены много лет, а после её смерти - мягким и внимательным мужем многих. Он был отцом, испытавшим высшее счастье, и отцом, видевшим смерть всех своих детей, кроме одной. Он был пастухом и торговцем, стал правителем, государственным деятелем, военачальником и законодателем. Он любил родной город и был изгнан , чтобы вернуться победителем и явить пример милосердия , не имеющий равных в истории. Мы знаем не только, что он делал, но и как именно делал. — Гай Итон «Ислам и предназначение человека»

Мусульмане любят Мухаммада не как «Спасителя» и, тем более, не как воплощённого Бога, но эта любовь — сердцевина духовной жизни ислама, придающая строгой вере и страстность, и мягкость. Его любят за мужество и нежность, за то, что он - и воин, и правитель, и вместе с тем совершенный супруг, отец и друг; самый бедный и униженный человек, думая о нём, мечтает иметь такого друга. Ближайшие к нему называются не «учениками», а «сподвижниками»; почти четырнадцать веков спустя мусульманин черпает утешение в этом товариществе в одиночестве и храбрость в беде, и мир был бы куда более холодным без него . «Никто, - писала Констанс Падвик, христианка, пойманная в сети этой любви, - не может оценить силу ислама как религии, не приняв в расчёт любовь к этой личности. Здесь человеческое чувство , подчас сдерживаемое строгостью учения о Боге , находит полный выход - тёплое человеческое чувство, одинаково близкое и крестьянину, и мистику. Любовь к этой фигуре - возможно, самый сильный объединяющий узел религии, обладающей столь отчётливой силой сцепления». — Гай Итон «Ислам и предназначение человека»

Тебе не нужно быть самым великим, самым умным, самым сильным и влиятельным. Все эти нарциссические цели — следствие желания доказать что-то творениям. Человек ведь не рождается сразу со стремлением стать лучшим чтобы доказать всем собственную ценность — это желание приобретается потом, когда оно навязывается через невротизацию родителями, обществом и культурой. Вместо этого тебе нужно просто быть таким, каким хочет видеть тебя твой Создатель. Отстань от себя, просто доверься Ему.

Статья веры в исламе гласит, что Коран «неподражаем»; как ни старайся, человек не сможет написать отрывок, равный по сущности хотя бы одному аяту Ниспосланной Книги. Это имеет мало общего с литературными достоинствами текста ; напротив, совершенное литературное произведение не могло бы быть «священным» именно потому, что адекватность его языка содержанию была бы слишком полной. Ни одно, даже самое прекрасное сочетание слов не может быть соизмеримо с содержанием откровения. Неподражаема действенность слов - их преобразующая и спасительная сила, ибо никто из людей не способен дать другим спасительную вервь, сплетённую из нитей собственной личности и собственных мыслей . Коран, стоящий рядом с другими книгами на полке, имеет совершенно иную функцию и принадлежит к иному измерению. Он приводит неграмотного пастуха к слезам, когда его читают ему вслух; он сформировал жизнь миллионов простых людей на протяжении почти четырнадцати веков; он питал одни из самых могучих умов, известных истории; он останавливал в пути утончённых интеллигентов и делал из них святых; он стал источником тончайшей философии и искусства, которое выражает глубочайший смысл Корана в зрительных образах; он собирал кочевые племена в общины и цивилизации , на которых его печать заметна даже самому невнимательному наблюдателю. Мусульманин, независимо от расы и национальности, не похож ни на кого другого , потому что он пережил воздействие Корана и сформирован им. — Гай Итон «Ислам и предназначение человека»

Здоровая граница означает: «Я могу сказать “нет”, даже если ты после этого будешь злиться».

Здоровая граница означает: «Я могу сказать “нет”, даже если ты после этого будешь злиться».

Давайте по пунткам: 1) Если Аллах существует, то мир не является морально нейтральным. 2) Существуют объективное добро и зло. 3) Человек несёт ответственность за свои поступки, есть Судный День 4) Есть конкретные требования Свыше к образу жизни и конкретные ограничения. 5) В исламской картине мира это касается в том числе намаза, поста, морали, одежды и семейных отношений — то, что называется таклиф 6) Религия в современной массовой культуре карикатуризирована и опошлена до образов "отсталости" и "мракобесия", принадлежность к ней неизбежно связана с принятием на себя социальных стереотипов. 7) Следовательно, признание Бога имеет для человека, в том числе для учёного, не только интеллектуальную, но и репутационную, социальную, экзистенциальную и житейскую цену, которую придётся платить. 8) Поэтому у человека может возникнуть мотивация отвергать определённую картину мира не только потому, что он считает её ложной рационально, но и потому, что ему не хочется, чтобы она оказалась истинной.

Академические сообщества имеют конформизм, статусную иерархию, профессиональные нормы, репутационные риски и эффект группового мышления. Учёный — не бесстрастный рациональный агент, существующий вне социальной среды, поэтому ему приходится быть крайне аккуратным в своих высказываниях, даже если он считает их истиной, из-за риска секулярной анафемы. Это не обесценивает саму науку или академические сообщества, но снимает высокий градус сакральности, витающий вокруг них.