Талые воды

До краеведения надо дорасти. Недавно сие понял, и может быть это только моё ощущение, потому что от экспертов нередко приходилось слышать иное. Дескать нет, в нежном возрасте историю надо начинать с краеведения, а потом расширять до масштабов мировой. Но если бы мне классе в 5 сказали, что карельские камни интереснее гоплитов и легионеров, я б поднял этого человека на смех. Мы жили на даче на карельском перешейке чуть ли не по полгода. Сосновые леса, песчаные бережки, ледяная ладожская вода — все это было моей каждодневной реальностью. И конечно же я, интересуясь историей, знал базу и про новгородцев, и про шведов с датчанами, и про варяжские драккары на Неве. Но ум мой блуждал вместе с Ксенофонтом по глубинам персидской державы, искал пролив вместе с Магелланом, переходил Рубикон с Цезарем и вместе с Лейфом плыл к Ньюфаундленду. А то и вовсе, нёсся вместе со всадниками Теодена по Пеленнорским полям, чего не стоит недооценивать. Потому что от Теодена на Пеленнорских полях — один шаг до Теодориха на Каталаунских. Главная задача обучения истории в раннем возрасте (относительно раннем — лет в 10-12) — это поразить воображение ребенка масштабом и красотой всего бывшего в мире. Вообще главная задача педагогики, что бы вы ни преподавали — проявить перед юным человеком красоту бытия, а затем научить его и самому её извлекать. И потому, краеведение конечно же нужно. Но не в формате учебников. По крайней мере до определенного времени. Краеведение ребенка — это есть чернику, купаться, строить шалаши в лесу, разводить костры, влюбляться, ловить рыбу и ещё многое, многое, многое. Делать этот край своим. Впитывать его. И тогда однажды случится чудо. Чудо в котором он поймет, не на уровне строки в параграфе, а где-то в глубине своего нутра. Что Лейф вполне мог проплывать и мимо Васильевского острова. Что камень, на котором он сидел влюблённый, мог сотни лет быть границей между княжествами. Что на острове, который он видал с берега, и правда могут быть зарыты арабские дирхемы. Почувствует кожей, как люди делали эту землю своей и передали её ему. И тогда он поймёт, что в том огромном и восхитительном, что было в мире, у него есть своя собственная часть. Он ее суверен. И никто уже не вырвет из его сердца этого восхищения. Может быть он почувствует это в 20 лет. Может в 30. Может в 40. Может только выйдя на пенсию. Но это уже не так важно. Я вот сейчас испытываю жгучее желание обойти каждый метр моего родного приладожья. Готов часами идти до груды камней среди леса, которая прежде была крепостью, усадьбой, мельницей. Потому что все это моя собственная часть того восхитительного мира, любовь к которому начиналась с Ксенофонта, Магеллана, Теодена на Пеленнорских полях и множества других великих и прекрасных событий.

Я люблю затянутые фильмы, длинные эпилоги, долгие дороги. Да и вообще люблю промедление. Хорошее не может стать плохим от того, что длится дольше. Если же оно вдруг «провисает», то не от продолжительности, а от недостатка содержимого. Многие земные вещи не выдерживают испытания промедлением, потому что промедление — тень вечности. Культ высоких скоростей — в жизни, в информации, в отношениях — удаление от вечности. Ибо это попытка найти удовлетворение во многом. Промедление же — стремление с помощью имеющегося объять Единое. Культ высоких скоростей, быстрой и частой смены всего на свете ведёт к исчезновению очень важной человеческой тоски о конечности всех вещей. Все меняется так быстро, что не успеваешь грустить об ушедшем. А тоска об ушедшем на самом деле — тень тоски по Вечности, ведь только одна Вечность и может вместить единовременно все, об утрате чего стоит жалеть.

На днях в лесу у меня случился острый приступ мизантропии. Дошел до славного озерца, с моей стороны подъезда не было, я шел часа полтора, но на другом берегу стояло несколько машин. Я присел на камень, достал термос, разложил свою нехитрую походную трапезу. Тишина. Приготовился насладиться. И тут с другого берега: ЗАЖЕЧЬ ОГНИ ЗЕМЛИ ЗАЖЕЧЬ ИХ ПО ГОРОДАМ!!!!

У Льюиса в самом начале «Космической трилогии» есть совершенно прекрасный диалог. Он без всяких духовных тонкостей объясняет, почему это настолько мой автор: — Откуда вы взялись в этой глуши? — Просто отправился в поход, — отозвался Рэнсом. — Вчера переночевал в Стоук Андервуде, а сегодня надеялся остановиться в Наддерби. Но там меня не приняли, пришлось идти в Стерк. — Бог ты мой! — изумился Дивайн, по-прежнему игнорируя бутылку. — Вам что, за это деньги платят или это чистый мазохизм? — Я этим занимаюсь для собственного удовольствия. — Рэнсом демонстративно уставился на бутылку. — А непосвященный способен понять, что в этом привлекательного? — Дивайн наконец вспомнил о своих обязанностях и оборвал крошечный клочок фольги. — Не знаю, как вам объяснить. Ну, во-первых, мне нравится сам процесс ходьбы… Тем смешнее это от того, что Рэнсом — преподаватель в летнем отпуске. И за этот отпуск его успевают похитить, насильно свозить на Марс. Там он переживёт удивительные события и изменения. А к началу учебного года будет уже тут как тут. — Я начинаю понимать, в чем соль, — задумчиво произнес Дивайн, в который раз забывая о пробке. — Занимайся вы бизнесом, такой трюк не прокатил бы. Счастливчик!.. Однако разве можно вот так просто взять и исчезнуть? А как же жена, дети, горячо любимые родители, в конце концов? — У меня только сестра, и та замужем и живет в Индии. Тем более я, как видите, преподаватель. Вы наверняка помните, что преподаватель в разгар каникул – это такое эфемерное создание. Университету до него нет никакого дела, остальным – тем более.

Я отношусь к традиционализму со сдержанным интересом. Скорее как к культурному феномену. Он для меня проходит по одному классу с фэнтези. Но я это говорю без тени унизительной иронии, ибо фэнтези считаю одним из важнейших культурных явлений прошлого, да и этого столетия. Как-то я прочитал в книжке у одиозного АГД, что современному традиционализму не хватает «традиционализма для крестьян». Генон — брахманическая фигура, Эвола угарал по кшатрийству, и все норовят записать себя в одну из этих каст. Однако мы все в основном потомки крестьян, и нам непременно надлежит осмыслить «крестьянский логос», без этого никуда. А «традиционализм для крестьян» существует — это же Кнут Гамсун. Да, он не теоретик, не оставил складной системы, только романы. Но ведь «Плоды Земли» это лучший гимн достоинству и величию жизни крестьянина. Человеку, который может заставить землю родить (для нас, городских, почти волшебнику). Гамсуновские крестьяне не борются с угнетателями, не восстают — они живут полной и истинной жизнью, презирая всё более накатывавший на них модерн. У них нет конфликта ни с «кшатриями», ни с «брахманами». Они знают к чему призваны и «бытийствуют» этим. Город же у Гамсуна — источник пустоты. Не мерзости даже, а чего-то жалкого. В этом звучит балабановское: Вот ты говорил, город — сила, а здесь слабые все. В начале книги главный герой Исаак ведь не юнец, у него за спиной есть какая-то жизнь, но о ней в романе ни слова. Истинная жизнь Исаака начинается только с возвращением к земле. А его старший сын, гамсуновский Исав — Элессеус, оторвавшись от земли, превращается в городе в полное ничтожество. Продает истинное первородство за чечевичную похлёбку пустой городской суеты. Он не опускается, а именно что пустеет: Он почти что ничто, если и чудовище, то весьма некрупное. И главное, город убивает витальную силу. Женщины там начинают пренебрежительно легко относиться к детоубийству. Мужчины могут увиваться за девушками, но и только. И как тут не прослезиться финальным словам бывшего ленсмана Гейслера: …вы каждый день видите перед собой синеющие на горизонте цепи гор, они не выдуманы, это древние горы, они – из далекого прошлого, но для вас они – близкие друзья. Вы живете вместе с землей и небом, вы одно целое с ними, одно целое с этой ширью и незыблемостью бытия. Вам не нужен меч в руках, вы идете по жизни с пустыми руками и непокрытой головой, окруженные великой любовью. Смотри, вот она – природа, она принадлежит тебе и твоим близким! Человек и природа не палят друг в друга из пушек, они воздают друг другу должное, не соперничают, не состязаются ни в чем, они следуют друг за другом. И посреди всего этого – вы, обитатели Селланро. Горы, лес, болота, луга, небо и звезды – и все это не в малости и отмеренности, все это в беспредельности. Послушай меня, Сиверт: будь доволен! У вас есть все, чем жить, все, ради чего стоит жить, все, во что верить; вы рождаетесь и производите себе подобных, вы необходимы на земле. Вы поддерживаете жизнь. Из поколения в поколение вы возделываете землю, а когда умираете, ваше место заступают другие. Вот это-то и есть то самое, что называется вечной жизнью. И как тут жителю мегаполиса не ощутить того самого щемящего чувства тоски.

Уголовная ответственность для детей частично начинает действовать с 14 лет. До этого ребёнок как бы слишком мал, чтобы за что-то отвечать. А к исповеди в христианской традиции дети начинают ходить около 7 лет. И это безусловно верно. Вообще, мы привыкли всю детскую, подростковую и даже юношескую дрянь списывать на возраст и не относиться к ней серьезно. Конечно же, это совершенно оправданно. Мозги, понимание, силы, действительно, появляются не сразу. Большинство подлецов, наглецов, малодушных и так далее исправляются уже годам к 18. И, пожалуй, к чужим проступкам случившимся по юношеской дурости надо именно так и относиться. А к своим? Каждый, будучи ребенком или подростком, совершал что-нибудь постыдное. В разных масштабах, само собой. И да, потом наверняка всё осознал. Не повторял. Но ведь подлость, малодушие, жестокость, черствость приносят в мир зло, независимо от возраста. Они влияют на окружающих и для кого-то это влияние может длиться годами. Прежде, божественное отношение к ранним грехам мне представлялось сродни человеческому. Ну, дескать, «молодо-зелено, дураком был». Но чем дальше, тем больше мне кажется это ошибочным. Ты ведь тот же человек, что когда-то проявил жестокость, смалодушничал, солгал. Да, опыта у тебя было поменьше, особенно опыта борьбы с собой. Но вряд ли ты уж совсем не понимал, что творишь нечто недоброе. И, возможно, люди которым ты причинил боль по дурости тоже ещё живут сейчас. Может они уж всё забыли, а может несут до сих пор отпечаток твоего зла. Не, это не к тому, что надо заниматься самобичеванием. Копаться в себе до потери пульса. Нет, надо просто сменить немного оптику. Уйти от взгляда: «не считается — был юн и глуп». Считается. Пусть и по другому немного. Считается, и потому стоит особенно пресекать в себе теперешнем подобные тем, прежним, душевные движения. Своим детям это объяснить. А может, если повезёт, даже исправить что-то из сотворённого.

Презентация новой книги издательства Листва — в Петербурге! «Моя Оборона» Даниила Кузнецова будет представлена автором 8 августа в 14:00. Вы способны к защите своей жизни? Какое нужно легальное средство самообороны? Готовы его применить? Если эти вопросы беспокоят вас, автор сможет дать на них исчерпывающие ответы. Даниил расскажет про самооборону в современном городе, нюансы тактического туризма и выбор необходимого арсенала. Помогать с простыми и сложными вопросами будет Савва Федосеев (возможно, что на нём отработают парочку приемов 🌚). На презентации можно будет приобрести книги и подписать их у автора. Другие наши классические труды и новинки также будут в наличии. Зарегистрироваться можно тут у консультанта @ListvaSPB, а адрес мы пришлём ближе к дате.

Две мысли о Льве Гумилёве. Они друг с другом никак не связаны, но выскажу их в одном посте, чтоб разом. И первая — Лев Гумилёв куда больше похож на своих родителей, чем кажется на первый взгляд. Потому что Гумилёв-младший на самом деле тоже поэт. Стоит воспринять его концепцию пассионарных толчков как поэтизированную историю человечества, и сразу отходят на второй план все её академические проблемы. Гумилёв-младший — поэт, его строфы и размеры — народы, потрясения и цивилизации. Я увлёкся им классе в 9м и перечитал всего — он оказался отличным вариантом, чтобы впервые посмотреть на историю не школьным взглядом. Да, он спорный донельзя, но всё ж достаточно фундированный, чтобы оставаться чтением полезным и учить смотреть на вещи с разных углов. А вторая мысль печальная. Гумилёв-младший целенаправлено не хотел иметь детей (нынче к такому вроде незаконно призывать). И виной тут в первую очередь родители (хотя и советская власть постаралась). Гумилёв-старший рассекал по африкам, фронтам великой войны, подпольным движам, да и в целом отцом был так себе. Анна Андреевна тоже мало занималась воспитанием сына, да и характер у неё был сложный. В итоге Льва воспитывала бабушка, а потом когда он вырос, то по полной хапнул лагерей, именно происхождением обусловленных. «Сначала сидел за папу, потом за маму» — как это характеризовал позднее он сам. И это очень трагично. Что два чрезвычайно талантливых человека, возможно самые талантливые русские мужчина и женщина в ХХ веке, не смогли дать сыну силы и жажды продолжить род. Лев Николаевич почти всю жизнь писал о витальной силе пассионарности, но сам счел себя её лишенным.

Когда конструктивисты говорят об «изобретённой традиции», они как бы предполагают, что лояльность членов сообществ, стоящих на этих традициях, есть следствие изобретения. Таким сообществам сразу хочется меньше доверять. Таким традициям сразу не хочется следовать. Но ведь даже если согласиться ограниченно с хобсбаумовским изобретением традиции, крайне трудно доказать, что лояльность сообществу вытекает из этого самого изобретения, а не наоборот. Стоит лишь поменять вещи местами и сказать: «изобретение традиций есть продукт коллективной лояльности членов сообщества» и всё сразу предстаёт в ином свете. Изобретенная традиция превращается в миф, в возвышенном, лосевском смысле этого слова. Традиция не изобретена, она становится воплощением верности членов сообщества друг-другу и их единому представлению о себе. Не лояльность является продуктом мифа, а миф является продуктом лояльности. Стоит это признать, как сообщество сразу предстаёт не слепленным на ходу конструктом, но мистическим союзом, верность которому не инструментом для управления массами, но возвышенным чувством, укоренённом в трансцендентном. Всё ж таки конструктивизм — безнадёжно левацкая темка. Хотя и методологически полезная.

Последние недели подобный мем напрашивался, но мне ни разу не попался. Пришлось делать самому.

Главная ложь многих современных левых и неосоветчиков относительно отношений церкви и советского государства не в преуменьшении масштабов репрессий. Они любят выставить всё в духе «перекрыли финансирование», кое-кому хватает честности признавать, что зарились на церковное имущество. Но вообще, разжиться церковным имуществом удавалось многим и за столетия до большевиков, причем без агрессивного безбожия. Генрих VIII, Кромвель, Екатерина II — и это далеко не полный список. Но основа большевицкой ненависти к церкви была не «базисной», но «надстроечной». Большевики конкурировали с церковью за души, в сами души-то при этом и не веруя, ну или декларируя неверие в них. Именно эта власть была предметом зависти и вожделения большевиков. И в этом сходство большевиков с их преемниками из новых левых. Украсть душу через пропаганду, культуру, систему образования, угрозу физической расправы или культуру отмены. Жажда левых — стать «ловцами человеков». И радостно, что все столетия этой жуткой рыбалки, неводы их так и остаются дырявыми.

О бесполезности самых лучших вещей сказано много. Доводилось набрасывать здесь об этом и мне. Да, искусство, философия и их частные проявления с точки зрения «утилитарной пользы» смысла не имеют. Но вот что легко подметить: учебники по маркетингу, бизнесмены-советчики и иже с ними очень часто прибегают к такой формулировке: «Вы должны убедить потребителя, что ваш продукт ему необходим». И это далеко не всегда про товары первой необходимости. То есть человек легко обходился без вашего продукта. Не погибал. Даже счастлив был возможно. А вы пришли и сочинили ему новую статью расходов. И теперь он на это деньги тратит. А ведь мог потратить на что-нибудь прекрасное. Сегодняшний рынок и сегодняшняя структура потребительских расходов выходят далеко за пределы обычного человеческого комфорта. Они создают новый и новый комфорт плюс, а потом ещё плюс, ещё плюс и так до бесконечности. А расхожая истина гласит, что «комфортная среда — далеко не всегда полезная среда». То есть создание для людей новых потребностей, без которых те прекрасно и счастливо жили — дело полезное. А работа с Вечным — так, блажь. Любопытный получается расклад.

Секрет счастья довольно прост: никому не завидовать, ни о чём не жалеть и никому не врать. Можно было бы обозвать эту формулу поверхностно стоической, но на самом деле к чему-то подобному кроме стоиков пришли многие. Есть вариант придраться, мол, как же не жалеть о сотворенном зле, но его стоит скорее исправлять, если это возможно. Просто жалеть бессмысленно. А у счастья, пожалуй, есть два уровня. Один — это фоновое счастье, когда ты можешь взгрустнуть, можешь устать, но фоном понимаешь — ты всё равно счастлив, а мгновенные печали завтра сменятся радостью. Другое же счастье случается эпизодически, когда вдруг ловишь себя на мысли «вот оно, я совершенно счастлив сейчас». Эта вторая форма никогда не может длиться долго, она ощущается как соприкосновение с вечностью. Парадоксально, в такие мгновения чувствуешь с одной стороны полную готовность к смерти, а с другой — тихую радость от жизни. Нет, разумеется, существует множество способов пустить свою судьбу под откос. Но без вещей, озвученных в первом абзаце, человек, даже если в судьбе его все складывается благополучно, счастья своего сознавать не будет. Потому что зависть, бесплодные сожаления и ложь (в том числе самому себе) пожрут без остатка любую благодать, сколь обильно бы она на человека ни изливалась.

Консерватизм — это единственная мировоззренческая матрица, основанная на любви. Потому как что есть бёрковский «союз ныне живущих, с теми кто уже умер и теми, кто ещё не родился» как не любовь? Это не рационально. Мёртвые — мертвы. Когда будут жить ещё не родившиеся — будешь мёртв ты. Здесь нет выгоды. Здесь нет зацикленности на себе. Есть лишь необъяснимое чувство, что это правильно. Нет, это можно свести к рациональным объяснениям, вполне даже убедительным. Но тому, кто не хочет этого принять на неком более глубинном уровне, никак не докажешь и не объяснишь, в чём его долг перед теми, кого уже или ещё на свете нет. Это ведь перекликается с одними из важнейших слов о любви в истории — любовь долготерпит, не ищет своего, не превозносится. Отсюда можно было бы сделать громкое ироничное заявление, что «либералы и леваки не умеют любить», что было не правдой. Потому что, разумеется, умеют, но это говорит в них вечное консервативное, что кроется в каждом.