Я сделана из огня

Я думаю, значительная часть тех самых историй, с которых я начала, устроена так: человек мерил живые отношения меркой хорошей сессии с терапевтом и отношения предсказуемо не прошли по нормативу, потому что и не должны были. Близость многоформна, и разговор — лишь одна из ее форм, причем, не обязательно главная. Пинать вместе осеннюю листву. Молчать рядом так, что молчание не нужно заполнять. Выбирать помаду, крутиться у зеркала в очередном платье и слышать честное «нет, вот то было лучше». Хохотать над курьезом, который смешон только вам двоим. Рассказывать истории, не разбирая, кто в них был абьюзером. Сплетничать, да и я скажу это слово без извинений, потому что обмен сплетнями между близкими людьми это древняя форма доверия: я показываю тебе, как я на самом деле вижу людей, без парадной версии себя. Готовить на одной кухне, толкаясь. Ехать куда-то и орать песню. Знать, что человеку принести, когда он болеет, не спрашивая. Замечу, что общего у всех этих форм: в них никто не раскрывается специально. Никто не садится напротив с намерением «сейчас будет глубина». И тем не менее ощущение близости после такого дня бывает полнее, чем после трех часов взаимного самоанализа. Потому что близость измеряется не глубиной затронутых тем, а тем, насколько мне рядом с тобой можно не стараться. И здесь главный, наверное, парадокс. Глубина в общении вообще не достигается тем, что мы сели и решили пойти на глубину. Она не вызывается по расписанию. Она случается внезапно (даже с терапевтом!), посреди той же листвы или того же зеркала, когда для нее образовалось пространство. А пространство для нее образуется ровно из одного материала: из отсутствия принуждения. Там, где к глубине не тащат, туда иногда можно попасть. Там, где ее требуют, она не появляется никогда, появляется ее исполнение, спектакль откровенности, после которого оба чувствуют себя странно опустошенными и не понимают почему. Поэтому когда очень хочется потребовать от сидящего рядом человека «настоящего глубокого общения», я предлагаю сначала задать себе неудобный вопрос: чего я на самом деле хочу от него сейчас? Иногда честный ответ — «хочу, чтобы меня полечили». Это легальное желание, просто у него другой адрес: для этого есть терапия, и в ней это сделают лучше, потому что там есть рамка. Иногда ответ — «хочу убедиться, что я ему/ей важна». Тоже легальное, но тогда стоит заметить: доказательств важности много, и требуемая исповедь — далеко не самое надежное из них. А иногда ответ — «хочу просто побыть с ним». И вот тут выясняется, что для этого не нужен особый жанр. Подойдет листва. Я не против глубоких разговоров, я против их монополии. Заигравшись с терапевтическим способом говорить, мы обесценили десяток других способов быть рядом и назначили их «поверхностными». В результате люди сидят посреди настоящей, живой, теплой близости и не засчитывают ее себе, потому что она не похожа на сессию. И страдают от дефицита того, чего у них на самом деле в достатке. Терапия — прекрасный инструмент, и пусть она остается в своих двух-трех часах в неделю. Она, собственно, для того и существует, чтобы все остальное время можно было не терапевтироваться, а жить. Смеяться, молчать, мерить платья, сплетничать, пинать листву. И однажды, посреди всего этого, никем не принуждаемая, случится и глубина.

Близость — это не жанр разговора Я все чаще слышу одну и ту же историю от клиентов, от друзей. Человек ждал близости, шел за ней в разговор, раскрылся или ждал, что раскроются ему, и ушел с разочарованием. «Мы так и не поговорили по-настоящему». «Я поделилась уязвимым, а в ответ ничего». «У нас нет глубокого общения, значит, нет настоящей близости». За этими фразами стоит одно и то же убеждение: близость — это определенный жанр разговора. Глубокого, откровенного, про чувства и раны. Не случилось такого разговора, не случилось близости. Я с этим убеждением не согласна, и хочу объяснить почему. Тем более что возражать мне удобно: я терапевт, то есть человек, который этим самым «глубоким разговором» зарабатывает на жизнь и знает его устройство изнутри. Начну с наблюдения, которое может показаться неожиданным. Человек, прошедший приличный кусок терапевтического пути, обычно приходит к одному и тому же: он не хочет превращать в терапию всю свою жизнь. Ему хватает часа в неделю, в психоанализе — двух-трех часов, чтобы все остальное время жить, а не прорабатывать. Это не усталость от метода. Это, как ни странно, его результат: нормальная терапия — если мы не говорим о комплексном ПТСР и тяжелых состояниях, где все устроено иначе, — постепенно выращивает в человеке способность разделять. Вот терапия, у нее свое место и свое время. Вот дружба, она про другое. Вот интимные отношения, у них третья ткань. То есть зрелый результат терапии — умение не делать из каждого контакта терапию. А культура вокруг двинулась ровно в противоположную сторону. Терапевтический язык за последние лет десять стал языком близости по умолчанию. «Разделить чувства», «побыть в уязвимости», «дать поддержку», «выдержать мои эмоции» — эти слова перекочевали из кабинета в дружбу, в пары, в переписки. И вместе со словами перекочевали ожидания: близкий человек — это тот, кто слушает как терапевт, спрашивает как терапевт, контейнирует как терапевт. Разговор «по-настоящему» — это разговор, похожий на сессию у поддерживающего специалиста. Все остальное — «поверхностное общение», почти обидный диагноз. Мне кажется, здесь произошла подмена, которая производит много боли. Люди стали требовать друг от друга не близости, а терапии. А это принципиально разные вещи, и между ними не тонкая грань, а пропасть. Когда я работаю, во мне включается терапевтическая роль — и это именно роль, профессиональная позиция со своим устройством. В ней я слушаю особым образом, откладываю свои некоторые поведенческие паттерны, слежу за процессом, держу рамку. Это работа, и хорошая работа: она возможна ровно потому, что отношения в кабинете асимметричны по договору. Один человек работает для другого. За это платят деньги, у этого есть время начала и конца, и моя личность в этом процессе присутствует очень дозированно, так и должно быть. А потом я выхожу из роли и могу побыть собой. Не функцией, не позицией, не «той, кто выдержит». И вот это совсем другой режим существования. В близости никто ни для кого не работает. Близость симметрична, необязательна и бесплатна во всех смыслах: в ней нет услуги и требования выполнять какую-то роль. Теперь смотрите, что происходит, когда от друга или партнера требуют «глубокого разговора» как подтверждения близости. От него, по сути, требуют исполнить функцию — побыть терапевтом. Но у него нет ни рамки, ни подготовки, ни оплаченного часа, ни возможности выйти из кабинета, окончив сеанс. Он либо откажется и будет назначен «неспособным на близость», либо согласится и отношения начнут незаметно перестраиваться в обслуживание невидимого процесса, который пронесен контрабандой. Оба исхода кончаются разочарованием, просто у разных сторон по-своему. Как говорила мой учитель: «Никогда не делай из своего партнера психотерапевта, это рано или поздно приведет к расставанию».

Я оставила Гомера в пляжной библиотеке отеля. Знаете, эти полки в баре у моря, где обычно лежат разбухшие от влаги детективы на семи языках, чей-то Дэн Браун и один неизменный немецкий путеводитель по Криту издания позапрошлого десятилетия. Вот туда я и поставила «Одиссею» — с песком между страниц, с загнутыми углами, с моими карандашными пометками, которые я не стала стирать. Там местами очень смешные вопросы. Сначала подумала: жалко, книга уже своя, обжитая. Потом поняла, что как раз в этом и дело. Ей там правильнее, чем у меня на полке в Москве. Кто-то обязательно приедет и проникнется Грецией еще больше, чем просто прекрасным отелем. Ну а если вдруг эти пометки на полях когда-нибудь кого-то развеселят, тем лучше.

Почему это вообще для меня не про кино Я говорю о сложности героя и о его неидеальности не потому, что я зануда с томиком Гомера. А потому что мы, кажется, разучились выносить неидеальность в себе и это уже не литературный вопрос. Мы заигрались в переделывание себя. В поиск улучшенной версии, в правильную проработку, в идеальное страдание и идеальное раскаяние. Появился целый жанр: страдать красиво, каяться вовремя, злиться экологично, расставаться бережно. И все это, если называть вещи своими именами, вымывает из человека жизнь. Я вижу это регулярно — и в близком круге, и на супервизиях, бизнесовых и клиентских. Приходит человек с колоссальным запасом психической энергии, которую он никуда не может направить. Не потому что не знает куда. Потому что любое направление требует сначала перестать быть хорошим. Юнг называл эту зону тенью и настаивал, что там лежит не только позор, но и сила: инстинкт, витальность, способность хотеть по-настоящему. Отрежьте тень и человек становится корректным, приятным и обесточенным. И либидо, кстати, Юнг понимал шире, чем принято думать: не сексуальность, а психическую энергию как таковую, ту самую способность чего-то по-настоящему захотеть. Чтобы двигаться к своей цели — именно к своей, а не к согласованной всеми, — придется согласиться на то, что тебя перестанут одобрять. Рискнуть ради себя означает стать плохим. Стать тем, кому завидуют. Тем, кого разбирают в комментариях. Тем, кто вылез из чужой рамки приличия и теперь торчит оттуда неудобным углом. На этом пороге останавливаются сейчас многие. Люди не готовы рисковать не потому, что боятся провала. Они боятся утратить хорошесть. Хотят и рыбку съесть, и сковородку не помыть: прожить сильную жизнь, ни разу не измаравшись. Тридцатого июля на Броуд-Пике погиб Нимс Пурджа. Лавина между вторым и третьим лагерем, десять человек, никто не выжил. Он был человеком, который в 2019 году прошел все четырнадцать восьмитысячников за шесть месяцев и шесть дней вместо семи лет, сделал первое зимнее восхождение на К2 непальской командой, вытащил высотных носильщиков из положения безымянной обслуги в положение людей с именами и деньгами и построил вокруг этого целую индустрию для своих. И все это время его непрерывно критиковали: за кислород, за коммерцию, за самопиар, за то, что слишком громкий, слишком заметный, слишком собой доволен. Он был неудобным. Он был неидеальным. Именно поэтому он что-то изменил, а не описал в блоге, как хотел бы изменить. Одиссей измарался полностью ради своей личной цели. Это и есть та работа, которую эпос делает с читателем: он показывает цену. Не «трудно было, но я справился», а вот чем я заплатил, кого потерял, кем тал по дороге, и вот я все равно на пороге своего дома. А когда нам показывают героя, который идеально страдает, идеально проходит все стадии принятия, и даже измены проходят где-то за кадром, потому что достаточно как следует поплакать, мы лишаемся единственного важного вопроса. Ради чего я готов двигаться. Чем я готов заплатить. С чем я останусь, когда доберусь. Мы ведем отполированный диалог о том, как все происходит на самом деле. Отполированный и неправдивый. Люди доходят до больших целей ровно по-одиссеевски: с враньем, с обходными маневрами, с потерянной по дороге командой, с решениями, которые не выдержали бы ни одного поста. Они делали это ради себя. Они хотели. Им не было жалко. Просто вслух положено рассказывать другую историю: про баланс, про бережность к себе, про то, что все сложилось. И пока мы рассказываем эту версию, следующему человеку не на что опереться. Он думает, что все дошли аккуратно, и один он какой-то грязный. Это рождает только стыд и паралич. Ведь для начала надо найти этот самый идеальный путь. И человек годами ищет именно его.

Кому я бы дала награду так это Роберту Паттинсону за лучшую роль в фильме. Я пошутила, что фильму надо дать «Золотую малину», а ему Оскар. Он играет Антиноя, главаря женихов, и играет с абсолютно безумным, сумасшедшим взглядом, идеально вливаясь в эту темную эстетику. Кстати, из всего звездного каста только он попросил у Нолана сценарий, прежде чем согласиться. Остальные согласились так. И как бы мы их все понимаем. Со всем уважением, а я безумный фанат Нолана, и доверие к нему у меня априорное, но здесь произошла подмена, которую я не могу проглотить. Есть разница между интерпретацией и так скажем перезаписью. Интерпретация — это когда ты берешь текст и задаешь ему свой вопрос. Джойс задал «Одиссее» вопрос про один день одного человека в Дублине, и получился «Улисс». Кончаловский задал вопрос про усталость, и получился Ассанте с этими глазами. Маргарет Этвуд задала вопрос от лица Пенелопы, и получилась «Пенелопиада», где двенадцать повешенных служанок наконец заговорили. Все они что-то у Гомера спросили, и он ответил, потому что этот текст отвечает почти на любой заданный вопрос. Можно читать каждый год и находить новые грани в первую очередь в себе. Перезапись — это когда ты приносишь готовый ответ и ищешь, на что бы его наклеить. Ответ был принесен: травма, вина, мужская закрытость, невозможность вернуться домой прежним, цивилизация, которая воюет и все время забывает уроки войны. Из эпоса вынули то единственное, ради чего он вообще существует, — отношения человека с тем, что больше и сильнее него. Не с прошлым, а с настоящим. Не с воспоминанием о войне, а с богами, которые прямо сейчас стоят у тебя за спиной и дергают за нитки, и ты никогда не знаешь, где кончается твое решение и начинается их вмешательство. Человек, который все время торгуется с тем, что от него не зависит, и все равно продолжает грести. Герой перестал вести переговоры с миром и начал разбираться с собственной памятью. Это совсем другой жанр и совсем другой человек. Второе, что мы потеряли, — сложность самого Одиссея. Гомеровский Одиссей не хороший. Он лжет, подставляет, теряет всю команду до последнего человека, а потом устраивает у себя дома резню, от которой в первом чтении становится нехорошо. Его любят боги не за добродетель, а за ум и наглость. Именно этот зазор между тем, что он делает, и тем, что мы все равно за него болеем, три тысячи лет держит читателя. Сделайте его хорошим человеком, который просто очень устал, и зазор схлопнется. Смотреть станет не на что, кроме волн. И эта вся повестка, которая хочет всех людей, готовых бросить вызов богам, сделать одинаковыми. Как же меня это печалит. Третье. Оказалось, что масштаб не спасает. Это самый дорогой и технически самый амбициозный фильм в карьере Нолана, первый игровой фильм, целиком снятый на IMAX. И три часа я честно сидела с открытым ртом на аттракционе. Но масштаб — это про размер картинки, а не про размер вопроса. У Гомера вопрос был размером с человеческую жизнь. У Нолана вопрос размером с экран. Увы. Товарищ Нолан, снимите блокбастер. Отличный, дорогой, с бурей, циклопом и Паттинсоном в бешеном гриме. Я пойду. Просто не называйте его «Одиссеей», потому что это имя обещает то, чего внутри нет. Мужик плывет, возвращается домой — ровно это в итоге и получилось, и как самостоятельная вещь оно вполне работает. Не работает оно только рядом с оригиналом, а рядом с оригиналом его поставил сам автор, вынеся название на афишу. Для тех, кто хоть немного читал, три часа были не скукой. Уверена, что многим понравилось. Но я все-таки мысленно с греками: все, до чего сейчас дотрагивается Голливуд, увы, теряет смысл.

Неожиданно: Лупита Нионго. Я видела весь этот кхм дискурс вокруг Елены. И скажу прямо: у меня к ней было меньше всего вопросов. Экранного времени у нее чуть-чуть. Но она — та самая царевна, из-за которой народы пошли друг на друга. На второй минуте ты просто перестаешь смотреть на цвет кожи, потому что перед тобой невыносимо красивая женщина, которая отыграла на сто процентов. Это редкий случай в фильме, где почти все женские роли остались недописанными, — на что, кстати, указали и западные критики, отметившие, что женщины у Нолана снова оказались либо жертвами, либо чудовищами. Либо вообще примерно никакущими богинями. «Товарищ Нолан, а где здесь греки?» Я успела порыться в греческой новостной повестке — очень хотелось понять, как это приняли там. Реакция оказалась сдержанной, но с приколом. Смысл примерно такой: художник свободен, но мы-то тут, мы не обломок античности и не эхо из музейной витрины. Греческий язык — старейший непрерывно живой язык Европы, «Одиссею» тащили через себя византийские переписчики, Ренессанс, турецкое владычество, и ее до сих пор читают в школах на языке оригинала. Просьба была не про кровь и не про цвет кожи. Просьба была: не делайте вид, что народ, из которого это выросло, закончился. Перевожу с дипломатического на русский: в фильме нет ни одного грека. И это правда стало для меня открытием. В фильме не чувствуется Греции. Чувствуется какая-то текущая, внахлест наклеенная повестка — и не чувствуется ни Греции, ни, что гораздо хуже, богов. Из фильма вынули богов, а с ними весь смысл Взаимодействие с богами — это корень и «Илиады», и «Одиссеи». Не боги сами по себе, а то, как через них человек решает свои внутренние вопросы. Самая точная сцена во всем эпосе — в первой песни «Илиады». Ахилл в бешенстве уже тянет меч из ножен, и тут Афина хватает его сзади за волосы. Никто, кроме него, ее не видит. Он оборачивается, узнает ее по глазам, разжимает руку и вкладывает меч обратно. Это единственный доступный тому времени способ показать самообладание изнутри — момент, когда что-то останавливает тебя за секунду до непоправимого, и ты не знаешь, как это назвать, но точно знаешь, что оно сильнее тебя. Боги там — имена для аффекта, случая, судьбы, чужой воли, для всего, что не помещается в твой контроль. Убери их — и останется приключенческое кино про мужика, у которого не задалась дорога домой. И вот это, по-моему, главный провал: убрали всю экзистенциальную глубину, оставили декорации. Не надо было накручивать ПТСР на текст, из которого вырос весь психоанализ. Вместо богов нам предложили современную травматическую оптику. Ветеран, посттравматика, двадцать лет вины. Смешно то, что накручивать ничего не надо было. Достаточно было взять то самое взаимодействие и раскрыть его — и все остальное появилось бы само, потому что весь наш словарь для внутреннего оттуда и вырос. Эдипов комплекс. Комплекс Электры. Комплекс Кассандры. Комплекс Телемаха, которым Массимо Рекальканти описал целое поколение сыновей, ждущих отца, которые не вернутся. Синдром Одиссея — так испанский психиатр Хосебa Ачотеги назвал хронический стресс мигранта, живущего между «уже не там» и «еще не здесь». Все туда ходят. Все оттуда берут. Потому что в этих текстах впервые подробно описано, что у человека внутри, и описано так, что каждое поколение вычитывает свое. Это книга, которую перечитываешь раз в год и каждый раз находишь новое. Накрутить поверх такого материала повестку сегодняшнего дня — все равно что записать поверх пленки детскими красками.

Мужик плывет домой С начала пандемии каждый суслик в поле агроном. Сначала мы все за месяц выучили разницу между векторной и мРНК-платформой, потом стали разбираться в тактике общевойскового боя, потом в геополитике, ключевой ставке и морской логистике. Так что перейдем, как говорится, к насущному — к «Одиссеям». Нолан снял «Одиссею». Говорят, хотел давно и карт-бланш от студии держал в кармане годами. Мы, впрочем, этого наверняка не знаем — знаем только, что эпос снимать страшно. Это жанр, где легче всего пролететь в прокате: три часа, никакой франшизы, зритель либо купится на масштаб, либо просто не пойдет. Понятно, почему сценарий и переработка материала заняли столько времени. Зрители, естественно, разделились на два лагеря. Я хочу объяснить, почему разрешаю себе быть тем самым сусликом и рассуждать. Больше десяти лет я каждый год отдыхаю в Греции. За это время прочитала неприлично много всего, что к Греции хоть как-то относится. К тому же когда работаешь с самым разным материалом и все время ищешь причинно-следственные связи, ты с удивительной регулярностью выходишь на греков. Коммуникация, целеполагание, устройство жизни, спор о том, что такое хорошо прожитая жизнь, мы во многом сотканы из их нарратива, даже когда об этом не помним. Во-вторых, в прошлом году, еще ничего не зная про будущую экранизацию, я прочитала «Илиаду» и «Одиссею». Их часто издают вместе: «Илиаду» в переводе Гнедича, «Одиссею» — Жуковского. Читала на греческом острове, что, конечно, читерство, но помогает. Скажу честно: поначалу это тяжелое чтение. К гекзаметру приходится подстраиваться, как к чужому дыханию. А потом происходит смешное, ты начинаешь думать этой интонацией. Внутренняя речь перестраивается, и ты фактически поешь про себя, потому что это и есть песнь. Ритм в тебя просто въезжает и живет там неделями. В-третьих, я смотрела предыдущие версии. Я фанат «Одиссеи» Кончаловского 1997 года. Мне очень понравилось, как он недавно рассказывал в соцсетях, что искал на главную роль уставшего человека, — и Арман Ассанте на пробах сказал ему, что устал ещё до съемок. Кончаловский утвердил его за день. Я до сих пор считаю, что это был фантастический Одиссей: он не играл героя, он им архетипически был. Вчера, когда три часа закончились, муж сформулировал точнее меня: нас прокатили на прикольном аттракционе. Ни одной секунды глубины. Ничего из того, чем «Одиссея» является для греков и для всей нашей культуры. Первый мискаст — Мэтт Дэймон. Я поймала себя на этой мысли еще до премьеры и три часа от нее не могла избавиться. Одиссей у Гомера — не добрый и не идеальный. Первое, что мы о нем узнаем: он πολύτροπος. Жуковский переводит «многоопытный муж», но буквально это «многоповоротный» — человек множества поворотов, изворотов, обходных путей. Его главное качество — не мудрость, а метис: смекалка, хитрость, умение прочитать расстановку сил и вписаться в нее под нужным углом. Все говорят «мудрый». Он не мудрый. У него тончайшее понимание контекста и способность в этот контекст просочиться — включая контекст, где напротив тебя стоят боги. Он врет всем подряд. Он врет даже Афине, когда наконец сходит на берег Итаки, и она смеется и любит его именно за это. Он придумал коня. Он бросает людей. Он порочен ровно настолько, насколько нужно, чтобы выжить и вернуться. А в кадре слишком добрые глаза. Человек прямой линии там, где нужен человек поворотов. Я смотрела на актера, который в последнюю очередь может играть Одиссея, и никакая усталость в гриме этого не компенсирует.

Ну, мы?

В интервью Андрей Россохин говорит, что ИИ заменит КПТ. И тут велик соблазн ответить: не имеет значения метод, ИИ замещает и психоанализ в том числе. У меня даже есть чем это подкрепить: я провожу эксперименты со своим личным ИИ-психологом, и он прекрасно работает в психоаналитическом ключе, помогает мне разбирать и разрыхлять то, что нужно, с очень хорошей скоростью. Но если я отвечу так, я попаду ровно в ту ловушку, за которую критиковала весь этот спор. Россохин меряется методами: какой подход ИИ съест. Если я отвечу «нет, съест твой, а не мой» — я меряюсь тем же самым. А вопрос как обычно в другом. Дело не в методе. Дело во-первых в том, кто сидит перед ИИ. ИИ не заменяет метод. Он поднимает планку зрелости того, кто им пользуется. Я сегодня за тридцать минут разрыхлила с ИИ один свой психологический аспект. Не знаю, сколько сессий мне понадобилось бы, чтобы вообще до него добраться обычным темпом. Тридцать минут и я у сути. Уже начала думать о том, как мне начать обращать внимание на этот аспект в своем поведении. Но посмотрите, почему это сработало. Не потому что психоанализ слаб и его легко перенести. А потому что я, простите, не глупая, я психолог, и я той зрелости, когда с инсайтом можно сразу что-то сделать. Я умею отличить настоящее прозрение от красивой формулировки. Знаю, что с ним делать дальше: как ввести в свой трекшн, как не потерять, как интегрировать в реальное улучшение жизни. Инсайт для меня — не конечная точка, а начало работы, которую я умею вести. Во-вторых, то, чего ИИ мне дать не может, сколько бы блестящих интерпретаций он ни выдавал. Терапия — это не только разбор. Это в первую очередь контакт с живым человеком. И именно в контакте с другим человек обретает то, ради чего вообще все это нужно. Смотрите. Разрыхлить инсайт наедине с ИИ можно. Понять про себя что-то важное можно. Но проверить это можно только на живом другом. Потому что мои цели, изменения, мое «я теперь буду поступать иначе» все это реализуется не внутри моей головы, а в контакте. И там встает вопрос, на который ИИ не отвечает: а как на новую меня отреагирует настоящий, неидеальный человек? Который устал, который тоже боится, у которого свои раны, который может не так понять, поморщиться, отстраниться. Вот это проживание с другим — неидеальным, непредсказуемым, живым — и есть важная часть терапии. Терапевт не просто интерпретирует. Он — тот самый живой другой, на котором я в безопасных условиях проживаю, как это вообще бывает с людьми. Он реагирует не идеально, а по-человечески. Он может меня не понять, и мы разберем, что происходит, когда меня не понимают. Он может задеть, и я проживу, что делать со своей злостью, не потеряв контакт. Это репетиция реальных отношений с реальными людьми, которую нельзя провести с идеально настроенным алгоритмом. ИИ всегда идеально настроен под меня. Он не устает от меня, не раздражается, не приносит в контакт свою собственную боль. Именно поэтому он не готовит меня к людям. С ним я не узнаю, как неидеальный человек проживет со мной мою новую версию. А цели реализуются именно среди неидеальных людей, других не бывает.

Десятилетиями сравнивают, какой метод эффективнее. И раз за разом выясняется разные, совсем непохожие подходы дают сопоставимый результат. А то, что предсказывает успех терапии лучше, чем конкретная техника, — это терапевтический альянс. Отношения между терапевтом и клиентом: связь, доверие и согласие двоих о том, к какой цели и как они идут. Формулировка из обзоров: терапевтический альянс — самый исследованный и устойчивый предиктор исхода психотерапии, работающий поверх разных диагнозов, форматов и подходов. И это подтверждено на больших данных — метаанализы на более чем тридцати тысячах пациентов стабильно показывают: чем прочнее альянс, тем лучше результат, независимо от метода. Но альянс образуется не только в психоанализе, простите уж. При этом эффект альянса — умеренный, а не всемогущий: он объясняет примерно 5–8% различий в исходе. И есть расстройства, где техника решает больше: при лечении ОКР эффективная терапия — это конкретные вмешательства, выполненные в контексте прочного альянса. То есть и связь, и метод — оба нужны, вопрос в пропорции под конкретную задачу. Раз ни альянс сам по себе, ни метод сам по себе не решают все, — значит, единственно разумное — идти от человека. Смотреть, что нужно ему: где-то вес на технике, где-то на отношениях. Спор «какой метод лучший» бессмыслен не потому, что метод не важен, а потому, что важность метода меняется от человека к человеку. Абсолютного ответа нет по устройству задачи. Еще одно, что для меня важно и что тоже теряется в споре школ. Есть представление, особенно тянущееся за психоанализом в популярном нарративе, что терапия — это надолго. Я с этим не согласна. Терапия должна иметь начало и конец. У нее должна быть цель, и в норме — завершение. Человек приходит, чтобы вернуться к себе и уйти жить, а не чтобы поселиться в кабинете. Есть состояния, где долгая работа оправдана — комплексная травма, тяжелые структурные нарушения, — там годы это не роскошь, а необходимость, и обесценивать это нельзя. Но это отдельные случаи, а не норма для всех. Когда длительность становится не следствием задачи, а идеологией метода — «настоящая терапия только долгая», — это снова метод впереди человека. А должно быть наоборот: сколько нужно этому человеку для его задачи, столько и длится. Кому-то это несколько месяцев. И это не значит, что терапия была «поверхностная». Эволюционировать должен не метод, а процесс терапевтической помощи. Пока школы спорят, чей метод правильнее, они улучшают методы. Каждая свой. А развиваться, мне кажется, должно другое — сам процесс помощи человеку. И развиваться он будет не внутри одной школы, а на стыке как все живое сейчас развивается на стыках. Нейронауки уже показывают, что происходит в мозге при разных видах терапии, — и это язык, общий и для КПТ, и для психоанализа, поверх их спора. То, как человек принимает решения, что им движет, как формируется привязанность и как она ломается, — это исследуют и экономика, и антропология, и история. Терапия, которая замкнута в своей школе и спорит с соседней школой, отрезает себя от всего этого. Она совершенствует свой молоток, вместо того чтобы понять, с чем вообще работает. Настоящая эволюция — не «наш метод победил ваш». А «мы наконец перестали ходить от метода и начали ходить от человека, собирая под него то, что ему нужно, из всего, что накопило человечество».

Пока школы спорят, кто прав, клиент ждет за дверью Посмотрела интервью, где сошлись КПТ и психоанализ — Яков Кочетков и Андрей Россохин. Честно скажу: местами приходилось ставить на паузу и выходить подышать. Потому, что я все время видела упущенную возможность. Я сама начинала с КПТ. И у меня за спиной психодинамика. Я была внутри обоих лагерей, и поэтому спор «кто прав» вызывает у меня не азарт, а тоску. Я слишком хорошо знаю оба языка, чтобы верить, что один из них единственно верный. Спор о методах — это и есть симптом. Терапия сейчас в кризисе. И спор «КПТ против психоанализа» — не разговор о кризисе, а его симптом. Потому что пока две школы меряются, чей метод правильнее, чей научнее, кто быстрее дает результат, — они все вместе промахиваются мимо того, ради чего человек вообще приходит. Человек приходит не за методом. Он приходит с болью. А ему навстречу — спор инструментов. Это как если бы молоток и отвертка спорили, кто из них лучше. Вопрос бессмысленный, пока не спросишь: а что вообще нужно прибить или закрутить? Инструмент выбирается под задачу. Не задача под инструмент. А спор двух школ устроен ровно наоборот: каждая приходит со своим готовым инструментом и доказывает, что он подходит ко всему. Один считает, что все в мире гвозди. Другой — что все шурупы. И оба неправы, потому что человек — не гвоздь и не шуруп. Самое показательное, и тут я не про конкретные реплики, а про то, что я видела в разговоре как тенденцию, что как только всплывает по-настоящему важная мысль про то, что начинать надо от человека, а не от подхода, — она проговаривается и тонет. Разговор тут же соскальзывает обратно в меряние методами. Вот это соскальзывание и есть диагноз. Самое главное сказали и проехали, потому что дальше интереснее защищать свою школу. Правильный вопрос не «КПТ или психоанализ». Правильный вопрос — «что нужно этому конкретному человеку». Иногда человеку нужен инструмент. Конкретная техника, чтобы перестать просыпаться в панике, чтобы выйти из дома, чтобы прекратить ритуал, который съедает день и всю энергию. А иногда человеку нужно совсем другое. Не убрать симптом, а понять, кто он, почему раз за разом приходит в одну и ту же точку, что за этим стоит. И тут техника, гасящая симптом, промахивается, потому что симптом здесь не враг, а сообщение. Но в той же КПТ есть большое количество подходов говорить о жизни в целом. Вообще не поняла, о чем спор конкретно тут. Ни один метод не подходит ко всему и профессионализм не в том, чтобы виртуозно владеть одним инструментом, а в том, чтобы сначала увидеть человека и его задачу, а уже потом выбрать, чем работать. От клиента к методу. Не от метода к клиенту.

Лучше Lululemon я ничего не носила. Сначала не понимала оров по поводу этого бренда. Потом в Париже зашла в их магазин и купила для эксперимента это платье. Теперь все остальное просто хочется выкинуть. Alo тоже рядом не стоит, качество там последнее время просто удивляет за свой ценник.

У нас минимализмом называют что угодно. Убрал половину элементов, оставил белое поле — вроде минимализм. Но чаще всего получается либо пустовато и скучно, либо, наоборот, перегружено, только в бежевых тонах. Этакая бежевая мама на обложке. Я как-то была на лекции искусствоведа, и он сказал: собрать что-то в стиле минимализм в десятки раз сложнее, чем в любом другом стиле. Тогда мне показалось, что это красивое преувеличение. Сейчас я понимаю, что нет. В минимализме негде спрятаться. В насыщенной композиции слабое решение можно компенсировать: добавить деталь, поиграть фактурой, увести взгляд. В минимализме каждый оставшийся элемент обязан оправдать свое присутствие, и один неверный убивает всю композицию. Там нет декора, за который можно спрятать отсутствие мысли. Кстати, «less is more» придумал не Мис ван дер Роэ — он это сделал знаменитым. Фраза пришла из стихотворения Браунинга середины девятнадцатого века. А Дитер Рамс, отец всего, что мы сегодня считаем чистым дизайном, сформулировал: «weniger, aber besser» — меньше, но лучше. Не просто убрать, а убрать так, чтобы оставшееся стало сильнее. Мне кажется, минимализм плохо дается потому, что он требует выдержать пустоту. Каждый лишний элемент в композиции — это ответ на страх. А вдруг не поймут. А вдруг покажется, что мы недоработали. А вдруг выглядит дешево или как будто мало выдали. И добавляется еще одна деталь, плашка, еще один акцент, потому что так спокойнее. Это ровно тот же механизм, о котором я писала про руководителей и операционку. Заполнить пустоту, чтобы не сидеть в неопределенности. Календарь без просветов — то же самое, что макет без воздуха. И там и там пустота невыносима, и ее забивают. Минимализм требует доверия к тому, кто смотрит. Ты оставляешь ему место и веришь, что он сам достроит. Это акт доверия, а не аскезы. Из того же навыка человек без насмотренности получил бы мусор и, что важнее, не отличил бы мусор от хорошего. Потому что генерация и выбор — разные операции. Сгенерировать можно сколько угодно. Узнать среди сгенерированного то самое — нельзя без вкуса, который набирается годами и пока не делегируется. Я тридцать лет смотрю на вещи, хожу в театры и музеи, разглядываю чужие обложки и упаковки. Инструмент его усилил. Сам навык работает потому, что построен на принципах композиции — на пропорции, ритме, паузе, контрасте. Не на шаблонах книжных обложек и не на «трендах 2026 года». Если бы Леша зашил туда тренды, мы получили бы вторичную вещь через месяц после того, как тренд кончится. Так что итог такой. Лучшая обложка для моей книги действительно собрана искусственным интеллектом — под очень трепетным человеческим руководством, через гармонизатор, который раскладывает эстетику и формирует ДНК внутри арт-объекта. И это не победа машины над человеком. Это победа человека, который потрудился сформулировать, чего он хочет, над всеми, кто по-прежнему считает, что для хорошего результата достаточно поставить задачу.

Дорогие нелюбители искусственного интеллекта, у меня для вас история. Сразу оговорюсь, чтобы потом не спорить: я как считала, так и считаю, что ИИ — это технология и инструмент. Не заменитель человека, не субъект. Хотя для тех, чье одиночестве в толпе зашкаливает, возможно, это и по-другому. Инструмент для решения ваших задач. Образ результата задает человек, и он же решает, куда вообще имеет смысл этот инструмент встроить. Ничего в моей позиции не поменялось. Если у вас нет образа результата в голове, то, пардон, никакой ИИ вам не поможет. Кто меня знает, тот в курсе: эстетика для меня не украшение. Я через нее думаю. Мне через визуальное многое становится понятно раньше, чем через текст. Поэтому над обложкой книги я мучилась долго — не в смысле «выбирала из вариантов», а в смысле пыталась понять, какой я себя осознаю сейчас, и, соответственно, какой должна быть эта книга, в том числе обложка. Первую версию я сделала с помощью навыка, который собрал Леша. Навык про эстетику и гармонию в дизайне: он раскладывает композицию на принципы и при определенных вводных выдает результат. Леша провел со мной небольшое интервью. Спросил, какие бренды мне нравятся, чья эстетика откликается, что я вообще считаю красивым. Все это ушло в навык и на выходе мы получили несколько по-настоящему хороших вариантов. Ни один дизайнер до этого не предложил ничего близкого в стиле минимализма. Вывод «ИИ обошел дизайнеров» неправильный. Правильный вывод другой. Дизайнеры получили бриф. ИИ-навык получил ДНК. Дизайнеру обычно дают бриф. Бриф написан на языке задач: формат, объем, тема, целевая аудитория, референсы, дедлайн. Это описание работы, а не описание результата. А Леша сделал ровно то, о чем я третий год твержу на всех курсах для руководителей: он вытащил образ результата. Не «сделай обложку для книги про дезрапт», а час разговора о том, что для этого конкретного человека вообще означает красивое и со смыслом. Какие бренды, плотность материала, где для меня проходит граница между строгим и мертвым. То есть перед тем, как что-то генерировать, кто-то потрудился понять, чего я хочу. Не что надо сделать, а что должно получиться. И знаете, что меня в этом смешит? Что я годами объясняю это руководителям, они жалуются, что это сложно, что надо думать, что проще получить список задач. Так что шах и мат тут не дизайнерам. Шах и мат брифу. Это ИИ делает в разы лучше, если вы умеете опять же настроить этот инструмент под себя.

💃

Что со всем этим делать Начну с того, что предпринимательство как сущность еще предстоит осознать многим индустриям. Потому что предпринимательство — это не только хорошие времена, когда ты запульнул одну вещь, и она полетела. Один удачный запуск — это не предпринимательство. Это один удачный запуск. Данные о том, что однажды сошлось: твоя идея, момент, рынок. Компетенция начинается там, где ты можешь повторять в изменяющихся условиях. Растущий рынок делает за тебя половину работы и прощает почти все ошибки (о чем хорошо рассказала Настя в выпуске). Выручка растет, и ты не знаешь, благодаря тебе или вместе со всеми. У Баффета есть смешная мысль: кто купался без плавок, выясняется только когда отходит вода. Вот сейчас она отошла. И это, если убрать эмоции, единственное время, когда вообще можно узнать про себя правду. Легкая промышленность отреагировала на происходящее экстремально и очень громко. Но у меня есть подозрение, что дело не в том, что ей тяжелее всех. Дело в том, что она устроена так, что ее боль публична. Ее канал сбыта — это разговор с аудиторией, у нее микрофон включен по определению бизнес-модели. Поэтому ее в кризисе слышно. А вокруг огромное количество бизнесов, которые проходят ровно то же самое молча. Кто-то тихо умирает. Кто-то перестраивается и делает практически невозможное, потому что выбрал для себя путь предпринимательской мысли. Про них не снимают выпусков. Они не выкладывают сторис про то, как больно. Они просто разбирают то, что было, и собирают то, что может работать. И часть из них справится. Юлия Меньшова в интервью, которое я уже рекомендовала, сказала фразу, которая мне очень откликается: каждый выбирает в жизни свое нелегко. Предпринимательство никогда не было легким, я такого не видела как в своей работе, так и при работе с клиентами. Сейчас выбирать приходится между разными видами трудного. Лично меня это освобождает. Во-первых, исчезает жалость к себе. «Почему у меня так тяжело» перестает быть вопросом, потому что тяжело у всех, вопрос только в конфигурации. Во-вторых, исчезает и моральное превосходство. Никто не заслуживает медали за то, что ему трудно. Трудно — это уже фон. Остается один вопрос: какое именно нелегко мое? То, в котором я готова провести следующие пять лет, потому что оно мое. Не в рамках легкости, а по своему выбору. Управление в росте и управление в кризисе — это фактически разные профессии. В росте ты распределяешь избыток: куда вложить, кого нанять, что запустить. В кризисе ты делаешь триаж: что спасать первым, что отпустить, в каком порядке, чем платить за время. Инструменты другие, скорость другая, цена ошибки другая. Целое поколение управленцев у нас училось управлять на растущем рынке. Это не упрек, это факт биографии: другого рынка не было. Я про это писала — одна из самых дорогих ошибок в управлении переломами это взять человека, который блестяще справился на стадии бурного роста для стадии аристократии. Значит, знания придется добирать. Как управлять в кризис. Как учиться строить бизнес. Как осмыслять себя в предпринимательской деятельности — не в терминах «я креативный человек», а в терминах того, что ты строишь и на какие деньги оно живет. И честно ответить себе на вопрос насколько я вообще к этому готов? Ответ «пока нет» — нормальный ответ. Плохой ответ — сделать вид, что вопроса не было. Потому что готовность здесь не про мотивацию и не про смелость. Она про конкретные знания и про конкретную выносливость к тому, что результата долго не будет. В этом и есть становление, взросление индустрии. И каждого отдельного предпринимателя.

Управлять бизнесом в России удаленно нельзя Это я говорю с двадцать второго года, и кто-то на меня за это злится. Нельзя управлять бизнесом в России удаленно. И я говорю это не только про собственников — про топ-менеджерские линейки тоже. Топ-менеджмент должен находиться здесь. Точка. Под этим есть логика, а не мое личное фи уехавшим. Управление в высокой неопределенности держится на некодируемой информации. Полани сформулировал, очень нравится эта мысль: мы знаем больше, чем можем рассказать. Огромная часть того, что нужно руководителю для решения, никогда не попадает в отчет и не проговаривается на созвоне. Настроение в цехе. То, как человек замялся перед ответом. Слух, который ходит третью неделю. Что на самом деле говорят в курилке, а не на комитете. В стабильной среде без этого можно прожить там решения принимаются по регламенту, а регламент передается. В турбулентной нельзя: регламента нет, а решение нужно. И есть вторая причина, специфически наша. У нас низкое горизонтальное доверие — высокое внутри «своих» и низкое к «чужим». Из этого следует, что в российских проектах лидер работает не только как носитель идеи, но как живой гарант доверия между людьми, которые без него в коалицию не вступят. Он лично связывает, лично ручается, лично присутствует. Вот эту функцию нельзя делегировать в зум. Она другая по содержанию. Посмотрите, как люди перстают верить тем, кто из Италии приезжает на стратсессии. Это же работает и внутри бизнеса. И третье: это не только про Россию. Тренд на локализацию — на перераспределение связей внутрь, на собственную идентичность — идет сейчас во многих странах. Ни в одной ключевой экономике мира ты сегодня не управляешь бизнесом удаленно по-настоящему. Показательно и то, что со мной соглашаются сами клиенты, которые пытались. Не я их убедила — они это обнаружили. Вопрос, который все обходят: производство У меня давний вопрос к крупным брендам, которые уже зарабатывают: почему вы не открываете здесь фабрики? Почему перенос производства так и не стал ключевым вопросом отрасли? Молодая отрасль остается молодой, пока она не формирует корневую систему. В образовании это методологии страны, в легкой промышленности это производства. Понятно, почему не открывают. Бренд и производство — разные бизнесы с разной экономикой. Бренд: высокая маржа, низкий капитал, быстрее цикл, компетенция в дизайне и маркетинге. Фабрика: низкая маржа, тяжелый капитал, долгая окупаемость, совсем другая компетенция. Переход из первого во второе — это смена профессии, а не расширение ассортимента. Но пока этого перехода нет, происходит вот что. Бренд размещает заказ на чужой фабрике за границей, ставит свою бирку и рассказывает историю про великий бренд. Но, простите, великие бренды, работающие десятилетиями, как раз врастают в свою землю активами. Я это описывала в пособии как имитацию дезрапта: финальная сборка вместо производства, смена одного поставщика на другого без развития собственных компетенций. Внешние признаки есть — что-то строится, появляются новые игроки, пишутся стратегии. Реальной добавленной стоимости нет. Проверочный вопрос там был простой: создаются ли компетенции, которых раньше не было? Если немецкое оборудование сменили на китайское без собственной инженерной школы — это не дезрапт, это смена поставщика. В моде ровно так же: если у вас сменился подрядчик, но не появилось ни одной новой компетенции внутри страны — вы не строите отрасль. Вы работаете посредником с хорошим вкусом. Посредничество тоже профессия. Но тогда не надо называть это возрождением легкой промышленности.

Венчурная парадигма и почему она выжигает людей Мы наследники любопытной парадигмы: быстро сделаем бизнес, вырастим и продадим. Я не против венчурной логики как таковой — есть предприниматели, которые действительно устроены как серийные основатели. Но моя практика показывает, что она готовит человека к раннему выгоранию. И к регулярному, повторяющемуся. Механизм простой. Если единственная цель — выход, то весь период до выхода превращается в терпение. Ты не живешь эти годы, ты их пережидаешь. Все, что происходит, оценивается только через вопрос «приближает ли это к продаже». А если актив по своей природе строится долго — а бренд и производство строятся долго, — то ты обречен на многолетнее состояние, в котором ничто не дает удовлетворения, потому что удовлетворение вынесено в одну точку в будущем. Предпринимательской целью не может быть продать актив. Продажа — это событие, а не цель. Цель должна быть больше: что ты вообще строишь, что останется, зачем это тебе. Коллинз и Поррас, изучая долгоживущие компании, обнаружили ровно это: у них у всех была идеология за пределами максимизации прибыли. Не вместо прибыли. За ее пределами. X10 к EBITDA: арифметика вместо магии Теперь про мультипликаторы, потому что это мое любимое. Мысль «мы сейчас построим актив и продадим его по максималке, иксов на десять к EBITDA» — это чистый Остап Бендер. Не потому, что нельзя дорого продать. А потому, что это ставка, а не план. Ляжет фишка или не ляжет. К тому же говорить на молодом рынке о том, что кто-то вообще готов к таким вложениям, просто глупо. Разберем, откуда вообще берутся высокие мультипликаторы. Дорого стоит предсказуемый, повторяющийся денежный поток с защищенной маржой. Чем надежнее покупатель может предсказать, сколько эта штука принесет через три года, тем больше он готов заплатить сегодня. Теперь посмотрим на одежду. Трендовый риск: угадал сезон или не угадал. Тяжелый оборотный капитал: ты платишь за ткань и пошив за месяцы до того, как получишь деньги от покупателя. Коллекционный цикл, остатки, распродажи, съедающие маржу. Низкие барьеры входа — завтра рядом откроется такой же. Это структурно противоположно тому, за что платят иксы. Ждать от одежного бренда мультипликатора, как у платформы с подпиской, — не оптимизм, а категориальная ошибка. Высокие мультипликаторы в моде бывают. Но там, где есть настоящая ценовая власть: узнаваемость, за которую платят премию, и невоспроизводимость. То есть ровно там, где кто-то строил бренд десятилетиями, а не два года. Моя мысль тут в следующем. Есть предприниматель, а есть арбитражер. Арбитражер видит разрыв — ушли западные бренды, освободилась ниша, поднялся хайп — заходит, снимает сливки и выходит с максимальной маржой. Это законная деятельность, ей тысячи лет, и на ней делают деньги. Но это не предпринимательство. Это операция. Предпринимателем ты становишься, когда строишь репутацию, бренд и собственное смысловое поле вокруг реальной деятельности. Когда есть, что останется после тебя. Многое из того, что прозвучало в выпуске, — про арбитраж. Про ожидание быстрых и простых денег в отрасли, которую вообще-то надо поднимать с нуля.