Зачем мы такие? | Альбина Галлямова

🍩 Интеллект и ожирение: что изменилось за полвека Уже несколько десятилетий исследования обнаруживают одну и ту же связь: более низкие когнитивные показатели ассоциированы с большей распространённостью ожирения. Но за это время само ожирение из относительно редкого состояния превратилось в массовое. Возникает интересный вопрос: не должна ли «эпидемия ожирения» была размыть прежнюю связь? Если масса тела выросла у самых разных людей, высокий интеллект мог перестать так хорошо отличать более стройных от более полных. Проверить это удалось на необычно больших данных из Дании. Исследователи сравнили около 419 тыс. молодых мужчин, проходивших призывное обследование примерно в одном возрасте и в одних и тех же районах страны. Первая когорта родилась в 1939–1959 гг., вторая — в 1983–2001 гг. Рост и вес измеряли объективно, а когнитивные способности оценивали тем же тестом, который используется в датской системе призыва с 1957 г. и хорошо коррелирует с обычными тестами IQ. За несколько десятилетий ситуация с весом изменилась радикально. Средний индекс массы тела вырос с 21.7 до 23.5. Доля мужчин с избыточным весом увеличилась с 7.9% до 21.3%, а с ожирением — с 0.8% до 6.7%. Но связь с интеллектом практически никуда не исчезла. В обеих когортах распространённость ожирения последовательно снижалась по мере роста результата когнитивного теста. Среди мужчин из нижней четверти распределения интеллекта ожирение встречалось у 1.27% в старой когорте и у 9.75% в новой. Среди верхней четверти — у 0.54% и 4.38% соответственно. Получается любопытная картина: ожирение стало намного распространённее на любом уровне интеллекта, но различия между уровнями сохранились. При этом зависимость сложнее формулы «чем выше IQ, тем ниже вес». Если смотреть на интеллект в зависимости от ИМТ, самые высокие средние показатели наблюдались примерно при ИМТ около 20. Они были немного ниже при недостаточной массе тела, а после этой точки постепенно снижались по мере увеличения ИМТ. Такой обратный J-образный профиль обнаружился в обеих когортах, хотя у современных мужчин падение при высоком ИМТ оказалось несколько слабее. И здесь есть существенная деталь: в основной части распределения связь интеллекта и ИМТ невелика. Авторы прямо отмечают, что доля вариации одного признака, объясняемая другим, очень мала. Наиболее отчётливый результат относится именно к верхнему краю распределения массы тела — избыточному весу и особенно ожирению. Поэтому из исследования совсем не следует, что по интеллекту можно сколько-нибудь точно предсказывать вес отдельного человека. Зато сравнение поколений позволяет исключить одно простое объяснение эпидемии ожирения. Средний когнитивный результат в поздней когорте был не ниже, а немного выше, хотя ожирение выросло более чем в восемь раз. Значит, массовый рост ожирения нельзя объяснить тем, что население стало менее интеллектуальным. И сами данные плохо согласуются с идеей, что увеличение ожирения на уровне популяции должно было привести к заметному снижению интеллекта. В этом и состоит главный интерес работы. За полвека распределение массы тела сильно сдвинулось, но градиент по когнитивным способностям сохранился. Популяционные процессы могут резко менять средний уровень признака, не уничтожая устойчивые различия внутри населения.

💠 Как люди создают метки готовности к сотрудничеству В предыдущем посте речь шла о метках сходства: сотрудничество легче поддерживается, если по некоторым признакам можно отличить вероятного кооператора от того, кто воспользуется чужой помощью. Но у людей такие признаки не обязательно даны от рождения. Мы можем сами приобретать качества, которые делают нас более подходящими партнёрами и одновременно показывают окружающим готовность к долгосрочным отношениям. Именно этот механизм рассматривает новая теоретическая работа. В модели человек последовательно взаимодействует с разными партнёрами. Они решают, доверять ему или нет, а он — ответить взаимностью или воспользоваться доверием. При этом одни участники сильнее ценят будущие взаимодействия, другие — немедленную выгоду. До начала взаимодействий человек может понести разовую издержку, которая делает последующее сотрудничество дешевле. Аналогом могут быть освоение языка группы, профессионального навыка, правил совместной работы или способов разрешения конфликтов. Даже если такие вложения никто не видит, они могут поддерживать кооперацию. Человек, рассчитывающий на много будущих взаимодействий, получает выгоду от того, что однажды вложился и после этого сотрудничает эффективнее. Для того, кто собирается быстро воспользоваться чужим доверием, такое вложение окупается хуже. Если же инвестиция заметна окружающим, появляется второй эффект: она становится сигналом намерений. Потенциальные партнёры могут рассуждать примерно так: если человек потратил значительные ресурсы на то, что окупается только при длительном участии, вероятно, он действительно рассчитывает оставаться с нами «в одной лодке». Но сигнал работает только при подходящей цене. Если получить метку слишком легко, её выгодно имитировать и оппортунистам — и она перестаёт что-либо сообщать. Если инвестиция достаточно затратна для краткосрочного обманщика, но окупается для человека, ориентированного на длительное сотрудничество, она становится честным сигналом. Слишком высокая цена, напротив, отпугивает уже всех. Эволюционные симуляции подтверждают эту логику: возможность инвестировать расширяет условия, при которых сохраняются доверие и сотрудничество, а наблюдаемость инвестиций усиливает эффект. Вместе с предыдущей работой получается важное дополнение к идее распознавания «своих». Люди могут не только искать признаки хороших партнёров, но и сами создавать такие признаки — приобретать навыки, усваивать нормы и делать вложения, которые одновременно облегчают сотрудничество и показывают заинтересованность в его продолжении. Хорошая метка поэтому должна не просто выглядеть убедительно. Её должно быть выгоднее приобрести будущему партнёру, чем тому, кто собирается получить доверие и быстро исчезнуть.

🐶Зачем знать национальность человека: социология этничности Почему людям бывает важно узнать национальность человека и что именно, как им кажется, эта информация позволяет о нём понять, рассказывает социолог Евгений Варшавер (кандидат социологических наук, руководитель Группы исследований миграции и этничности, ведущий научный сотрудник РАНХиГС и доцент НИУ ВШЭ). В выпуске обсуждается, как этничность становится частью повседневного восприятия, почему люди используют этнические категории и в каких обстоятельствах этническая идентичность приобретает особую значимость. На примерах Дагестана, Башкортостана, Москвы и советской национальной политики разбираемся, как формируются представления о национальностях, какую роль в этом сыграла строка в паспорте и почему административные классификации со временем могут начать восприниматься как естественные и изначальные. Проясняем основные термины: этничность, этнос, национальность, нация и раса. Почему категории «славяне», «южане», «кавказцы» и «мигранты» объединяют людей по совершенно разным основаниям? Насколько обоснованно выводить культуру, характер и поведение человека из его национальной принадлежности? Смотреть 🌸 БУСТИ 🌸 Tribute (работают зарубежные карты) 🌸 Карта – 2200700541176623 ❤️ Очень буду благодарна также вашей активной поддержке: лайкам, комментариям и пересылам 🌷

🤝 Для сотрудничества важно узнавать «своих» У сотрудничества есть старая эволюционная проблема. Помощь обычно чего-то стоит тому, кто помогает: времени, энергии, ресурсов, риска. Но получить помощь можно и ничего не отдав взамен. Поэтому стратегия «пользоваться чужой кооперацией, но самому не сотрудничать» при некоторых условиях оказывается выгоднее. Один из способов защитить сотрудничество — помогать избирательно. Например, преимущественно тем, кто похож на тебя и с большей вероятностью тоже будет сотрудничать. На этой идее основаны знаменитые модели «зелёной бороды». Представьте признак, который одновременно позволяет его носителям узнавать друг друга и связан с кооперативным поведением. Тогда человек (или другой организм) как бы следует правилу: «Если я вижу у тебя тот же сигнал, который есть у меня, я тебе помогаю». Проблема в том, что классические модели часто предполагают почти идеальное распознавание: признак либо совпадает, либо нет. В природе всё обычно сложнее. Животные могут оценивать родство по запаху, голосу, внешности, знакомству. Причём партнёры бывают не просто «похожими» или «непохожими»: один может быть очень похож, другой — немного, третий — совсем нет. Новая работа как раз тестирует, может ли сотрудничество эволюционировать, если распознавание работает постепенно и с ошибками. В модели у каждого индивида есть два параметра: поведенческая стратегия (сотрудничать или не сотрудничать) и набор признаков, по которым его можно сравнивать с другими. Кооператор охотно помогает очень похожему партнёру. Чем сильнее тот отличается, тем меньше вероятность помощи. Дальше авторы задают главный эволюционный вопрос: насколько большой должна быть польза от помощи по сравнению с её ценой, чтобы кооператоры не исчезли, а начали распространяться в популяции? Получается довольно простая закономерность: чем менее разборчивы кооператоры, тем тяжелее им выжить. Если они помогают почти всем, помощь постоянно достаётся и тем, кто сам не сотрудничает. Такие «безбилетники» получают выгоду, не оплачивая её собственными затратами, и преимущество кооператоров исчезает. Если же распознавание достаточно точное, помощь чаще остаётся внутри круга похожих индивидов. А поскольку сходство связано со стратегией поведения, кооператоры чаще помогают другим кооператорам. В результате для поддержания сотрудничества уже не требуется настолько огромная выгода от каждого акта помощи. То есть идеальное распознавание действительно создаёт самые благоприятные условия для кооперации, хотя оно не обязательно. Даже довольно неточная система может работать — если сходство всё ещё достаточно хорошо позволяет отличить вероятного кооператора от того, кто воспользуется помощью и ничего не вернёт. Есть и второй интересный результат. Распознавание работает лучше, если основано не на одном признаке, а сразу на нескольких. Представьте, что организм оценивает партнёра не только по одному сигналу, а по комбинации характеристик. Совпасть случайно по одному признаку сравнительно легко. Совпасть одновременно по нескольким — намного труднее. Поэтому в многомерной системе неродственные или эволюционно разошедшиеся линии быстрее перестают выглядеть «своими». А индивиды, действительно близкие друг к другу, продолжают совпадать сразу по нескольким характеристикам. Биологически это можно интерпретировать осторожно: несколько сигналов потенциально позволяют точнее определять, с кем имеет смысл сотрудничать. В природе такими сигналами могут быть разные компоненты запаха, внешности, поведения или других фенотипических признаков. Наконец, модель показывает важное различие между изменением меток и изменением самого поведения. Если признаки, по которым происходит распознавание, сравнительно быстро меняются, популяция может распадаться на небольшие группы похожих друг на друга индивидов. Внутри таких кластеров кооператоры чаще взаимодействуют между собой и реже кормят «безбилетников». Но если слишком быстро меняется сама стратегия поведения, возникает обратная проблема. В группе индивидов с кооперативной меткой постоянно появляются те, кто выглядит как «свой», но уже не сотрудничает. Метка перестаёт надёжно сообщать что-либо о поведении — и система начинает разрушаться. Поэтому особенно благоприятна ситуация, когда внешние признаки могут довольно быстро изменяться и разделять популяцию на группы, а связь между этими признаками и кооперативным поведением остаётся достаточно устойчивой. Главная мысль работы поэтому шире классической идеи «зелёной бороды». Для эволюции сотрудничества не требуется фантастически точный механизм распознавания своих. Важно другое: признаки, по которым мы выбираем партнёров, должны достаточно хорошо предсказывать, с кем сотрудничество действительно окажется взаимным. Иными словами, значение имеет то, насколько надёжно она сообщает: «этот партнёр, скорее всего, играет по тем же правилам, что и я». P.S. Завтра на YouTube новый выпуск! 😍

Если вам сейчас так же плохо, как и мне. Прочитайте часть 4 «Душа и колючая проволка» произведения Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Ощутимая длительность – для размышлений. Угрызений совести не знает Архипелаг. Почти поголовное сознание невиновности. Редкость лагерных самоубийств. Несколько случаев их. Большая сила воли или малая? Чувство всеобщей правоты, народного испытания. Очищение мыслей с тюремными годами. Пойдёшь направо, пойдёшь налево… Самоприказ «дожить!». Те, кто не хотят меняться. Благотворные перерождения в тюрьме. А в лагере? Семинар предсмертников. Любить жизнь – так и самую тяжкую. Когда мысль о свободе становится насильственной. В нашем почти поголовном сознании невиновности росло главное отличие нас – от каторжников Достоевского, от каторжников П. Якубовича. Там – сознание заклятого отщепенства, у нас – уверенное понимание, что любого вольного вот так же могут загрести, как и меня; что колючая проволока разделила нас условно. Там у большинства – безусловное сознание личной вины, у нас – сознание какой-то многомиллионной напасти. А от напасти – не пропа́сти. Надо её пережить. Надо же где-то искать стойкость, чтобы все это пережить

🤩 Равенство не отменяет роль статуса Если охотники-собиратели действительно жили в более менее эгалитарных группах, возникает вопрос: откуда у людей такая настойчивая тяга к статусу? Ведь естественный отбор не поддерживает дорогостоящую мотивацию только потому, что она делает жизнь интереснее. Она должна была когда-то окупаться. Статья в PNAS отвечает на этот вопрос, изучив как в неиндустриальных обществах статус конвертировался в репродуктивный успех, собрав 288 эффектов из 46 исследований, охвативших 33 неиндустриальных общества: они сопоставили мужской статус (физическую силу, охотничье мастерство, богатство и политическое влияние) с числом партнёрш, детей и выживших потомков, а также с детской смертностью и характеристиками жён. Результат оказался не таким, какого можно было бы ждать от простой истории о переходе «от равенства к иерархии». Статус был связан с репродуктивным успехом мужчин, но эта связь почти не зависела от того, жили люди охотой и собирательством, садоводством, скотоводством или земледелием. Иными словами, одомашнивание растений и животных, накопление имущества и появление более жёстких иерархий не создали репродуктивную ценность статуса с нуля. Вероятно, они лишь расширили возможности его конвертации. Самое интересное здесь — куда именно переводился статус. Он был сильнее связан с брачным успехом и числом рождённых детей, чем со снижением детской смертности. То есть высокий ранг чаще давал мужчине больше репродуктивных возможностей, а не просто помогал лучше инвестировать в уже имеющихся детей. Это поддерживает идею, что мужская статусная конкуренция эволюционно была в значительной мере частью брачной стратегии. Но у людей эта связь намного слабее, чем у других приматов (.19 vs. .80). Одну из причин разбирала в этом посте.

💘 Иерархия без принуждения Высокое положение в обществе можно получить по меньшей мере двумя путями. Доминирование основано на способности навязать свою волю — силой, угрозой или контролем над ресурсами. Престиж возникает тогда, когда окружающие сами передают человеку больше влияния, считая его компетентным и полезным. В реальных обществах эти механизмы часто смешиваются, но авторы статьи решили проверить, достаточно ли одного престижа, чтобы возникла выраженная иерархия. Сначала исследователи построили модель культурной эволюции. В ней люди выбирали, чьё мнение перенять, ориентируясь на уже накопленный престиж. Возникала положительная обратная связь: к человеку прислушиваются, потому что к нему уже прислушивались раньше, а каждый новый выбор ещё сильнее повышает его заметность. При высокой чувствительности к престижу влияние быстро концентрировалось у немногих, а без пространственных ограничений — иногда у одного человека. Затем этот механизм проверили экспериментально. Восемьсот участников распределили по группам по десять человек и просили определять, точек какого цвета на экране больше. После первых самостоятельных попыток участники выбирали, чьё решение скопировать. Они видели, насколько точен был каждый человек и сколько раз его уже выбирали другие. Когда информация о реальной точности была достаточно надёжной, участники опирались прежде всего на неё. Когда она становилась скудной и зашумлённой, возрастала роль престижа — коллективно произведённого сигнала компетентности. Можно не знать, кто действительно лучший, но видеть, к кому чаще обращаются остальные. В этом есть адаптивная логика. В жизни невозможно лично проверить знания каждого. Репутация экономит время и агрегирует множество чужих наблюдений. Эволюционная симуляция показала, что высокая чувствительность к нему может отбираться именно потому, что помогает находить более способных носителей информации. Но у этого механизма есть цена. Престиж распределяется не строго пропорционально качеству, а с ускорением: небольшое преимущество превращается в большой разрыв. В экспериментальных группах коэффициент Джини по престижу составлял в среднем 0.47 — это заметное неравенство. Причём когда сведений о реальной точности участников было слишком мало, значительный престиж иногда накапливали и участники с невысокой точностью. На этом фоне по-новому выглядит норма скромности — ожидание, что человек не станет слишком явно превращать успех в основание для особого положения. Она может защищать самого успешного от зависти и подозрений, но одновременно выполнять более широкую социальную функцию: не давать единичному достижению слишком быстро превратиться в устойчивое превосходство. У народа жуцъоан добычу удачливого охотника могут нарочито принижать, а заслугу распределять между ним и изготовителем стрелы. У аче охотник оставляет добычу за пределами лагеря, чтобы её нашли другие. Такое поведение можно понимать не только как попытку избежать зависти, но и как культурный способ сдерживать самоускоряющееся накопление статуса — сохраняя пользу компетентного лидерства, но ограничивая превращение авторитета во власть.

Вернулась из girl-trip в Бодруме. Раз в году позволяю себе улететь без компьютера и только отдыхать. Отлично действует на менталку: только разговоры обо всем на свете, купание в море и возможность забыть обо всех заботах. Но полностью отдохнуть не удалось, пришлось поработать моделью для нового бренда купальников подруг. Столько фотографий в купальнике у меня никогда не было 😅 Вообще за последние годы в рф было создано огромное количество брендов одежды, но почему-то с купальниками такого не произошло. Один-два бренда, поэтому все россияне ходят в одинаковом. Очень рада, что эту ситуацию исправляют мои любимые подруги. Отличный подарок себе или любимого человеку:) Ссылка на их аккаунт

🤩 Межгрупповой контакт уменьшает предубеждённость к чужакам — или только кажется? Одна из самых старых и устойчивых идей социальной психологии состоит в том, что общение с представителями аутгруппы снижает предубеждённость: люди, у которых больше позитивного межгруппового контакта, обычно относятся к чужой группе лучше. Именно на этом предположении основаны многочисленные тренинги, образовательные программы и другие практические меры по улучшению межгрупповых отношений. Но действительно ли контакт сам по себе вызывает изменение установок? Новая статья в Communications Psychology показывает, что ответ зависит от используемой статистической модели. Авторы повторно проанализировали 31 набор данных из 21 лонгитюдного исследования, включавших в общей сложности более 33 тыс. человек. Контакт и отношение к аутгруппе измерялись не менее трёх раз. Обычная перекрёстно-лаговая модель давала ожидаемый результат: позитивный контакт предсказывал улучшение установок, а негативный — их ухудшение. Однако эта модель смешивает два разных процесса. Первый — устойчивые различия между людьми: одни чаще контактируют с аутгруппами и в целом относятся к ним лучше. Второй — изменения внутри одного человека: если контакта стало больше, чем обычно, изменилось ли затем его отношение? Например, один человек часто общается с мигрантами и относится к ним положительно, а другой не общается и относится настороженно. Но, возможно, первый изначально был более открытым. Чтобы проверить эффект контакта, нужно посмотреть, улучшится ли отношение второго после того, как общения станет больше. Когда авторы применили более строгие модели, отделяющие устойчивые различия между людьми от временных колебаний внутри человека, средний лонгитюдный эффект исчез. Люди с большим объёмом позитивного контакта действительно имели более благоприятные установки. Но временное увеличение контакта у конкретного человека не предсказывало надёжного последующего улучшения его отношения к аутгруппе. Аналогичный результат был получен для негативного контакта. Иными словами, наблюдаемая связь между контактом и установками ещё не демонстрирует, что именно контакт вызвал их изменение. Для более внятных выводов нужны полевые эксперименты, более частые измерения и исследования резких изменений межгрупповой среды (напр., переезда, поступления в новый университет или появления тесного взаимодействия с ранее незнакомой группой).

Во флагманском журнале по социобиологии Evolution and Human Behavior (ранее он так и назывался Ethology and Sociobiology) вышла моя совместная с международной командой статья о связи социосексуальности, стратегии истории жизни и репродуктивного успеха. Она была направлена на разрешение вопроса, по которому было очень много споров в литературе. Социосексуальность — это индивидуальные различия в открытости сексуальным отношениям без долгосрочных обязательств или без стремления к устойчивому союзу. Она включает позитивное отношение к случайному сексу, желание таких контактов и фактическое поведение. Поведенческий компонент в нашем исследовании измерялся числом разных партнёров, с которыми человек имел сексуальные отношения, не стремясь к долгосрочной связи: от нуля до двадцати и более. В психологической части теории истории жизни социосексуальность часто рассматривают как компонент континуума быстрой–медленной стратегий истории жизни. Согласно классической интерпретации, высокая экзогенная смертность и непредсказуемость могут смещать распределение ресурсов в сторону более раннего воспроизводства и больших брачных или сексуальных усилий при относительно меньших инвестициях в длительное партнёрство и каждого отдельного ребёнка. Отсюда сразу возникает логичная гипотеза, что неограниченная социосексуальность должна быть связана с относительно быстрой стратегией истории жизни и большим числом детей, особенно у мужчин. Однако это общее ожидание содержит по меньшей мере четыре различимых эмпирических предположения: (1) социосексуальность входит в более широкий комплекс признаков стратегии истории жизни; (2) ориентация на краткосрочные отношения связана с большим реализованным числом детей; (3) связи, наблюдаемые между странами, имеют то же направление на индивидуальном уровне; (4) связь между сексуальным поведением и воспроизводством сохраняется в современных обществах, несмотря на институциональное разделение сексуальности, брака и деторождения. У человека между сексуальным поведением и рождением детей располагаются брачные и гендерные нормы, формирование и устойчивость союза, возраст начала деторождения, родственная поддержка и доступность контрацепции. Поэтому большее число партнёров без ориентации на долгосрочные отношения может указывать на более выраженное краткосрочные брачные усилия, но не обязательно приводит к большему числу детей. Для женщин потенциальный репродуктивный выигрыш от увеличения числа партнёров дополнительно ограничен беременностью, лактацией и минимально возможными интервалами между рождениями. Мы проверили это на аналитической выборке из более чем 80 тыс. гетеросексуальных мужчин и женщин, проживавших в 92 странах. Многоуровневые модели позволили разделить: (1) индивидуальное отклонение социосексуальности от среднего уровня в своей стране; (2) средний уровень социосексуальности среди участников каждой страны; (3) страновой демографический режим, представленный индексом относительно быстрой стратегии истории жизни. Этот индекс был построен из суммарного коэффициента рождаемости, числа рождений у женщин 15–19 лет на тысячу женщин соответствующего возраста и смертности до 40 лет. Чтобы оценить эти модели мой компьютер беспрерывно считал несколько дней... Внутри стран более социосексуально неограниченные люди в среднем имели меньше детей. Связь обнаруживалась для установок и желания случайного секса, числа партнёров, с которыми участники не стремились строить долгосрочные отношения, и общего показателя социосексуальности. У женщин она была сильнее, чем у мужчин. На межстрановом уровне результаты различались. Средний уровень установок и желания случайного секса среди участников страны не был связан с числом детей. Напротив, в странах, где участники в среднем сообщали о большем числе сексуальных партнёров, с которыми они не стремились строить долгосрочные отношения, число детей было несколько выше. Таким образом, именно поведенческий показатель имел отрицательную связь с числом детей внутри стран и положительную — между странами. Отдельная устойчивая ассоциация была обнаружена для демографического режима. В странах с относительно более быстрой стратегией истории жизни участники в среднем имели больше детей. Этот контекст также менял внутристрановую связь между числом партнёров без ориентации на долгосрочные отношения и числом детей: в более "медленных" обществах она была более выраженно отрицательной, а в более "быстрых" ослабевала, особенно у мужчин, хотя в среднем не становилась положительной. У мужчин в наиболее "быстрых" странах эта связь приближалась к нулю, но не становилась положительной. Более "быстрые" страны первоначально характеризовались более ограниченной социосексуальностью, что противоречило прямому теоретическому ожиданию. Однако этот результат исчезал после учёта богатства, образования, гендерного равенства и интенсивности родственных институтов. Следовательно, после учёта этих характеристик данные не обнаружили независимой остаточной связи между демографическим режимом страны и средним уровнем социосексуальности. Это согласуется с предположением, что выражение социосексуальности зависит от институтов, регулирующих допустимость краткосрочных связей, распределение их издержек между мужчинами и женщинами и сопряжённость сексуального поведения с браком и деторождением. Если грубо и совсем коротко: больше краткосрочных партнёров ≠ больше детей. Внутри одной страны люди с более неограниченной социосексуальностью в среднем имели меньше детей, особенно женщины. При этом в странах с более ранней и высокой рождаемостью люди в целом имели больше детей, а отрицательная связь между краткосрочными отношениями и числом детей была слабее. Полученные результаты не исключают социосексуальность из круга признаков, связанных со стратегией истории жизни. Однако индивидуальная социосексуальность, её средний уровень среди участников страны и демографическая стратегия населения не являются взаимозаменяемыми показателями одного и того же континуума: отношения между ними зависят от уровня анализа и могут различаться по направлению. Социосексуальность следует рассматривать как элемент многоуровневого механизма, в котором связь индивидуальных склонностей с числом детей зависит от пола, траектории формирования и устойчивости партнёрства и конкретной социальной среды.